Пришествие чудес

Когда Энджи заснул двадцать четвертого декабря, последнее, что он ожидал, было это. Вечер прошёл вполне нормально: он вернулся домой с патруля, поужинал, потренировал Шото, отправил детей спать, закончил кое-какие бумаги, проверил опросы и статистику героев и лёг спать; но как только он закрыл глаза, он снова открыл их. И он не был в своей комнате. Он находился в гостиной викторианского стиля, с роскошной мебелью, окрашенной в тёмно-красные и безупречно белые тона; свет от камина отбрасывал пляшущие тени на серые стены, в то время как плотные малиновые шторы были раздвинуты, чтобы показать темноту ночи и блестящий снег. В углу стояло вечнозелёное дерево, высокое и крепкое, с мишурой и украшениями, отражающими сияние крошечных разноцветных огоньков. Но самым удивительным был мальчик, сидевший в кресле с высокой спинкой рядом с деревом. Мальчик был примерно ровесником Шото и удивительно походил на его жену — у него были седые волосы и серые глаза, но Энджи точно знал, что у неё нет других детей, и черты его лица при ближайшем рассмотрении были совершенно непохожи на её; в отличие от Рей, у него было несколько веснушек на щеках, его волосы полны кудрей, а глаза скорее серебристого цвета, чем серого. Он одет в толстую зимнюю пижаму, украшенную рисунками подарками и рождественскими елками, и щеголял озорной улыбкой, которая только раздражала Энджи. Он, возможно, и не знал, где находится, но этот сопляк почти наверняка знал, и Энджи собирался докопаться до сути этого дела; он изобразил свою лучшую хмурую гримасу и начал допрашивать его. — Ладно, сопляк: кто ты, где мы и почему я здесь? Немедленно отошли меня обратно! Дерзкий ребёнок только покачал головой. — Понимаю, почему это должно было случиться — вы так нетерпеливы и слишком злы. Если вам действительно нужно знать, вы можете называть меня Кисеки; мы там, где нам нужно быть, и вы здесь, потому что я могу помочь вам; о, и я не могу отправить вас обратно. С него было достаточно. Призвав на помощь своё самое устрашающее пламя, Энджи двинулся на мальчишку. — А теперь слушай сюда… — Нет, это ты послушай меня! — крикнул Кисеки, и его голос отдался эхом такой силы, что комната задрожала, а пламя в камине погасло; он поднялся со стула, и в глазах его горела жгучая страсть. — Вы идёте по опасному пути, Тодороки Энджи; отвернитесь от него сейчас, и вы найдёте то, чего не замечали раньше. Но имейте в виду: если вы останетесь таким, какой вы есть, однажды вы потеряете всё, что вам дорого, и вашим единственным наследием будет смерть и разрушение всего, что останется после вас. Эти слова были произнесены с такой силой, с такой убеждённостью, что Энджи лишился дара речи. С чувством зрелости, которого не должно быть у ребёнка его возраста, Кисеки заложил руки за спину и принялся расхаживать по комнате. — Если вы хотите покинуть это место, вам придётся играть в мою игру, — он махнул рукой в сторону дерева, и под ним появились три аккуратно завёрнутые коробочки. — Каждый подарок содержит подсказку, которая поможет вам решить мою загадку; ответьте правильно, и вы вернётесь домой с более светлым будущим. У вас есть два часа — до полуночи — чтобы сделать всё правильно и избежать разрушения. Энджи недоверчиво уставился на мальчика. — Это… это просто смешно… Его протесты были решительно проигнорированы, вместо этого Кисеки протянул ему красную карточку с золотыми буквами. — Вот вам и загадка. Я предлагаю вам внимательно прочитать её.

Что дано, а не взято? Что может сломать, но сделать целым? Что стоит твёрдо, когда стены сотрясаются, Исцеляя раны внутри души?

Энджи фыркнул, комкая записку в руке. — Хорошо, я сыграю в твою игру, но только для того, чтобы убрать тебя с моих глаз. — Меня это вполне устраивает, — мальчик взял первый подарок, крошечную чёрную коробочку с синим бантиком, завязанным вокруг неё, и легко бросил её огненному герою. — В этой коробке находится ваша первая подсказка. Я рекомендую вам обратить внимание — не просто угадать ответ на загадку; вы должны понять ответ, чтобы изменить будущее. Так что вперёд, откройте её. Он неохотно сорвал некогда безупречную ленту и открыл откидную крышку коробки; там, на бархатной подушке, лежало знакомое бриллиантовое кольцо. Застигнутый врасплох, его голос прозвучал, как рычание. — Что всё это значит?! Почему у тебя обручальное кольцо моей жены?! Кисеки вздохнул. — Это не её настоящее кольцо, но вы всё же достаньте его из коробки, ладно? Большие пальцы обхватили дорогую золотую ленту и приподняли её.

