Четырехкрылая птица

Анастасия. Кажется, это имя эхом проносилось под куполом Топкапы далекие тридцать лет назад. Мощные стены ловили отблески огня, создающего на них зловещие образы из теней, гладкий мраморный пол леденил ступающие по нему босые ноги, а тьма неосвещенных коридоров обнажала сокрытое под блеском величия и побед. Обнажала самые опасные страхи, стенания и горе, что поселились в этом дворце со дня его возведения. Тот, кто привезен в центр мира, не сможет его покинуть. Центр мира притянет и поглотит его. Это ли говорили исписанные стихами из сунн Корана пестрые потолки? Об этом ли молчало золото канделябров и исполинские колонны, поддерживающие величие дворца? Ибо вся его мощь снисходительно взирала на разыгравшуюся в широких коридорах драму. Анастасия. Подарок султану от его великой валиде. Душераздирающие, больше подобные животным крики натыкались на пронизанную каким-то извращенным, безучастным пониманием усмешку престарелых калф. Черные евнухи, грубыми руками схватившись за спутанные девичьи волосы, тащили измученное тело вперед, к белым покоям хаммама. Ненависть и отвращение взывали к ярости, к естеству борьбы. Вырваться. Выбить свободу из сильных жилистых рук, найти выход из этого ада и бежать. Бежать, пока мятежный дух не покинет тело. Анастасия. Так ее звали раньше. Кёсем растерянно смотрит в украшенное камнями зеркало, дивясь тому, как на ночь глядя ее голову посетили такие мысли. Придирчиво и в чем-то с отвращением — отвращением к собственной слабости — вглядываясь в свое отражение, она вдруг подмечает, что ее взгляд изменился. Словно в увеличенных зрачках плескалось нечто старое, уже замшелое и выброшенное. Забытое за ненадобностью. Удивленно проведя пальцами правой руки по щеке, она отрывисто вздыхает, впрочем, не так резко и сильно, чтобы это услышали служанки. Вспомнив о них, Кёсем возвращает себе привычный надменный взгляд и гордо задирает голову. Длинные, такие же спутанные, как в посетившем ее воспоминании, волосы ниспадают на бледные плечи, доходя до бедер, и она подзывает к себе наложницу. Та начинает расчесывать непослушные пряди. Кёсем равнодушно наблюдает за ней, стараясь удержать голову прямо, но скука постепенно овладевает ею, и она обращает взор на распахнутые двери балкона. Близится полночь. Погода уже успокоилась, и единственным свидетельством страшной грозы, что настигла столицу пару часов назад, стали капли дождя, повисшие на садовой листве и намочившие усыпанные камнями дороги. От дующего с балкона ветра становится зябко. Находиться в одной сорочке перед открытыми дверьми небезопасно, и будь здесь Хаджи, он непременно отчитал бы свою госпожу, будто строптивую девицу. Но его не было. Кёсем отпустила верного слугу, наказав перепроверить все перед сложным днем. Завтра предстояло идти на переговоры с агами орты янычар. Когда наложница по неосторожности несильно дергает Кёсем за волосы, та возмущенно шикает и одаряет девушку убийственным взглядом. Но в голове уже ядовитыми цветами распускаются образы. Давно прошедшая боль, давно не слышные крики, что, однако, так по-настоящему звенят в ушах… Одно неосторожное касание порождает ворох мыслей, сущий беспорядок. Разве это возможно? Кёсем морщится и мотает головой. Жестом она отгоняет от себя наложницу и почти рычит: — Выйди отсюда, хатун. Потерянная и бледная, та быстро кивает и пятится назад, к выходу. — Выйдите все! Оставьте меня! — выкрикивает Кёсем, сжав кулаки. Приступ раздражения заставляет ее отрывисто выдыхать, с нетерпением она дожидается, пока нерасторопные девицы уберутся, и, когда это происходит, некий животный рык облегчения покидает ее нутро. Пригубив оставленное Лалезар-калфой молоко с медом и не почувствовав должного удовлетворения, Кёсем пытается прислушаться к себе. Что же случилось, что заставило ее вспомнить события тридцатилетней давности? Нескончаемые неприятности в государственных делах обычно не доставляли ей столько неудобств, чтобы она смела пасть духом и придаваться воспоминаниям. Или же она давно перешла ту грань, которая отделяла ее от сумасшествия? Гордость. Гордыня. То, что не позволяло Кёсем склонять голову и думать о поражении, вдаваться в подробности настолько, чтобы считать себя неуспешной в должности регента. Когда-то эти установки должны были дать слабину. Быть может, сейчас пришло время понять, что она не справится с врагами? Льстецы-паши, коих по ночам ублажают ее собственные дочери, могут уверять ее в чем угодно, но в глубине души Кёсем понимает, что управлять государством из тени не выходит, как прежде. И завтра она получит очередное тому подтверждение. Нахалы и изверги будут смотреть ей в лицо и говорить о будущем государства, мечтая лишь о сундуке акче. Их мнимая преданность не обманывает ни их, ни саму Кёсем. И самое ужасное — они об этом знают. Кёсем не найти на них управу. Еще несколько лет назад, ослепленная своими победами, она была уверена в том, что сможет укрепить власть и положит конец произволу. Однако жизнь, словно насмехаясь над ней, подсовывала все новые трудности, и осмелевшие бунтовщики, видя отсутствие волевого падишаха на троне, били прямо туда. Собственная несостоятельность в делах государства задевала