Вторая жизнь. Книга первая

      За окном звёздный небосвод слабо окрашивался блестящим янтарём. Бордовые шторы с цветочной вышивкой едва колыхались под дуновением утреннего ветра. Деревянные белые окна — она давно разрисовала их причудливыми узорами розового цвета — обрамляли ледяные стёкла с написанной морозной кистью картиной. Подоконник вдоль и поперёк был устлан вещами: книги по сольфеджио, истории Страны Чудес и многочисленные толстые романы, в которых автор человеческого происхождения, известный под именем Бастер Вулф, особое внимание уделял самопознанию и анализу чувств — будто мысленная жвачка, он страницами смаковал неоднозначные судьбы и поступки существ. Рядом с высокой стопкой книг лежали нотные тетради. В отличие от Элис, которая любила ярко украшать свои предметы, в её вещах наблюдался особый порядок: внешность пугала холодом и педантичностью, а внутреннее составляющее пылало сдержанными страстью, красотой и эмоциями. Слева от чёрных, потрёпанных трудоёмкой работой нотных тетрадей стоял горшок с милым суккулентом, похожим на радужный камень. Она любила цветы, но, бывало, погрузившись с головой в учёбу и занятия по скрипке, забывала о маленьком собрате, уныло и одиноко вянувшем на прохладном подоконнике. Поэтому выбор пал на более стойкий экземпляр. Подобно ей, он мог стерпеть любые невзгоды. И только высшим созданиям известно, что творилось в их душах за долгое время созревания.       Стены, пронизанные воздушными каналами, дышали теплом от подвальной печи и согревали весь дом. Комната бережно хранила это тепло, заботясь о ней и воспитывая в ней неповторимую личность. Только комнате было позволено видеть её радостную улыбку, когда после десятка попыток наконец удавалась сложная партия прекрасной арии. Только комната лицезрела её горькие голубые слёзы из-за неудач, грустных историй и насмешек глупых одноклассников. Её внешность могла похвастаться поистине уникальными чертами, которыми ученики, к сожалению, наслаждались иным образом. Из-за пухлой нижней губы над ней подтрунивали: "вечная обижуля". За выразительные миндалевидные глаза её называли "узкоглазой". Овальное лицо с шелковистыми пухлыми щеками — "лошадиная морда". А прямой, аккуратный нос с круглым кончиком — "грустный баклажан". Что касалось чёрных волос с фиолетовыми концами, данных природой, "без краски здесь явно не обошлось" — говорили многие. И только комната видела её душевные порывы: как она подолгу смотрела в окно, изливала накопившуюся боль в печальной скрипке и часами читала романтические истории, укутавшись в тёплое одеяло, крепко обнимая подаренную в детстве куклу и мечтая о счастливой сказочной любви.       Она сидела на кровати и задумчиво смотрела в окно на снежные хлопья. Мягкое покрывало и подушки манили лечь обратно и забыться в долгом сне. Но часы показывали семь утра, а это значило, что пора идти в школу. Натягивая тёплые колготки, она хмурилась и мысленно жаловалась на холод за окном. Встав с кровати, девушка подошла к напольному зеркалу. Лицо, в котором она едва находила что-то симпатичное, её не радовало, зато фигура — единственное во внешности, по её мнению, заслуживающее гордости. Она любила свою бледную кожу, покрытую изящными узорами. Малиновая кровь вызывала ассоциации с чем-то волшебным и благородным. Небольшие бёдра и грудь находили отклик в аристократичности, а естественная худоба рождала странную мысль о самопожертвовании. Временами она голодала и занималась активной физической нагрузкой. Неожиданно, но ощущение истощения и одновременно здоровой крепости представало удовольствием, создающим из неё скромную, изящную красавицу.       Вдоволь налюбовавшись собой, она достала из комода розовый кружевной бюстгальтер, собралась надеть, но вдруг остановилась. Робко рассматривая нижнее белье, она перевела взгляд на зеркало, а точнее — на свою красивую грудь. Глаза скользили по формам, по розовым соскам. Она видела в себе девушку, желанную для мужского внимания, и ни разу не сомневалась, что однажды её тела коснутся чужие пальцы, что однажды эта грудь будет усыпана пылкими поцелуями. Бледные щёки покрылись румянцем. Она вспоминала прелестных одноклассниц, за которыми ухаживали парни. В голове гулом разносились их перешёптывания, смех и подозрительные вздохи. А однажды, сидя в кабинке школьного туалета, она слышала все нюансы и откровения, сопровождаемые подростковой страстью... Девушка была уверена, что придёт время и любовь станет явью, но не уставала спрашивать себя: "Неужели когда-то и мне придётся это пережить? Отдаться в чьи-то объятия и насладиться чьей-то любовью? Останется ли моё сердце целым?". Подобные вопросы окрашивали её разум приятными оттенками розового. Фантазии успокаивали, заставляя девичье сердце томиться от неизведанной любви. "Мечтать приятнее, чем сталкиваться с жестокой реальностью", — шептало подсознание.       