Вторая жизнь. Книга первая

      Утро выходного дня выдалось прекрасным.       Роберт Лазен считал рассвет верным спутником пытливого ума учёного: утренняя заря во все времена вдохновляла на гениальные идеи и великие свершения. Лучи солнца, одухотворяя пробудившийся разум свежестью росы и прохладным ветерком, проникали в каждый уголок сознания, наполняя его бодростью и трепетным предвкушением нового дня. Именно так он описал бы свои ощущения, стоя у раскрытого окна и вдыхая аромат опавшей листвы.       Роберта Лазен, сидя за туалетным столиком и расчёсывая медные локоны, разделяла мнение мужа. Для неё утро было лучшим способом перезагрузить разум и взглянуть на жизнь по-новому. Она верила, что каждый день заканчивался глубоким сном и начинался с восходом солнца, а все пережитые эмоции оставались в прошлом, не имея ничего общего с грядущим.       Эта философия породила одну из её привычек: Роберта никогда не торопилась с выводами. Чтобы не вводить себя в заблуждение, женщина придерживалась правила перерыва на сонный час. Именно после подобной практики мысли вставали на место, и жить становилось чуточку легче.       Возможно, именно взаимная любовь к утренней заре помогала Роберту и Роберте сохранять гармонию в отношениях, ничуть не уступавшей в идиллии Себастьяну и Кристине. За двадцать лет совместной жизни Лазены не раз сталкивались с испытаниями, подвергавшими их любовь мучительным сомнениям, а верность — сладкому искушению. Но сколько бы ссор ни было на их пути, они знали: с рассветом на смену негативу придет желание обсудить проблему, а на место проблемы — компромисс.       Дорога к счастливым отношениям никогда не бывает простой. Идеальный союз требует титанического труда от обоих. К счастью, есть способы облегчить этот путь, сохранив нервы и силы.       Но, как показывает практика, не каждый готов прибегнуть к помощи разума. И причины такого выбора порой не подвластны даже самым мудрым.       — Ничего глупее в жизни не видел, — пробормотал Роберт, вертя в пальцах медный лист. — И долго они ещё будут избегать друг друга?       — Ты о мистере Вузе и миссис Тодд? — Роберта собирала волосы в пучок, держа в зубах серебряные шпильки.       — О них самых, — вздохнул он, глядя в зеркало. — Ходят поодиночке, делают вид, что не замечают друг друга, а если случайно оказываются в одной комнате — тут же уходят, будто так и надо. Помнишь, как миссис Тодд вместо того, чтобы попросить мистера Вуза, сидевшего рядом с сахарницей, передать ей сахар, обратилась ко мне? А я был на другом конце стола! Конечно, я выполнил её просьбу, но ситуация вышла нелепой. Даже Сандфорд и Марго помирились быстрее... — Он сделал паузу. — Хотя, что с них взять? Они же машины — должны решать проблемы быстро.       — Думаю, дело не в этом, — поймав его взгляд, ответила Роберта. — Несмотря на происхождение, чужестранцы подвержены эмоциям, источник которых, вероятно, в их ядре. Так что от нас они отличаются не больше, чем мы от приматов, — закрепив последнюю шпильку, она осмотрела причёску. — Неужели ты не видел, как они мирились? Сандфорд ходил за Марго по пятам, каждую секунду доказывая, что верен только ей. Их парочка будто сошла со страниц дешёвого романa.       Роберт усмехнулся, но одна мысль не давала покоя: почему роботы, казалось бы, холодные машины, способны на такие страстные проявления чувств?       — Каждый раз поражаюсь гениальности его изобретений, — вернулся он к листу, рассматривая прожилки. Центральная жилка, словно ствол дерева, расходилась на бесчисленные ветви, уходящие в мякоть. Под лучами солнца лист напоминал миниатюрную вселенную, пронизанную миллионами звёзд. — Интересно… Если кто-то создал их, подобных нам, то кто создал нас, подобных им?       — К сожалению, нам не суждено встретить жителей далекой Гидры и получить ответы на все тайны Вселенной, дорогой, — встав, Роберта подошла к окну. Ветер играл выбившимися прядями цвета меди, а солнце золотило её веснушки. — Кстати, о других мирах. Что будем делать с теми тремя девушками?       — А, ты о них, — Роберт отвлекся от размышлений. — Мне польстило, что представители цивилизации, опережающей Имералию на столетия, заинтересовались нами. Конечно, я готов их принять. Это полезный контакт и обмен опытом, — он улыбнулся. — Глория, Габриэль и Брианна… Гости из Иднинаты, мира будущего.       — Спешу разочаровать: заинтересовались они не нами, а чужеземцами, — сухо заметила Роберта.       — Уверен, я смогу заинтересовать их не хуже куска металла. Моё обаяние ещё никто не осилил, — его самодовольная улыбка вызвала лишь презрительный смешок. — Смейся, пока можешь. Я-то знаю, как ты умеешь ревновать.       Но вдруг нечто тугое резким движением перекрыло Роберту доступ к кислороду. Подаренный ему когда-то на День Рождения шёлковый зелёный галстук в одно мгновение превратился в мёртвую петлю в руках беспощадной Роберты. Ловко приблизив к себе лицо мужа, выражающее удивление и испуг, она грубо накрыла своими пухлыми губами его, оставляя на них еле заметный след от помады персикового цвета. Будучи шокированным, Роберт не чувствовал ни одной из своих конечностей и всецело отдавал своё создание чарам любимой ему женщины. Впрочем, спустя мгновение обстановка изменилась: сколько бы Роберта ни была строга и жестока, длительный контроль над эмоциями никогда не был ей подвластен. Задыхаясь от возбуждения, она почувствовала, как ноги стали ватными, а руки охватила предательская дрожь. Ласково убирая с галстука её ладони, Роберт с большим удовольствием взял ситуацию в свои руки и прижал к себе пылающее от желания тело Роберты. Покрывая горячими поцелуями обсыпанные яркими веснушками бледную шею и упругую грудь, он совсем не заметил, как серебряные шпильки одна за другой оказались на полу, а от шёлкового халата не осталось и следа. Забывшись в безмерной любви, творения временной петли, подобно повелителям времени, эгоистично заставили его повиноваться их желаниям и бесконечно застыть в необъятном пространстве.       Сколько бы лет они ни были вместе, Лазены находили друг друга удивительными. Близнецы, рождённые одинаковыми, со временем обретали индивидуальность, и Роберт с Робертой не были исключением. Если он был хитёр и обаятелен, то она — холодна и сдержанна. Это противоречие десятилетиями интриговало не только их самих, но и жителей Имералии.       Впрочем, в их отношениях наблюдалась и другая зависимость: если явление абсолютной идентичности ведёт к абсолютному различию, стремясь вырваться и показать свое истинное "я", то и абсолютное различие находит свой покой в абсолютной идентичности. Выступая в роли энтропии, холодная беспощадность и одержимость наукой сдерживали нарастающий хаос в умах учёных и возвращали их из мира рассеянных и далёких звёзд в реалии существования и внимания друг друга. Роберт и Роберта находили явление их пребывания во Вселенной как нечто уникальное и идеальное. Друг для друга они были подобны прочитанной сотни раз любимой книге, концовка которой при каждом прочтении менялась.

