Пришествие чудес

Мицуки сидела в приёмной, готовая вот-вот разразиться истерикой. Её сын, которому ещё не исполнилось и трёх лет, был уже на грани смерти. Это был Сочельник, и она оставила Кацуки играть наверху, пока заканчивала заворачивать подарки, ожидая до последней минуты, чтобы он не разорвал коробки слишком рано; у него было много игрушек, чтобы играть в своей комнате, не было ничего в пределах его досягаемости, и была детская калитка, блокирующая лестничный колодец. Всё должно было быть хорошо. Она не знала, что калитка для ребёнка отвалилась. Кацуки, скорее всего, опирался на неё (он часто так делал), когда та соскользнула со стены, заставив его упасть головой вниз по лестнице. Вид её маленького сына, лежащего в жуткой неподвижности в луже собственной крови, было тем, что она никогда не сможет забыть. И вот теперь она ждала каких-то новостей. Она не могла сказать, была ли она более взволнована или испугана, услышав о состоянии своего сына — с одной стороны, незнание терзало её душу; с другой стороны, пока она не знала, то может притвориться, что всё будет хорошо. Доктор наконец подошёл к ней, но выражение его лица наполнило её ужасом. — Бакуго-сан, вы можете сейчас же навестить своего сына, — она молча последовала за пожилым мужчиной по коридорам, украшенным гирляндами и искусственными листьями остролиста, и сердце её упало, как камень, когда она увидела, что они прошли мимо знака отделения интенсивной терапии. Когда они наконец вошли в комнату её сына, Мицуки подавилась рыданиями. Кацуки был подключён к слишком большому количеству машин, дыхательная маска закрывала его крошечное лицо; его рука и нога были забинтованные гипсом, и волосы выбриты на его голове сбоку. Несколько швов выглядывало из раны, которая наверняка будет шрамом — если он выберется оттуда живым. — Я не буду лгать вам, Бакуго-сан… было много повреждений черепа и головного мозга. Если он выживет, то почти наверняка будет умственно недееспособным… и есть реальный шанс, что он не доживёт до утра. Крик, остановившийся у неё в горле, вырвался на свободу, суровая реальность толкала её за грань разрыва; горячие солёные слёзы накатывали на лицо волной за волной, пытаясь смыть боль в сердце. Но они не могли. Доктор мягко положил руку ей на плечо в знак сочувствия. — Мы сделали всё, что могли; теперь всё зависит от него и от того, какие силы помогут, если он пройдёт через это. Я знаю, что это не то, как вы хотели провести Сочельник, но… Я рекомендую вам провести его с вашим сыном. Пока вы ещё можете это сделать, — осталось недосказанным. Мицуки не знала, что делать. Как мать может оставаться сильной, когда такой близкий и дорогой ей человек, как её ребёнок, находится в нескольких шагах от смерти? Как она вообще сможет жить своей жизнью, если её ребёнок не будет иметь жизни? И что же ей делать, если она ничего не может сделать, чтобы спасти его? Ответа не последовало. И вот она сидела у его больничной койки, сжимая маленькую ручку в своей, и плакала. Масару присоединился к ней в какой-то момент, делая всё возможное, чтобы оставаться сильным для них обоих, но она просто продолжала плакать; прошли часы, прежде чем её слёзы высохли, но даже тогда она горевала. Солнце зашло, небо потемнело, день превратился в ночь, и все, что она могла делать, это смотреть в окно. Пошёл снег. Ей очень хотелось, чтобы её сын увидел это. Может быть, он захочет выйти и играть так много, что ему станет лучше. Монитор сердечного ритма продолжал пищать, дыхательная маска продолжала качать воздух, а Кацуки оставался неподвижным. Единственным другим звуком было лёгкое похрапывание Масару, который едва спал и уж точно не отдыхал. Снег становился всё гуще. Мицуки продолжала смотреть в окно, почти в ступоре. Ей показалось, что она увидела маленького Изуку там, в снегу. Ей было всё равно, что у неё явная галлюцинация — двухлетний сын Инко никак не мог выйти из дома посреди ночи, не говоря уже о том, чтобы стоять под окном пятого этажа. Галлюцинация скользнула в открытое окно, морозный воздух ворвался в комнату и послал холодок по её коже, прежде чем его воображаемые ноги шлепнулись на кафельный пол; он улыбнулся ей, его пухлые щёки заставили серебристые глаза прищуриться. Мицуки отстранённо наблюдала, как беловолосый ребёнок подошёл к кровати Кацуки и нежно поцеловал его в висок. — Проснись, Каччан! Кацуки пошевелился. Глаза Мицуки расширились. Изуку ухмыльнулся и метнулся обратно к окну. Он повернулся к ней и весело крикнул: — Счастливого Рождества! — и вскарабкался на подоконник; сильный ветер притянул в комнату снежный вихрь, заставив Мицуки прикрыть глаза. Когда ветер стих и она снова посмотрела в окно, иллюзия Изуку исчезла. — М-мам? Радость и облегчение пронеслись в душе Мицуки при звуке хриплого голоса её ребёнка; временно забыв об открытом окне и видении, которое только что видела, она быстро обняла своего сына — её сына, который был жив. В рождественское утро врачи были озадачены. — Я никогда не видел ничего подобного за всю свою карьеру, — сказал один из них. — Я был уверен, что он не выживет, но вот он здесь — не только на пути к полному выздоровлению, но и без каких-либо признаков повреждения мозга. Честно говоря, по-моему профессиональному мнению, это не что иное, как чудо. С сыном на руках и снегом, падающим за окном, Мицуки не сомневалась в этом.