***

Как только кольцо покинуло шкатулку, мир закружился вокруг мужчины и мальчика в головокружительном движении, прежде чем растаять; Энджи был настороже при этом странном происшествии, но Кисеки казался совершенно невозмутимым. Ещё секунда — и двое уже стояли в каком-то смутно знакомом Энджи месте. Старая квартира Рей. Именно так и было много лет назад. Сейчас некоторые люди могут сказать, что герой пламени был горяч на голову, но он определённо не был глуп; он повернулся к одетому в пижаму мальчику, прищурив глаза в испытующем взгляде. — Ничего из этого не реально, верно? Ребёнок хмыкнул. — Да и нет — вы правы в том, что на самом деле мы не здесь, но это действительно произошло в прошлом; мы в основном исследуем память прямо сейчас. Ну же, ключ уже здесь, — он поманил Энджи вперёд и повёл его в гостиную, где младшая версия Рей возбуждённо говорила по телефону, восхищаясь своим новым кольцом. — …и всё это было так мило! Конечно же, я сказала «да» тогда! Я так счастлива, что это похоже на сон! — беловолосая молодая женщина радостно захихикала. Несмотря на то, что телефон не был настроен на громкую связь, голос на другой стороне был так же ясен, как если бы он был в комнате. — Я же говорила тебе, что он скоро сделает предложение, милая! Этот человек был так решительно настроен жениться на тебе… ну, честно говоря, это немного беспокоит. Ты уверена насчёт этого? Рей закатила глаза. — Только не снова… Я говорила тебе, мама, он может быть немного грубоват временами, но это нормально! Я люблю его, мы счастливы вместе, и тебе не о чём беспокоиться. — …Хорошо, пока ты уверена. И мне жаль, что я продолжаю сомневаться в нём — это просто в природе матери беспокоиться о своём ребёнке. Я люблю тебя, и это значит, что я хочу, чтобы ты была счастлива; если ты думаешь, что мальчик Тодороки сделает тебя счастливой, тогда я даю тебе своё благословение. Она радостно завизжала. — Спасибо, мама! Я тоже тебя люблю! — …Знаете, она действительно любила вас. Взгляд Энджи метнулся от образа жены к стоящему рядом ребёнку. — Это почти смешно; вы потратили столько времени и денег, пытаясь завоевать её, когда вам это не нужно было — она уже была по уши влюблена в вас. Ваша личность, ваша решимость, ваша страсть — вот что заставило её выйти за вас замуж, а не ваша сила, богатство или слава, — он печально покачал головой. — Как жаль, что её мать была права насчёт вас. Образ квартиры разлетелся вдребезги с пронзительным криком, осколки стекла посыпались вниз потоком, и каждый кусочек памяти вскрикнул от боли. — Я не думаю, что совсем готова к ребёнку, может, подождём ещё немного? — Что ты имеешь в виду, говоря, что он недостаточно хорош? Он же наш сын! — Остановись! Ты делаешь ему больно! — Ты не тот человек, за которого я вышла замуж! — Я больше не позволю тебе причинять им боль! — Как ты мог?! — Остановись! Прекрати это! — Мам… я знаю, что это неправильно, но я больше не могу этого делать. А вот дети — это точно… похожи на него всё больше и больше с каждым днём. И Шото тоже… его левая сторона. Иногда я смотрю на него и ненавижу то, что вижу. Я… я больше не могу его воспитывать. Я не должна была воспитывать его… —  Ааа-ааа-ааа! — Шото! О, мой милый, прости меня! Мне очень жаль. Мне так жаль! Энджи открыл глаза и посмотрел на гостиную. Он даже не понял, что закрыл их. Крики жены и детей всё ещё отдавались эхом в его голове. Заметив, что он по-прежнему держит коробочку с кольцом, он уронил её, как будто обжёгся; Кисеки посмотрел, как та упала на пол, и хлопнул в ладоши. — Ну, это было неприятно! Но осталось две подсказки, и у нас есть немного времени для следующего, так что давайте начнём! — следующий подарок, который он ему вручил, был плоским и тонким, завёрнутым в синюю бумагу, украшенную белой лентой с завитками; немного поколебавшись, Энджи разорвал бумагу, чтобы показать фотографию в рамке. Рамка была гладкая чёрная, с золотой табличкой, на которой изящными буквами было написано «Дети Тодороки»; на фотографии в рамке были изображены все его дети — Тойя, Фуюми, Нацуо и Шото — с приятными улыбками на лицах, когда они стояли перед семейным домом. К своему смущению, Энджи не обнаружил, что его тянет в другое воспоминание. На самом деле, он даже не узнал фотографию. — Разве не интересно, как фотографии показывают миру именно то, что мы хотим, чтобы мир видел? Но как бы мы ни верили в это, или хотели бы, чтобы это было правдой, фотографии не всегда показывают правду, — Кисеки повернулся к нему спиной, сцепил руки и уставился в огонь. — Эта фотография, которую ты видишь — то, что видят остальные, когда смотрят на твою семью, и эту ложь. Но эта рамка особенная; переверните её, и она расскажет другую историю. Со страхом в сердце, который он не мог назвать, Энджи медленно повернул рамку. Фотография была почти идентична передней, но различия, которые он мог видеть на этой фотографии — теперь она называлась «настоящие дети Тодороки» — пробирали его до костей. Нацуо и Фуюми дрожали от страха. Шото плакал от боли, вызванной синяками, ожогами и шрамами, покрывавшими его кожу. И глаза Тойи, смотревшие прямо на Энджи с другой стороны рамы, горели горькой ненавистью. — Это правда о том, чем стала ваша семья, Тодороки Энджи — вдали от счастливой семьи, которую вы показываете миру, ваши дети проводят свою жизнь в страхе перед собственным отцом, страдая в тишине каждый день. Это правда то, что ты хотел? — Что… ты, это… — его мозг никак не мог собраться с мыслями, неуверенный в том, что он хочет сказать. Угрожать мальчику, чтобы он прекратил эту игру? Отрицать, что он сделал что-то не так? Спросить, действительно ли его семья презирала его? Но Кисеки продолжал упорствовать, не давая ему возможности собраться с мыслями. — Давайте посмотрим, что сейчас делают ваши дети, хорошо? Он почувствовал, как его тянут в эту фотографию, погружая прямо в злобный взгляд своего старшего сына, который пронзил сердце.