Впрочем, время шло. Надев бюстгальтер, она подошла к гардеробу и достала заранее подготовленную, идеально выглаженную школьную форму — чёрный костюм, пиджак с брюками, и строгую розовую рубашку в горошек. Аккуратно одеваясь и застёгивая все пуговицы, она видела в себе одновременно черты отца и матери. Ей всегда нравились ухоженные мужчины, отдающие предпочтение вечной классике. Каждый день она видела отца, одетого в чёрный или тёмно-синий костюм, вкусно пахнущий и без единой складки, и белую или дымчатого цвета хлопковую рубашку. На шее изредка красовался педантично затянутый галстук, из обуви он выбирал тёмные, до блеска вычищенные туфли. Она находила его образ привлекательным — несомненно, лучшим, что ей доводилось видеть в своей короткой жизни. Девушка стремилась походить на отца не только внешне, но и внутренне: строгая дисциплина в учёбе, музицировании, сне и увлечениях, идеальный внешний вид и ухоженность, планирование событий наперёд, а самое главное — хладнокровие и отстранённость. Многие ученики потому и глумились над ней — она не любила заводить дружбу и всегда оставалась в стороне. Тем не менее, девушка не считала отношения между существами важным составляющим своей жизни. Она была глубоко уверена, что сможет прожить одна, в окружении лишь близких и семьи.       Однако, если от отца она взяла дисциплину, силу и трезвый ум, то от матери ей достались чувственное сердце и душа невероятной глубины, что стремилась познать весь спектр эмоций и нюансов во взаимоотношениях между существами. Она честно признавалась себе: сочетать внутри сурового отца и экспрессивную мать — крайне тяжело. Внешне их дочь отталкивала от себя каждого, кто пытался познакомиться, показывая исключительно совершенную версию себя, закалённую самовоспитанием и надменностью. А внутри стремилась понять окружающих, мечтала о принце на белом коне и, будучи натасканной самой Элис, играла на скрипке непревзойдённые арии, полные страсти и противоречий. Потакая той, материнской части, что досталась ей по наследству, она разрисовала окно, зачитывалась романами о любви, носила ту розовую рубашку в чёрный горошек. А иногда, тайком, в тишине своей тёмной комнаты, она поддавалась томному любопытству — тому, что заставляет каждого из нас задавать смущающие вопросы, преступать черту приличия, которую мы сами же провели, и, не торопясь, изучать собственное тело...       Она закончила одеваться. Подойдя к туалетному столику, заставленному аккуратно разложенной косметикой, семейными фотографиями и открытками от друзей и родителей, девушка взяла расчёску и собрала чёрные волосы в опрятный пучок, зафиксировав его тёмными шпильками. Она любила оставлять по бокам локоны, чтобы они мило обрамляли её прелестное личико. Затем девушка достала из шкатулки две продолговатых прямоугольных заколки белого цвета и поддела ими волосы с правой стороны. Некогда подаренные Элис, заколки были дороги её сердцу. Нарисовала ровные небольшие стрелки, легко нанесла на ресницы чёрную тушь, провела по губам розовым блеском. Посмотрев ещё раз на себя в зеркало, она решила, что туалет завершён.       Внезапно послышался голос отца, он доносился с лестницы:       — Джульетта, ты готова? Нам скоро выходить.       — Да, пап! Минутку!       — Мы ждём тебя на кухне.       Послышались удаляющиеся шаги отца. Тяжело вздохнув и глянув на себя в последний раз, она положила учебники и нотную тетрадь в сумку-чемоданчик, взяла футляр с лежащей внутри скрипкой и вышла из любимой комнаты.       Девушка медленно спускалась. Из кухни тянулся аромат свежеиспечённых тостов, жареных яиц с беконом и терпкого кофе. Джульетта всем сердцем любила проводить утро за завтраком с родителями. Особенно ей нравились приготовленные мамой тосты и глазунья. А папа всегда делал ей вкусный кофе со сливками и сиропом из ягод малинового цвета — местные лакомства, которые в народе прозвали "пурлапур". Девушка предвкушала счастливый день.       Однако улыбка, с которой она шла до кухни, мгновенно испарилась, как только она туда зашла. Делая вид уставшей от жизни персоны, девушка казалась унылой и, как всегда, всем недовольной:       — Доброе утро, мам, пап...       — Доброе утро, Джульетта.       — Доброе утро, милая! Садись, всё уже готово. Возможно, даже немного остыло, — Сирена светилась бодростью, а улыбка была поистине заразной. Занятая приготовлениями и утренней рутиной, она резво бегала по маленькой уютной кухне в фартуке с лягушками.       — Спасибо...       