Кёсем чуть ли не так же, как неспособность повлиять на проводящего все свободное время в застольях и играх падишаха. Почти инстинктивно взмахнув рукой, словно желая отогнать от себя неприятные мысли, она отходит от зеркала, в последний раз бросая взгляд на свое отражение. Не женщина, не правительница, не мать. Кто же она? На этот вопрос ответ знает лишь Всевышний. Но и Он, будто чувствуя неискренность Кёсем, молчит в ответ. Та лишь криво усмехается, выходя на балкон и равнодушно поглядывая на отрезанную от дворца Босфором столицу, что ночью напоминает тлеющие угли. Кёсем знает: весы Мизан обнажат все ее благие деяния и грехи, и когда это случится, когда она попытается пройти по Сирату, тот разрушится под ее ногами. Пропасть ада поглотит ее. Не помогут откупиться ни вакф, ни строительство. Но Кёсем не боится. Она несла боль за пазухой всю свою жизнь, ржавыми иглами пришила к живой коже, так что с того, если боль будет пронзать ее и дальше? А ведь когда-то она была не такой. Когда-то она клялась, что отомстит, что не станет тираном, подобным господам этого дворца, что сама выберет собственный путь. Как наивно. Раньше, в ту страшную и неспокойную пору, кровь кипела в ее жилах, звезды гасли и рождались в глазах. Теперь же все, на что она способна, — скупая слеза, катящаяся по щеке. На балконе становится слишком холодно, и Кёсем, слегка подрагивая, обнимает себя за плечи. Босыми ногами ступая по гладкому и ледяному, прямо как тридцать лет назад, мрамору, она возвращается в покои и закрывает на засов темные двери. Ветер в покоях стихает, и роскошное зеркало вновь встречает ее отражением. Спадает маска. Теперь Кёсем видит там потерянную, кажется, совсем разбитую женщину. Интересно, она все еще красива? Она осторожно, боясь спугнуть саму себя, на цыпочках подбирается к зеркалу и хмурит брови. Юркие пальцы оглаживают тонкие ключицы, спускаются ниже, к закрытой сорочкой груди. Не без удивления Кёсем замечает, что, вернувшись в покои, она успела раскраснеться. Копна непослушных темных волос все еще не причесана, а находящиеся в услужении наложницы давно ушли. Все состояние валиде-султан напоминает тот сумбур, ту ужасную сумятицу, творящуюся у нее в голове. И все-таки, полагает Кёсем, она не растеряла женскую привлекательность. Однако… На этих мыслях она беззлобно, но довольно пугающе усмехается. В изумрудных глазах вспыхивает недобрый огонек, впрочем, погасает он так же стремительно. Как прислуга древних господ, она была похоронена заживо, чтобы сопровождать мертвеца в загробном мире. Кёсем с трудом сдерживает себя, дабы не опрокинуть зеркало и не напустить в покои суетящихся слуг. Подобные мысли никогда не приводят ни к чему хорошему. Вот и сейчас — разыгравшееся на ночь глядя воображение рисует картины из прошлого, те картины, которые в пору завесить темной тканью и спрятать подальше. А лучше — сбросить прямо с искусно разрисованной рамкой в Босфор, как одну из глупых наложниц. Крики, визг, возня и запах смерти — это все, что приносят с собой подобные размышления. Кёсем уверена, что уже далеко за полночь, а значит — самое время улечься в кровать, восполнить силы перед очередным днем переговоров, уступок и проигрышей. Но что-то глубоко внутри нее не дает подняться наверх. Это что-то — как бы желала Кёсем навсегда избавиться от этого давящего ощущения в груди! — заставляет ее неуверенно умоститься с краю уложенной шелковыми подушками тахты, подобраться, обхватить себя за колени и… тихо запеть. В свободных, но пустых покоях — почти темно. Свечи на письменном столе и настенных канделябрах медленно догорают, свежий воздух, проникший с балкона, смешивается с ароматами благовоний, а она сидит, отчего-то забившись в угол, и вспоминает мелодию, что в последний раз напевала несколько десятков лет назад. Она ненавидит себя за слабость, с остервенением вытирает подступающую к глазам влагу, но продолжает петь. То старое, уже покрытое мхом и выброшенное, то, что увидела Кёсем в зеркале и то, что ее поразило, — оказывается отнюдь не выброшенным. Живее всех живых. Больше всего на свете желая разгромить эти проклятые покои, она всего лишь бросает в дальний их конец попавшуюся под руку подушку. До боли сжимая челюсти, она пытается хотя бы на мгновение вернуться в то время, когда она могла не выслушивать осмелевших янычар, не считаться с льстецами и лицемерами, выбирать свой путь сама. Вернуться туда, где не было животных криков, свиста плети, лапищ тянущих ее вперед изуверов. Это место окружено морем. Она помнит. Но, разумеется, это невозможно. И Кёсем понимающе смеется. Одним движением вытерев слезы, она опускает ноги и, ощутив ступнями мягкость ковра, резко встает. На лице ни следа недавней слабости. Если бы не покрасневшие глаза, никто и не смог бы догадаться, что еще мгновение назад валиде-регент этого государства посмела позорно плакать у себя в покоях. Кёсем знает: больше не повторится. Последней мыслью, прежде чем она поднимается наверх и ложится в кровать, почему-то становится мысль о старшем сыне. О том, что некогда бывший ее самой большой надеждой Мурад в столь поздний час наверняка предается праздным увлечениям с пажами и опрокидывает стакан за стаканом.