***

Когда он наконец провалился сквозь черноту, то приземлился в спальне Шото. Комната была тёмной, освещённой только одинокой настольной лампой, в то время как цифровые часы на ночном столике показывали 10:54 вечера. Шото сидел на своей кровати, тихо всхлипывая, пока Тойя тщательно обрабатывал его раны. Они даже не заметили его присутствия. — Сейчас мы, вроде как, отделены от них, — сказал Кисеки рядом с ним, — так что пока мы можем видеть и слышать их, они не могут видеть и слышать нас, — ответив на его молчаливый вопрос, Энджи снова сосредоточился на двух мальчиках, лежащих на кровати. — Я не понимаю, как он может так поступить с тобой, — сердито прошептала Тойя. — Ты всего лишь маленький ребёнок, ты ещё не должен «тренироваться»! Особенно то, как он это делает — ты скорее получишь серьёзную травму, чем поймёшь что-то. Кроме того, это не должно быть твоей работой, чтобы достичь его мечты; ты должен жить своей собственной жизнью, а не его… — Как думаешь, отец меня ненавидит? Поэтому он делает мне больно? Что-то покалывало внутри Энджи, в то время как Тойя остановился. — …Нет, не думаю, что он ненавидит тебя. Думаю, что он просто… высокомерен и эгоцентричен, что он видит ценность только в твоей причуде, и не заботится о тебе, пока ты можешь стать героем номер один, что глупо, потому что ты и так довольно грозный младший брат. Шото слегка хихикнул, но вскоре снова стал серьезным. — …Тойя-нии? — Хм? — Ты ненавидишь отца? — …да. Вот почему у меня есть рюкзак под кроватью — так что я могу уйти, когда захочу, и никогда не возвращаться. Я хотел бы взять тебя с собой, но этот человек никогда не перестанет искать тебя…но, я обещаю, что если уйду, то однажды тоже спасу тебя, хорошо? Мысль об отъезде Тойи опечалила младшего брата, который нахмурился, услышав это обещание. — Я буду скучать по тебе, если ты уйдёшь, Тойя-нии! Тебе правда нужно бежать? Реальность перед ним — или, что более вероятно, мембрана, отделяющая его от реальности — покрылась рябью, когда Кисеки шагнул через неё; когда он появился с другой стороны, и Шото, и Тойя вздрогнули от его появления. — Опять ты? — А, это ты! Кисеки улыбнулся. — Привет, Тойя, Шото. Я рад снова вас видеть. Опять? Он встречал их раньше? Младший брат, казалось, обрадовался новоприбывшему, а старший настороженно посмотрел на него. — Что ты здесь делаешь? Пришёл сказать мне, чтобы я больше не убегал? Ты говорил мне быть терпеливым, но прошёл уже целый год и ничего не изменилось! На самом деле, стало только хуже! Кудрявый мальчик подошёл к ним поближе, его голос был ровным и успокаивающим. — Я знаю и обещаю, что всё наладится. Либо твой отец решит изменить свои привычки и постарается стать лучше, либо я заберу вас всех подальше от него. Я уже говорил вам раньше — я слышал ваши желания, ваши мечты, чтобы убежать от боли и страха, и я помогу вам; вам просто нужно довериться мне немного дольше. Но если ты уйдёшь, не забывай, что твои братья и сестра будут страдать, оставленные наедине с отцом и скучающие по своему дорогому старшему брату. Тойя вздохнул, нежно оглядывая фигуру брата. — Хорошо, я подожду. Но тебе лучше сдержать свое обещание! Глаза Шото практически сверкали. — Ты собираешься нам помочь? Как? Может быть, ты ангел? Это заявление застало Кисеки врасплох, и он на мгновение фыркнул, позабавив Тойю; в конце концов, выражение его лица стало одновременно загадочным и понимающим, бросив взгляд туда, где прятался Энджи. — У меня есть свои способы помочь вам, но что касается того, ангел ли я… ну, я знаю, кто я такой, но ты можешь верить во что угодно, — он отошёл от мальчиков и снова подошёл к мембране. — А теперь мне нужно вернуться на работу, и вы оба должны хорошенько выспаться сегодня вечером… завтра будет интересный день. Счастливого Рождества!