Девушка скромно села за круглый стол, покрытый ажурной скатертью. Перед ней стояла тарелка с аппетитной глазуньей, сверху которой искусно были выложены ломтики бекона — они складывались в милого котёнка. Тосты, разрезанные треугольниками и расположенные по бокам яичницы, играли роль ушек. По краю тарелки лежали маленькие кусочки томата и свежая зелень. Сирена постаралась от всей души, ведь знала, насколько Джульетта не любила рано вставать и вредничала по утрам. Однако она не понимала, что поведение дочери было основано лишь на желании казаться отчуждённой и холодной, а не на нелюбви к раннему утру или усталости. Джульетта тяжело вздохнула, подперла рукой щёку и без особого энтузиазма принялась за еду.       — Приятного аппетита.       — И тебе, пап, — скучающе ковыряясь в тарелке, сказала она.       Слендер сидел напротив, читая газету и распивая крепкий кофе — мужчина предпочитал пить его без добавок. На тарелке лежали недоеденные тосты с воздушным кремом, главным ингредиентом которого являлось молочко из блестящих шишек, и свежая черника. Несмотря на многократные упрёки со стороны Сирены, которая ела утром так много, будто следующий приём пищи ожидался глубоким вечером, Слендер придерживался лёгкого завтрака.       Однако его внимание завлекли далеко не новости о научных выставках Глории, концертах Сандфорда или выступлениях Кристины. Рассматривая свою дочь, которая ловко избегала его взгляда — по крайней мере, она думала, что у неё это прекрасно получалось, — Слендер снова углубился в ежедневные размышления о её взрослении и будущем. Он привык к её закрытости и холоду. В отличие от Сирены, которой приходилось напрягать всю свою эмпатию, чтобы догадаться о настроении дочери по мимике и жестам, мужчина прекрасно чувствовал всё, что было спрятано внутри её невинной души. При этом его разум явно волновало подобное стечение обстоятельств. Сирена принимала дочь всем сердцем: даже истерики и резкие перемены в настроении не вызывали в ней злости, осуждения или раздражения — девушка списывала её поведение на возраст и формирование личности. Вспоминая себя в детстве, размышляя об изменениях, что коснулись характера Слендера, и думая о своём дяде Шляпнике, который в молодости славился дурным нравом, Сирена была уверена, что и Джульетте предстоял долгий путь поиска себя и обретения внутренней стабильности. Девушка даже не предпринимала попыток разговора по душам, так как предполагала, что дочь не ушла далеко от её привычек и эмоционального профиля, а сама она помнила, как любила в детстве уединяться в Подземельях или Шёлковых Долинах, лишь бы никто не видел и не трогал.       Слендер же придерживался иного подхода в воспитании. Телепатия была его важным козырем. Применял он её и по отношению к Джульетте — если Сирена старалась утешить дочь, затем оставить в покое, то Слендер шёл до конца и стремился опустошить переполненный волнениями сосуд, выслушивая лихорадочное подсознание до последней капли. Несмотря на эффективность его методов, Джульетта из раза в раз протестовала, закрывалась и временами говорила жестокие вещи. Тем не менее, каждый сеанс заканчивался тёплыми объятиями и потоком выплаканных слёз. После подобных разговоров неизменно следовали недовольная смущённая гримаса и просьбы сохранить всё в тайне. А на следующий день Джульетта вела себя как ни в чём не бывало.       Перебирая давние воспоминания, Слендер разглядывал дочь и вновь переживал забытые волнения. Он восхищался её внутренним миром и сложным характером. Действительно, борьба двух зол в её молодом создании — хладнокровия и эмоциональности — заставляла его родительское сердце пребывать в постоянном напряжении. Но существовал и иного рода фактор, к которому Слендер оставался неравнодушен, а именно — красота Джульетты. Даже если она строго оценивала свою внешность, сидела на изнурительных диетах и отталкивала от себя любого, кто посмел с ней заговорить, мужчина ясно осознавал, что однажды его дочь влюбится и заведёт отношения. Казалось бы, что в этом плохого? Однако, как настоящий отец, Слендер со всей серьёзностью относился к будущему партнёру Джульетты. Рядом с ней должен быть только тот, кто заслужит его доверие и уважение. А если какой-нибудь вольный мальчуган посмеет разбить сердце его малышки, то — монстр готов был поклясться — на деревьях появится новое объявление о пропаже.       Подобные мысли заметно испортили ему настроение. Он перевёл хмурый взгляд на газету и старался отвлечься от пылкой ревности, что заполонила его сердца и о которой могла догадываться только Сирена. Последняя, кстати, уже давно присоединилась к завтраку, удобно устроившись за столом. Она оживлённо лепетала что-то о новых талантливых учениках, подготовке к промежуточному просмотру и планах встретиться с милым Сандфордом.       