***

"You were like starlight, just like starshine

Casting down on me

When the light would go down and the darkness was found

You would shine hope to me"

      Под дуновением лёгкого ветерка, в медленном вальсе кружились алые листья, падая на изумрудную траву, словно яркие звёзды, и покрывали её бескрайними багровыми дюнами. Порой Сандфорду казалось, будто он и не покидал родной дом. Погружённый в объятия алого Рэдхрада, сливаясь со своим новым инструментом, он отдавался вдохновению и осеннему теплу. Ловко зажимая аккорды на черной гитаре, идеально попадая в такт, он наполнял чарующим голосом королевский сад, благоухающий белыми розами. Гармония мелодии и песни поражала выверенностью и лёгкостью, доступной лишь музыкальному гению. Впрочем, это было неудивительно — Сандфорд был роботом, подчинённым безупречной программе: ему покорялись произведения любых эпох и сложности.       Но Сирена, сидевшая рядом и слушавшая его песню, думала иначе. Прежде всего, она видела перед собой высокого робота с прекрасными, как ей казалось, внешними данными, облачённого в гибкий металл, матово отражающий окружение. Однако чем богаче играли осенние краски на его холодной коже, тем живее казалось ей его существо. Глядя в изумрудные роботизированные глаза, она замечала лишь тепло и искреннюю любовь к жизни. И одним из проявлений этой любви была музыка — всеобъемлющий язык чувств и души.       — Твоя игра на гитаре великолепна, Сандфорд, — её ласковая улыбка тронула его до глубины сердца. — А голос… наверное, в твоем мире девушки толпами бегали за тобой.       — Вовсе нет, — скромно ответил он. — Первым роботом, созданным по засекреченной разработке, была Марго. Увы, будучи прототипом, она имела множество проблем: сбои, перепады напряжения — все это осложняет её жизнь и сейчас. Забросив идею реконструировать прототип, наш создатель направил все силы на исправление ошибок, и спустя три месяца был создан я. До моего прихода Марго страдала от одиночества, чувствовала себя никому не нужной сломанной игрушкой… — Он сделал паузу, улыбаясь воспоминаниям. — Когда она впервые увидела меня, то даже разговаривать со мной не хотела — мол, я слишком идеален и всеми любим. Но её душа, пропитанная болью и самобичеванием, привлекла меня с первого взгляда, — он заглянул в изумрудные глаза Сирены, словно ища в них отклик: не зря ведь говорят, что глаза — зеркало души. — Тогда я сказал себе: "Сандфорд, ты обязан добиться её любви и всегда быть рядом". Наш путь был нелёгким, да и ссоримся мы почти каждый день, но я люблю её и, во что бы то ни стало, сдержу свое обещание.       — Извини за грубый вопрос, но… ты жертвуешь собой ради неё? Или тебе нравится бескорыстно делать других счастливыми?       К её удивлению, Сандфорд не сразу нашелся с ответом. Он смотрел на белые розы, пробивающиеся сквозь багровую листву, и молча обдумывал её слова.       — Я… не знаю, миссис Тодд, — задумчиво сдвинул он густые брови. Сирене снова бросились в глаза его острые скулы, худое лицо и чувственные тонкие губы. — А что значит "жертвовать собой ради кого-то"?       — Когда мы сильно любим, то порой не замечаем, как самозабвенно тонем в бушующем море страсти. Нас накрывает волнами — то счастья, то горя, то радости, то злости. И, желая стать ближе, получить больше, а может, помириться, мы начинаем жертвовать своими интересами, комфортом, чувствами… иногда даже здоровьем. — Сердце Сирены внезапно сжалось от острой боли, и она замолчала.       Сандфорд продолжал смотреть на неё, замечая, как её глаза постепенно заволакивает влажная пелена.       — Так поступать… нормально?       — Вообще-то, нет, — Сирена поспешно смахнула слёзы. — Даже если кто-то жертвует чем-то ради любимого, важно ценить это и не допускать повторения. — С каждым словом голос становился тише, а голубые слёзы капали на платье.       Внезапно холодные пальцы коснулись её щеки, и Сирена посмотрела на Сандфорда. В очередной раз она поймала себя на мысли, что роботом назвать это чудное создание довольно сложно.       — Я уверен, что люблю Марго всем сердцем и не причиняю себе вреда своими поступками, — он не отводил взгляда. — Если Вы вините себя в том, что не цените принесённые ради Вас жертвы, то ещё не поздно всё исправить, верно?       Его добрая улыбка тронула Сирену до глубины души, и вместо музыки сад наполнился горькими рыданиями.