***

Когда Кисеки переступил порог, мембрана снова покрылась рябью, но на этот раз она уступила место гостиной; ребёнок осторожно взял из рук Энджи рамку для картины и коробку с кольцом с пола и положил их на каминную полку. Огонь значительно потух, теперь он скорее слегка мерцал, чем ярко горел. Когда Кисеки начал приближаться к дереву в последний раз, его невольный гость наконец набрался храбрости, чтобы высказать своё мнение. — И какова же твоя цель, если ты это сделаешь? Заставляя меня пройти через это, зная Тойю и Шото, эту нелепую загадку… Ты пытаешься забрать у меня моих детей?! — Забрать ваших детей? Во всяком случае, я пытаюсь предотвратить это. Его глаза недоверчиво сузились. — Что ты имеешь в виду? Кисеки поднял последнюю коробку, завернутую в блестящую чёрную бумагу, и задумчиво провёл по ней пальцами. — Я ведь уже говорил вам, не так ли? Вы стоите на пути к разрушению, и все, кто остаётся с вами на этом пути, обречены на гибель; если вы не измените свой путь, то да — я уведу их куда-нибудь далеко от вас, чтобы спасти от разрушения. Но я пытаюсь заставить вас измениться, и если вы это сделаете, им будет безопасно остаться, — он протянул ему последний подарок. — Это, может быть, и последняя, но самая трудная. Я не сожалею о том, что я делаю, но это нужно. Мне жаль, что так получилось; знаю, что это будет больно — и уже было — но ваше сердце должно разбиться, чтобы всё стало лучше. Если вы сможете пройти через это, тогда, обещаю, что будущее будет стоить той боли, которая потребовалась, чтобы это произошло. Его гнев утих при этих серьёзных словах, и всё, что он видел и слышал сегодня вечером, промелькнуло в его голове. Жена, которая когда-то любила его, доведённая до безумия. Сын и дочь, которые боялись его. Сын, попавший в ловушку чужих желаний. Сын, который хотел уехать и никогда не возвращаться. Неужели он действительно этого хотел? Было ли его желание превзойти Всемогущего пагубным для его семьи? Стоило ли открывать последний подарок? То ли из желания поскорее закончить эту ночь, то ли из морального долга, то ли из болезненного любопытства он дрожащими руками открыл страшную последнюю коробку. Снежный шар. На первый взгляд, это казалось достаточно бессмысленным — его основание было спроектировано как заснеженный холм, с небольшой тропой, вьющейся по его пути к вершине. Это внутри снежного шара, который превратил его вены в лёд. Когда белые хлопья осели в прозрачной жидкости, можно было увидеть вершину холма. И на нём был надгробный камень. — Если вы сегодня же не отвернётесь от своего пути, — голос ребёнка преследовал его, а Энджи не мог оторвать глаз от этого мрачного символа. — Тогда это будет твоя судьба. Снег внутри стеклянного купола начал кружиться в жёстокой буре, которая полетела из снежного шара в его руках в комнату вокруг него, перенося его на вершину холма, которую он только что видел. Метель утихла, и надпись на могиле стала разборчивой.