Джульетта, уловив имя дорогого её душе друга и вспомнив о неизвестной никому, кроме неё и подруги, договорённости, отвлеклась от завтрака и обратилась к родителям. Внешне она оставалась такой же безрадостной:       — Мам, прости, что перебиваю, — она дождалась, пока Слендер и Сирена посмотрят на неё. — А можно сегодня после занятий к нам придет Элис?       — Конечно, милая! Без вопросов! Я где-то через два часа зайду домой ненадолго. Как раз по дороге куплю вам твои любимые пирожные с белым шоколадом и пурлапуром.       — Спасибо, мам, — Джульетта хмуро свела бровки, однако все понимали, что за реакцией стояло милое смущение.       Впрочем, в голове девушки таилось и другое намерение, заставившее её щёки слегка покрыться румянцем, а сердце затрепетать от предвкушения. Она неосознанно закусила губу. Если Сирена ничего не заметила и продолжила наслаждаться завтраком, то Слендер заподозрил неладное. Он поспешил развеять тёплую атмосферу своим строгим вопросом:       — Придёт только Элис?       От разного рода мыслей не осталось и следа. Во взгляде девушки читались нескрываемые недовольство и возмущение:       — Ну а кто ещё, пап? Из друзей, близких мне по возрасту, кроме неё и Давида, у меня никого нет.       Она замолчала. Но вдруг её голову посетила мысль. Джульетта была уверена, что раскрыла причину настороженности отца, и надменно усмехнулась:       — Или что, ты думаешь, я позову Давида? — Заметив, как отец нахмурился и на секунду отвёл взгляд, она перестала улыбаться и теперь лишь грозно смотрела на него. — То есть мне настолько нечем заняться, что при каждом удобном случае я буду водить мальчиков домой и развлекаться с ними? Так ты считаешь?! Да этот зануда даже не в моём вкусе!       — Джульетта!.. — Слендер хотел возразить, почувствовав за слоями бушующей агрессии толику обмана.       Впрочем, его перебила Сирена:       — Милая, пожалуйста, не злись на папу. Уверена, он ничего такого о тебе не думает, — она постаралась радостно улыбнуться. — А вообще — было бы славно встретиться с Давидом! В последний раз я видела его, когда ты только родилась. Приходил с родителями нас навестить. Если удастся сегодня пораньше освободиться, я буду рада поболтать с ним за чашкой чая. Так что и Давида зови, мы не против!       — И речи об этом быть не может! — Сирена вздрогнула всем телом от его внезапного напора. — Давид придёт сюда только тогда, когда мы все будем дома. И точка!       — Да я и не собиралась его звать, чёрт возьми! — Злилась Джульетта. — И вообще — даже если он придёт, то что в этом такого? Я не маленькая, чтобы водить домой мальчиков!       — Джульетта, я всё сказал! Раз ты собиралась пригласить Элис, пусть приходит только она! А Давид — исключительно в моём присутствии!       — Слендер... — Вмешалась недовольная его строгостью Сирена. — Пусть она приводит кого захочет. Это вообще-то и её дом.       — Вот именно! — Не унималась Джульетта.       — Вы меня плохо слышите? Говорю ещё раз — либо только Элис, либо вообще никого! Если хоть учую мужской запах, когда вернусь домой, — Слендер перевёл суровый взгляд на дочь, — ты будешь под домашним арестом, дорогая. И я самолично за всем прослежу!       — Ну, спасибо, папа! — Джульетта резко встала из-за стола. — Продолжай и дальше меня контролировать и ревновать ко всем подряд! Ведь я тогда вырасту благонравной и не буду тебя ненавидеть! — Она схватила сумку, футляр и направилась к входной двери.       — Джульетта, твоё поведение ужасно! — Слендер следом за ней встал из-за стола и стукнул кулаком по столу. Чашка с кофе пролилась на скатерть.       — Чья бы корова мычала! Сам себе что-то надумал, а в итоге виновата я! — Джульетта в порыве злости накинула на себя чёрное пальто, небрежно обвязала шею нежно-розовым шарфом. — Я не буду вечно маленькой дочуркой! Если ты не забыл, мне совсем скоро исполнится двадцать лет! Может, по человеческим меркам это мало, но по меркам стрегов — я уже взрослая! И могу делать, что захочу! — Обувшись, она резко открыла дверь. — Спасибо за испорченный завтрак, папа! Хорошего дня!       Дверь закрылась с оглушающим хлопком.       Слендер, тяжело вздохнув, сел обратно за стол и устало потёр переносицу. Сирена понимала, что он жалел о своих словах и поведении, поэтому не стала лишний раз читать очередные нотации. Вместо этого она взялась за тряпку и оттирала скатерть от едкого кофе. Затем убрала посуду в раковину и принялась её молча мыть.       В голове оглушающим гулом разносилось журчание воды. Мысли сплелись в кучу.       — Обязательно поговори с ней вечером, хорошо?       — Хорошо.