***

      На фоне бескрайних звёзд осеннее солнце медленно клонилось к горизонту, прощаясь с жителями планеты еще на одну волшебную ночь. Его янтарные лучи озаряли пустые коридоры королевского дворца, а медленные шаги Слендера отдавались одиноким эхом — его высокая фигура отбрасывала вдаль длинную, почти зловещую тень.       Всего пару дней назад эти вечерние прогулки были совсем другими. Тогда они сопровождались её звонким смехом, весёлыми рассказами о новых экспериментах в королевской лаборатории или восторженными описаниями медных листьев, которыми была завалена их комната. Как бы он ни пытался отрицать, её голос, сиреневые волосы, беспечная наивность и способность радоваться глупостям имели над ним невероятную власть.       Слендер понимал: он тосковал по Сирене.       Но был ли в этом смысл?       Этот вопрос мучил его каждую минуту. В бесконечных внутренних дебатах — "Стоит ли оставаться с ней?" — он метался между тёплыми воспоминаниями и горькой обидой, между искренней любовью и упрямой гордостью. Его бесило, как легко она принимала его жертвы, словно они были чем-то само собой разумеющимся.       — "Она уверена, что ради неё я вычеркну половину населения планеты и выдержу любые пытки, какими бы жестокими они ни были", — думал он, шагая все быстрее. — "Но где же её любовь в ответ? Она рыдает, винит себя… а потом снова бросается навстречу опасности. И кому разгребать последствия? Конечно же, её верному псу, который будет бегать за ней и закрывать собой от любой беды!".       Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.       — "Но я ведь и правда хочу её защищать… Хочу исполнять каждое её желание…"       Он резко остановился.       — "Чувствую себя глупым мальчишкой! Что, Слендер, тебе нужно признание? Хочешь, чтобы кто-то оценил твои жертвы?.. Мечтать не вредно".       Внезапно его мысли прервал тихий, печальный голос, разливающийся по коридорам:

"I can see I'm not alone, not alone

Not alone

You were standing there all along, all along.

Faces in the distance reaching out

I am not alone

I am not alone

I can see I'm not alone

You can see you're not alone

We can see we're not alone… anymore"

      Женский голос доносился сверху, из вентиляции. Слендер поднялся в одну из башен и, достигнув самой высокой точки дворца, замер в удивлении: на краю чердака сидела Марго, уставившись в пустоту перед собой.       Он всегда считал чужеземцев не более чем консервными банками, но сейчас перед ним был робот, изнурённый одиночеством и тоской. И самое страшное — в ней он увидел собственное отражение.       — Тебя слышно на весь дворец, — холодно бросил он, садясь на пыльный стол.       — Что тебе нужно, нахальное существо? — Марго даже не повернулась. — Исчезни.       — Почему ты здесь? Вы же помирились с Сандфордом, разве нет? — Продолжил Слендер, игнорируя её тон.       — Спроси у своей подружки. Сидели сегодня в саду, а он ей слезы вытирал, — её лицо исказила гримаса. — Какого черта, ты не скажешь?!       Она резко обернулась, ожидая ответной злости, но вместо этого увидела, как Слендер стиснул кулаки до крови.       Марго опешила, мгновенно забыв о своей обиде. В панике она сорвала с одежды — воздушного арабского наряда — лоскут прозрачной ткани и судорожно принялась обматывать его окровавленные руки.       — Ты в порядке?! Голова не кружится?! — Она схватила его за лицо, впиваясь лазурным взглядом в его синие глаза. — Тебе нужен лазарет!       Слендер смотрел на неё, на это мерцающее сияние в её взгляде, и вдруг осознал:       — "Нет, она не просто кусок металла. И даже не робот. Она… нечто большее".       Пока багровые пятна застывали на персиковой ткани, Слендер и Марго молча сидели в тёмном пыльном чердаке, освещаемые сиянием далёких звезд.