Тодороки Энджи Герой Пламени: Старатель. 20XX-20YY

Это была его могила. Могила была старой и плохо ухоженной; её края были обломаны и осыпались, буквы засыпаны песком, а под тонким слоем снега виднелись сорняки. Охваченный муками эмоций, вызванных встречей с собственной смертностью, Энджи пропустил звук приближающихся шагов — по крайней мере, до тех пор, пока они не приблизились к нему вплотную. Ожидая, что это будет Кисеки, он с удивлением увидел перед собой взрослого мужчину; сначала он не узнал его, высокого, с резкими чертами лица, но потом увидел шрам от ожога над глазом и рыжие волосы, коротко остриженные и скрывающиеся под белым… Это был Шото. Снова не подозревая о его присутствии, его теперь уже взрослый сын вздохнул и заговорил с надгробием перед ним. — После всей той боли, которую ты нам причинил… кто бы мог подумать, что всё закончится так? Ты, похороненный совсем один, после похорон присутствовали только незнакомые люди… Я думал о том, чтобы пойти, понимаешь? Я подумал, что было бы странно, если бы кто-то не присутствовал на похоронах своего отца; но когда я подумал о том, что ты сделал со мной — или, скорее, что ты не сделал ни для кого из нас — я не мог этого сделать. Я знал, что не смогу стоять и притворяться, будто мне грустно, что ты ушёл. Ты никогда не был мне отцом, так почему же я должен плакать о тебе? — он провёл рукой по волосам, и каждое произнесённое им слово запечатлелось в душе человека, стоявшего рядом с ним. — Я не могу сказать, что ненавижу тебя так же, как Тойя, потому что был довольно молод, когда мы ушли, но я определённо не люблю тебя. Думаю, это значит… мне просто всё равно. Ты всего лишь горстка плохих воспоминаний и мёртвый незнакомец, который носит моё имя. Энджи протянул руку, отчаянно надеясь дотронуться до этого человека, своего сына, и показать ему, что он здесь. Но его рука прошла прямо сквозь него. Отчаяние обвилось вокруг его сердца подобно змее, сокрушая его с силой печали и сожаления, в то время как Шото просто отвернулся и начал спускаться с холма, не сказав больше ни слова. На полпути его встретили братья и сестра. Фуюми заключила его в объятия. — Это помогло, Шото? — Немного, да. Было приятно покончить с этим, но не думаю, что мне когда-нибудь придётся делать это снова. Нацуо пожал плечами. — Имеет смысл. Ты знал его не очень долго, и даже тогда он тебе не очень нравился, а теперь он мёртв, вот и всё. Тойя усмехнулся. — Скатертью ему дорога, если хотите знать моё мнение. А то, что это говорит о тебе, когда единственные люди, которые приходят на похороны — горстка старых поклонников? Он прогнал всех людей, которые должны были иметь значение для него, и теперь гниёт в земле в полном одиночестве, — он поднял глаза на вершину холма и плюнул в ту сторону. —Я надеюсь, что ты отлично проводишь время в аду , ты *** дыра! Фуюми задохнулась от шока. — Тойя! Это неприлично! — И что? Не то чтобы он этого не заслужил. — Мы можем просто уйти прямо сейчас? — Шото снова вздохнул. — Я сделал то, что должен был сделать, и больше не хочу здесь оставаться. Мама может и ушла, а он был чумой в нашей жизни, но мы в порядке, — он обнял Фуюми и Нацуо, прижав их к своей груди в крепком объятии. — Мы всё ещё есть друг у друга, и мы собираемся пройти через всё, что жизнь бросит в нас. — …это была самая милая вещь, которую я когда-либо слышал от тебя. — Я исцеляюсь эмоционально. А теперь заткнись и присоединяйся в групповые объятия, Тойя-нии.