***

      Она знала ноты наизусть. Обволакивая бесформенную массу, наполненную тягучими трепетными ощущениями, тактом и размером, её разум превозносился до бесплотного высшего создания, коему не ведомы ни осознанность, ни приземлённое смятение, ни границы планетарного круговорота жизни и смерти. Он чувствовал энергию самой Вселенной и всецело вверял безграничной девичьей душе поводья звёздной колесницы. Струны скрипки, словно невидимые линии её существования и восприятия необъятного мира, судорожно, громогласно, тонко отзывались прикосновениям властного смычка. Она ничего не видела — глаза закрыты его большими внетелесными руками. Но тонкие белые пальцы, захлёбывающееся в малиновой крови сердце, переполненная блестящим ядовитым концентратом чувств эссенция — безжалостная, благословенная, великая муза, захватив её падшее хрупкое тело, словно марионетку, зарождала замечательную мелодию. Выливаясь из инструмента стонами страстного удовольствия под покровом глубокой ночи, радостным зимним вальсом в окружении бесконечного межпространственного потока времени, оглушающим горестным фальцетом, взывающим к Создателям, музыкальный эфир погружался в атомарный мир сна и мечтаний. Пропитал безжизненное стекло холодных окон обжигающими вибрациями. Оглушил тишину безлюдного холла. Отстранил смычок от чувственных струн. Её руки дрожали, а по бледным щекам потекли розовые слёзы. Она открыла изумрудные глаза и, наконец, вернулась в реальность.       Послышались воодушевлённые аплодисменты:       — Вау! Это было бомбически круто! У меня слов нет!       Девушка перевела мокрый взгляд на свою любимую подругу, по совместительству прекрасного преподавателя по скрипке. Джульетта с детства восхищалась яркой, независимой и харизматичной Элис. Несмотря на абсолютное различие во внешности, их внутреннее составляющее сливалось в чудесный резонанс. Будто духовные близнецы, они понимали друг друга с полувзгляда. Также, будучи белой вороной по жизни, Джульетта находила приятным и успокаивающим тот факт, что волосы обеих по удивительному совпадению сочетали чёрные и пурпурные оттенки.       Она смущённо улыбнулась ей:       — Спасибо, Элис. Но, очевидно, мне ещё работать и работать над выпускной композицией.       — Не переживай, любимая! Если твою музыку высоко оценивает такая профессиональная скрипачка как я, значит, и красный диплом у тебя уже в кармане! — Элис подошла к подруге. Заметив слёзы на её щеках, она поспешила их вытереть. — Ох, ну ты как всегда! Сентиментальности тебе явно не занимать.       — Да я... не стоит...       Джульетта поспешила увернуться от её прикосновений, однако Элис обладала настойчивым характером и поступала всегда так, как ей вздумается. Поддавшись заботе, девушка наслаждалась её тёплыми руками, обёрнутыми в чёрные потрёпанные митенки, с ярко-розовыми короткими ноготками. Элис же, любуясь уникальной красотой подруги, смотрела на неё доброй улыбкой, светящейся безграничным обожанием.       Впрочем, тяжело вздохнув, Джульетта грустно начала:       — Я благодарна тебе за поддержку и наставничество. Но моё мастерство далеко от идеала, а до твоего уровня мне и подавно не дотянуться. Твоя музыка... она вкусная, понимаешь? Яркая, насыщенная, ароматная. Как пурлапурный пунш, как клубничный джем, как вишнёвый щербет. А моя... что с неё взять? Похожа на безвкусную мешанину из противоречивых чувств.       Элис несколько секунд оценивающе проходилась взглядом по лицу Джульетты. И видела в этой скромной девушке старую себя — некогда такую же неуверенную, сдерживающую бурную энергию, ту самую, что когда-то питала жизнью холодное металлическое тело её отца, милого Сандфорда. С самого детства он учил дочь оставаться собой несмотря ни на что. Слушать своё сердце и смело смотреть страху в глаза. И только благодаря ему она смогла вырваться из собственных оков и показать Артленду всю красоту бунтарской скрипки. Сейчас же роль Сандфорда предстояло исполнить ей — преподавателю и знаменитой скрипачке по имени Элис Миело.       Почувствовав внезапный прилив нежности и привязанности, перемешанных с возмущением и странной озлобленностью, Элис пылко обняла удивлённую и сбитую с толку Джульетту:       — Как же я люблю тебя, Летти! И одновременно зла! Невероятно зла на тебя и на твои жестокие слова! Ведь ты абсолютно не хочешь понимать, насколько на самом деле умна и талантлива! И даже не вздумай спорить со мной!       — Элис, я...       — Не перебивай учителя! — Она крепче обхватила руками худое тельце подруги и положила голову на её плечо. — Я знаю тебя, Летти. Знаю, как кропотливо и ответственно ты подходишь к обучению. До какой степени придираешься к себе и с каким упорством оттачиваешь навыки. Как глубоко чувствуешь музыку и отдаёшь всецело себя ей. Но, любовь моя, ты не можешь вечно оценивать мир лишь собственными глазами! Порой наши же эмоции и стремления губят нас, мешают идти вперёд и трезво оценивать обстановку. Поэтому, пожалуйста, прислушайся ко мне. Прислушайся ко всем, кто долго знает тебя и твою прекрасную музыку.       — Я всегда вас слушаю, Элис...       — Летти! — Элис взяла подругу за обе щеки и строго посмотрела в её красивые глаза, в которых так узнавалась чувственная душа Сирены. — В кого ты такая упрямая? Нет бы молча выслушать, а она всё норовит поспорить.       — Я понимаю, о чём ты говоришь. Каждое ваше слово: от тебя, от родителей, от друзей — я ценю их. Но мне сложно поверить в вашу искренность, так как, сравнивая свою музыку и музыку поистине великих существ, я очередной раз ловлю себя на мысли, что не заслуживаю ваших слов...       — В этом и вся проблема, Летти. Естественно, никто из нас, даже самые талантливые существа, на которых мы равняемся, не идеальны. Как ты тянешься к ним, так и они стремятся к своим кумирам. Это ведь так очевидно! В этом мире нет самых-самых. Потолка для наших способностей вовсе не существует. И не кажется ли тебе тогда, что бессмысленно бежать за каким-то идеалом и подвергать сомнению хвалебные слова?       — Элис...       — Работать над собой всегда можно и нужно. И если твои старания замечают и ценят, значит, ты идёшь в правильном направлении. Научись, пожалуйста, доверять окружающим, милая. И тогда ты обретёшь уверенность в себе и смелость делиться своим творчеством.       — Спасибо, Элис, — Джульетту так сильно тронули слова подруги, что её глаза невольно накрыла пелена зелёных слёз.       Холл наполнился тишиной. Несколько секунд они стояли друг перед другом. Элис пригляделась к девушке и поспешила разрядить обстановку:       — А что значит зелёный цвет слёз?       — Ну... — Смутившись, Джульетта пришла в себя, выбралась из её объятий и вытерла глаза. — Слёзы становятся зелёными, когда чувство — нечто среднее между счастьем и грустью.       — Ага, а в прошлый раз слёзы были розового цвета, потому что... — Элис пыталась предположить, но в голову не приходило умных мыслей. — Почему?       — Кхм... ну, обычно розовый цвет говорит об удовольствии...       — Вот как, — она задумалась. — Зная твою чувственную натуру, думаю, что заплаканное от нетерпения и желания лицо выглядит довольно мило.       — Элис!       — Жалко, что повезёт его увидеть не мне, а Давиду...       — Элис!!!       Джульетта смущённо закрыла ей рот ладошками, Элис же упивалась её реакцией: ей с лёгкостью удавалось подтрунивать над подругой и выводить её на эмоции.       Вдруг вслед за раздавшимся стуком в дверь в музыкальный холл зашёл тот, при виде которого сердце Джульетты мгновенно затрепетало.       — Добрый день, Элис, Джульетта.       — Кто же к нам пожаловал! Неужели мой любимый братик! А мы как раз о тебе говорили.       — Да я слышал.       — "Что?!" — Глубоко внутри реагировала Джульетта. Однако внешне она выглядела холодной и незаинтересованной — Элис всегда восторгалась её способностью за долю секунды преображаться до неузнаваемости. — Неужели? И что же ты слышал?       — Шум да и только, — Давид неизменно реагировал на подобное поведение девушки тёплой улыбкой, от которой её сердце таяло.       — Ну-ну, так мы тебе и поверили, — хихикала Элис, собирая вещи. Далее она сменила тему: — Итак, мы все в сборе. Так что? Идём?       — Джульетта, ты спрашивала родителей? Они разрешили нам зайти в гости, пока их не будет дома?       — Если я не поднимала эту тему, значит, разрешили, ты так не думаешь?       — Действительно, в этом есть логика, — Давид оставался непоколебим. А оборона Джульетты с каждой его улыбкой рушилась на глазах.       — Значит, мы одеваемся и выходим, — улыбалась Элис, совершенно игнорируя поведение подруги. — Давид, подожди нас, пожалуйста, на улице.       — Хорошо. Только недолго, ладно?       — Я тебе сколько говорила, что девушек нельзя торопить?! Будешь ждать, сколько потребуется!       — Ладно-ладно, — с улыбкой сказал юноша и покинул музыкальный холл.       Убедившись, что Давид ушёл, Джульетта с облегчением выдохнула и предприняла тщетные попытки остудить горячие щёки холодными руками.       — Ну не волнуйся ты так, любимая. Если ты только при одном его виде сходишь с ума, то что будет в постели, а?       — Элис, пожалуйста, замолчи... — Она хмуро пошла за своими вещами, параллельно одеваясь. — Я уже не уверена, стоит ли всего эта дурацкая затея...       — Летти, прекрати паниковать. Всё будет чики-пуки, вот увидишь! Мы втроём пойдём к тебе домой, потом я сделаю вид, что у меня появились неожиданные дела, и оставлю вас вдвоём. Ты же не бросишь его и согласишься провести время в его компании. А дальше всё в его руках. Он толковый парень, так что не о чем переживать. И не забывай, кто его отец. Папа тот ещё романтик!       — Наверное, ты права... — Джульетта, уже готовая, подошла к подруге и сделала глубокий вдох. — Всё будет, как ты говоришь, "чики-пуки". Мы придём ко мне, выпьем чай, поговорим по душам, а затем... А затем будем страстно целоваться, пока губы не отвалятся, и заниматься всеми непотребствами, что взбредут нам в голову!       — Вот именно, подруга! Так держать!       — Какой стыд...