***

Снег снова скрыл весь мир, уступив место гостиной, где ждал Кисеки. Тяжесть всего происшедшего заставила Энджи опуститься на колени, испытывая чувство вины и раскаяния. Серебряные глаза печально смотрели на его раскаявшуюся фигуру, его слова были полны сострадания, которого он теперь точно не заслуживал. — Вы знаете, ещё не поздно измениться. Вы совершали ошибки в прошлом, но ваш выбор по-прежнему может формировать будущее. — Но как я могу измениться?! — воскликнул он. — После всего, что я сделал, после всей боли, которую я причинил своей собственной семье… как я теперь могу это исправить?! Кисеки взял у него снежный шар и положил его на каминную полку рядом с другими подарками. — В течение долгого времени у вас была дыра в сердце. В течение многих лет вы пытались наполнить её славой, силой, богатством, властью… но ничто подобное никогда не заполнит её; есть только одна вещь, которая может заполнить её, и это ответ на загадку. В его словах звучала правда, которую он чувствовал глубоко внутри, эхом отдаваясь в той самой дыре, о которой он говорил. — Эта… загадка? Кисеки кивнул, медленно и целеустремлённо расхаживая по комнате. — Что за вещь, которую ты никогда не мог взять у Рей, но она дала тебе добровольно? Что сломало её, но сохранило ваших детей вместе? Что заставляло их оставаться сильными, даже после того, как всё, что вы когда-то лелеяли, было отнято? — он повернулся к нему и, встретившись с ним взглядом, произнёс свою последнюю фразу: — Что за единственная вещь, которая может заполнить ваше пустое сердце и восстановить твою разбитую семью? Одна за другой части, которые ему так тщательно показывали, встали на свои места, и картина того, что он упустил, стала ясной, как безоблачное небо. Ответ был только один. — Разве это не… любовь, да? Кисеки гордо улыбнулся, когда гостиная начала погружаться в темноту. Его голос прозвучал в последний раз, когда Энджи почувствовал, что ускользает из сказочного мира. — Если вы можете начать любить, тогда ваша жизнь может начать исцеляться — у вас есть то, что вам нужно, чтобы всё исправить. Счастливого Рождества! И с этими словами он ушёл.

***

Энджи проснулся рождественским утром. Он спустился по лестнице, чтобы увидеть свою семью, сидящую за столом, ожидая его, чтобы они могли начать завтрак. Он почувствовал напряжение в воздухе, когда они начали есть, и почти ощутил ободряющий толчок в спину, когда прочистил горло. Пришло время начать любить и начать меняться. — …поскольку мы все вместе, кроме вашей матери, я полагаю, что должен сказать… простите. Звук нескольких пар палочек для еды, упавших на стол, был единственным ответом на его слова. От удивления у кого-то отвисла челюсть, но Энджи ещё не закончил. — Я… понимаю, что это очень запоздало. И я не был… самым лучшим отцом, или даже хорошим, и я знаю, что одного извинения недостаточно, чтобы компенсировать это… — он нервно сглотнул, — …но я хочу стать лучше, быть лучше для всех вас, и мне понадобится ваша помощь, чтобы сделать это. Так что, пожалуйста, — он склонил голову, — дайте мне ещё один шанс поступить правильно. За столом воцарилась тишина, хотя он и не осмеливался поднять голову; он слишком долго был погружён в себя, пора было смириться. — …невозможно… он правда это сделал… Шо, я думаю, что ты, возможно, прав. — Я же говорил тебе! Он точно должен быть ангелом! — …Что только что произошло? Мне кажется, я что-то упустил. С его семьёй, охваченной полным надежды шумом, Энджи почувствовал, как странное чувство охватило его — чувство, что это было именно то место, где он хотел быть, и всё будет хорошо. Это было приятное чувство.