***

      — Спасибо за приглашение, Джульетта, — разутый Давид стоял в прихожей и снимал верхнюю одежду. — Приятно снова оказаться в вашем уютном доме. Столько чудесных воспоминаний всплывает в голове.       — Не стоит благодарностей, Давид. Тебе здесь всегда рады, — сухо ответила хмурая Джульетта, небрежно отдав юноше гостевые тапочки. — Вот, ходи в них.       Давид кивнул и послушно надел их. Юноша был спокойным, а его дружелюбие сводило Джульетту с ума. Тем не менее она старалась держать себя в руках и оставаться такой же хладнокровной и неприступной.       Они знали друг друга столько же, сколько Джульетта знакома с Элис. Однако если Сандфорд, Глория и их дочь могли насладиться добродушием и нежной улыбкой девушки, то Давид вечно оставался обделённым заботой и лаской. Зависимая от своего ледяного панциря, в который привыкла убегать при виде юноши, Джульетта не раз ранила его великодушное сердце жестокими словами и поступками. Она не приглашала его на свои концерты, скептически относилась к его достижениям в науке, отказывалась принимать любые комплименты. Впрочем, Давид давно привык к её особенному характеру, потому что видел девушку насквозь. Возможно, он не имел счастья получить драгоценный опыт отношений — свою первую любовь он подарил Сирене, влюблённой в другого мужчину. Оттого не мог научиться всем хитроумным уловкам и сложностям совместной жизни двух существ под названием "любовь". Тем не менее Джульетта, частично копия мамы, с первого дня знакомства сама того не осознавая раскрыла ему все прелести противоречия и их истоков. Маленькому ребёнку с неокрепшей психикой трудно контролировать эмоции, а их причина видна невооружённым глазом: будь то ревность к родителям, зависть мастерству Элис или обида на обзывательства одноклассников. Давиду же, как умному мальчику, оставалось лишь найти подход к милому созданию и, следуя за Элис, завоевать доверие осторожной Джульетты. Последняя, сколько бы книг ни читала и как бы ни разбиралась в сложности взаимоотношений между существами, специально закрывала глаза на правду и, продолжая осыпать холодными колкостями и равнодушием, верила, что Давид не сдастся и сумеет завоевать её девичье сердце.       Задумавшись, Джульетта не заметила, как вдруг юноша оказался совсем рядом. Они стояли в коридоре. В его серых глазах она могла прочитать многообразие самых разных чувств: от невинной доброты до верной любви. Последнее, конечно, казалось ей глупыми фантазиями её распухшего рассудка. Давид же прекрасно понимал, что испытывала девушка в данный момент. Подобно своей сестре, он наслаждался переливами её настроения и эмоциональной бурей, захватившей безгрешную душу.       Улыбаясь растерявшейся Джульетте, он первым нарушил неловкую тишину:       — Досадно, что Элис внезапно пришлось отлучиться по делам.       — Ушла и ушла, что такого? Если тебя это беспокоит, то дверь там.       — Всё в порядке, Джульетта. Я буду рад провести время с тобой. Выпьем чаю, почитаем книги, поговорим о будущем. Звучит довольно неплохо, что думаешь?       — Хватит говорить глупости, — взгляд её изумрудных глаз — был ли он наполнен раздражением или смущением — заставлял его сердце терпеть любые колкости.       — Согласен, бывает, могу сболтнуть чего глупого. Но, прошу, не злись на меня.       — Да ты постоянно несешь какой-то вздор!       В её душе поблескивал огонёк, однако, приятный смех юноши, раздавшийся после её реплики, заставил девушку сгореть от возмущения:       — Что смешного?!       Впрочем, получив вместо ответа лишь ласковую улыбку, девушка недовольно скрестила руки на груди и отвернула голову.       Вдруг её сердце заколотилось с такой скоростью, будто вот-вот выпрыгнуло бы из груди. Она не могла пошевелиться. Ладони сами легли в его тёплые руки. Слегка шершавые от трудоёмкой работы в лаборатории, они плавно водили большими пальцами по тыльной стороне бледных ладошек с нежно-розовым маникюром. Не привыкшая к подобным прикосновениям, Джульетта ощущала, как миллионы искр проносятся по её разгорячённому телу. Она не хотела забирать руки обратно и отталкивать юношу.       — Действительно, здесь не над чем смеяться. Прости, что отреагировал подобным образом. Может, пойдём на кухню и заварим чай? Только у вас он самый вкусный.       — Н-не такой уж он и вкусный, — Джульетта продолжала смотреть хмуро в сторону. — Обычный чай. Нам подарил его мой двоюродный дедушка.       — Дядя Шляпник?       — Зачем спрашиваешь, если и так ясно? — Она устремила на него раздражённый взгляд.       — Прости, — сказал он, и она совершенно не понимала, что Давид специально заставил её возмутиться.       — Вечно извиняешься, а толку? Всё такой же бестолковый!       Джульетта недовольно забрала руки и быстро направилась в сторону кухни. Давид послушно последовал за ней.       Спустя некоторое время они сидели за тем же круглым столом, за которым утром произошла неприятная ссора. Не отрывая взгляда от коричневого пятна, Джульетта перебирала воспоминания и пророненные за завтраком фразы. Она не считала, что Слендер поступил правильно, поддавшись ревности и усомнившись в её намерениях. Но и сама она оказалась не лучше: не последовала горячо сказанным словам и в итоге проводила время с Давидом. Джульетта сжала обеими руками фарфоровую кружку, над которой клубился ароматный пар. Юноша же, всё это время молча наблюдавший за её переживаниями, слегка волновался и пытался собраться с мыслями. Он понимал, что нужно действовать здесь и сейчас — ведь когда ещё они останутся вдвоём и ему выпадет шанс вызволить одинокую принцессу из труднодоступной высокой башни?       — Слышал, скоро состоится твой выпускной концерт. Элис постоянно говорит, что ты тревожишься и много репетируешь. Совсем о себе не заботишься.       — Ты её побольше слушай...       — Элис любит тебя, поэтому так переживает, — он мягко улыбнулся. — Но она уверена, что всё пройдёт гладко. Ведь... — он дождался момента, когда Джульетта посмотрит на него, — признаюсь, я иногда подслушивал ваши репетиции. И, честно сказать, полностью разделяю мнение моей сестры — ты прекрасно владеешь скрипкой. Ещё никогда в своей жизни я не слышал игры чудеснее твоей.       — Ну хватит... — Она скромно отвела взгляд. — Хочешь сказать, я играю лучше Элис?       — Не прими мои слова неправильно, Джульетта. Я считаю вас обеих талантливыми скрипачками, которые сумели за короткий срок достичь высокого мастерства. Но сравнивать вас — как минимум глупо. Если Элис играет ярко и любит экспериментировать с жанрами и инструментами, то твоя скрипка поёт песнь души. Если ты грустишь — от твоего исполнения наворачиваются слёзы. Если ты радуешься — как бы сильно я ни был огорчён, улыбка сама появляется на моём лице. А если ты чего-то жаждешь — скрипка, твой лучший друг, предаст тебя и расскажет всем про твои потаённые желания.       — Бред... — Девушка ворчливо надула губки и подперла рукой щёку. — Когда ты вообще научился так разговаривать? Если ты и говорил лестные вещи, то только про свои изобретения и дурацкую науку.       — Неужели ты ревновала?       Если до этого Джульетта выглядела угрюмой и более-менее спокойной, то сейчас на юношу был устремлён взгляд, пропитанный одновременно негодованием, смущением и злостью:       — Ты совсем дурак?!       Давид же не смог совладать со своей реакцией и мило рассмеялся, прикрывая рот рукой. Джульетта продолжала возмущаться:       — Пришёл ко мне домой, постоянно несёшь какую-то чушь, а теперь смеёшься надо мной! Нагло мне в лицо!       — Джульетта, прости меня... — Улыбка, которая вызывала в её душе ураган эмоций, не сходила с его очаровательного, крайне симпатичного, как ей казалось, лица.       — Не прощу, даже не надейся! — Она встала из-за стола. — Ты безнадёжен! Смейся дальше, но без меня и не надо мной!       Джульетта устремилась было к лестнице, чтобы запереться в своей любимой комнате, однако путь вдруг преградил собой Давид. Поймав озлобленную её за руки, юноша прижал к себе дрожащее от переполняемых эмоциями тело. Крепкие руки — одна водившая по пояснице, другая придерживающая за щёку — не позволяли девушке вырваться и увернуться от неизбежного. Выше её на голову, он с нежной любовью смотрел на её покрытое плотным румянцем лицо. Потеряв дар речи, девушка застыла в его объятиях и не отводила испуганного, полного противоречий взгляда. Давид наклонился к ней.       Всё произошло в одно мгновение.       "Свой первый поцелуй я буду помнить всю жизнь. Отдавая девственную душу милому и доброму Давиду, я считаю и всегда буду считать его самым лучшим созданием во Вселенной. Своей первой любовью".       Послышались хлопок входной двери, а затем быстрые шаги, звук которых растворялся в оглушающем сердцебиении. Кто-то приближался к кухне:       — Джульетта? Давид? Что здесь происходит?!       "А также буду вспоминать и разгневанного папу, который вдруг застал нас за первым поцелуем".       "Это был самый лучший день в моей жизни".       "Я скучаю по тебе, Давид".