Лишнее внимание (Нью-Йорк)

      Обед прошёл в неестественном, натянутом подобии идиллии. Южный смешил брата дурацкими историями из жизни офиса, а Северный кивал, изредка позволяя уголку губ дрогнуть в подобии улыбки. Еда была прекрасна, но вино — сладкое и обманчиво лёгкое — делало своё чёрное дело. Напряжение в плечах РК понемногу растворялось, сменяясь приятной теплотой и легкомысленной отрешённостью. Он почти, почти забыл о своих утренних терзаниях. — Ну что, — КНДР отпил последний глоток воды, отставляя стакан с тихим, но финальным стуком. — Пора. — Домой? — бодро, но с признаками усталости, спросил Южный, потягиваясь на кресле. — Нет. — Ответ прозвучал быстро и не оставлял пространства для возражений. Северный встал, его тень накрыла брата. — Мы идём в другое место.       Он не стал ждать ответа, развернулся и направился к выходу, с холодной уверенностью в том, что за ним послушно последуют. Так и вышло. Республика, сбитый с толку, но уже слишком расслабленный, чтобы спорить, покорно зашагал следом.       Вечерний воздух был прохладен, и он отрезвил Южного лишь отчасти. Город сиял огнями, но КНДР вёл его короткими, тёмными переулками, где единственным светом были тусклые фонари и подсвеченная вывеска небольшой, неприметной гостиницы. Она не выглядела ни романтичной, ни даже особенно чистой. — Здесь? — не удержался РК, скептически оглядывая обшарпанный фасад. — Здесь, — парировал КНДР, его голос был ровным, как лезвие. Он уже держал дверь открытой. — Заходи.       Процедура заселения заняла меньше минуты. Деньги, паспорт, молчаливый обмен ключами. Всё это время КНДР не смотрел на брата, но Южный чувствовал его внимание на себе, тяжёлое и неумолимое. Лифт, коридор, запах старого ковра и химии. Дверь номера щёлкнула, впуская их в полумрак.              Номер был таким же, как и всё здание — безликим и унылым. Две односпальные кровати, тёмный шкаф, телевизор с толстым экраном. КНДР бросил ключ на тумбочку. Звук был оглушительно громким в тишине. — Садись, — приказал он, наконец поворачиваясь к Южному. Его глаза в потёмках казались абсолютно чёрными.       РК послушно опустился на край ближайшей кровати, чувствуя, как остатки алкогольной эйфории разбиваются о нарастающую тревогу. Он попытался сохранить маску. — Что за романтика, братец? Тайное свидание в захудалом мотеле? Мог бы и предупредить, я бы... — Хватит, — КНДР не повысил голос, но эти два слова перерезали лепет Южного, как нож. Он подошёл ближе, встал перед ним, заслонив собой весь свет от лампы. — Ты будешь врать мне и дальше? — Я не... — Ты врешь. С самого утра. Ты врешь своими улыбками, своей суетой, этим жалким спектаклем в кафе. — Каждая фраза была точным ударом. Он не пытался напугать, он не злился или нервничал, и от этого было в тысячу раз страшнее. — Я дал тебе шанс. Ты им не воспользовался. Сейчас ты будешь говорить правду.       Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яд. — Твоя рука дрожала, когда мы шли. Ты не смотрел мне в глаза за едой. Ты вздрагиваешь от каждого моего слова. Это не из-за собрания. И не из-за Америки. Так что это?       Южный сглотнул, чувствуя, как стены смыкаются. Его сердце колотилось где-то в горле. Он пытался найти новую ложь, отмазку, шутку, но мозг, затуманенный вином и страхом, отказывался работать. — Я... я просто устал, — выдавил он, и сам услышал, насколько фальшиво это прозвучало.       КНДР медленно, почти театрально, наклонился, упираясь руками в спинку кровати по обе стороны от брата, замыкая его в ловушку. Его лицо было так близко, что Южный видел каждую чёрточку, каждый холодный отсвет в его глазах. — Устал, — повторил Северный без интонации. — От чего? От меня? — И как же удобно для него самого звучала эта фраза. — Нет! — это вырвалось у РК искренне, почти с отчаянием. — Тогда от кого? — голос КНДР стал тише, но от этого лишь опаснее. Он сузил глаза. —Может, ты нашёл ему замену?       Лёд тронулся. Самый страшный вопрос, который Южный боялся услышать, прозвучал. Он почувствовал, как по его щекам сами собой покатились предательские слёзы. Он попытался отвернуться, но КНДР одной рукой грубо взял его за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ответь. — Это ты! — выдохнул Южный, его голос сорвался в надрывный шёпот. Сопротивление было сломлено. — Это ты ищешь замену! Я вижу, как ты смотришь на него! На Россию! Ты говоришь с ним больше, чем со мной! Ты... ты запрещаешь мне флиртовать, когда он рядом, потому что я ему не нравлюсь? Потому что ты боишься, что я ему помешаю?!       Он замолчал, задыхаясь от рыданий, которые больше не мог сдерживать. Вся его ревность, все страхи и неуверенность выплеснулись наружу в этом некрасивом, жалком потоке слов.       КНДР не двигался. Он несколько секунд смотрел на брата, на его трясущиеся плечи, на искажённое гримасой страдания лицо. И тогда в его глазах что-то изменилось. Исчезла часть того ледяного давления. Появилось... понимание? Нежность? Или просто усталость от всей этой драмы.             Он отпустил его подбородок. Вместо этого его пальцы, грубые и холодные, провели по мокрым щекам Южного, смахивая слёзы. И в этот момент до него наконец дошло.       Мысль была проста и ужасна — эта истерика, эта ревность — не плод больного воображения Южного. Это был точный, интуитивный диагноз их уродливым, искусственным отношениям. Да, Россия ему понравился. Не сразу, не внезапно, а тихо, постепенно и почти неосязаемо. С ним было... проще. Без этой вечной драмы, без необходимости притворяться, без тягостной обязанности быть кем-то, кем он не был. Россия смотрел на него по-другому, с уважением, без лишних намёков. Это было что-то новое, невинное, привлекательное и неприкосновенное.       Он смотрел на брата и видел всё: годы этой порочной игры, в которую он ввязался потому, что это не требовало от него почти ничего. Южный был удобен. Он требовал так мало — редких свиданий, редких прикосновений, иллюзии взаимности. И КНДР давал ему это, как дают ребёнку конфету, чтобы он не плакал. Их связь была не любовью, а привычкой. Не страстью, а рутиной. Он много раз думал, что пора остановить это, положить конец болезненной зависимости брата. Но ему было... лень?... Слишком много сил ушло бы на объяснения, на слёзы, на ненужные сцены. А так — всё было тихо. Удобно. И сейчас, глядя в его заплаканное лицо, он понял, что снова выберет самый лёгкий путь. Не правду, а очередной пластырь на кровоточащую рану.       Он выпрямился, и его лицо снова стало пустым, лишённым каких-либо намёков на только что мелькнувшее прозрение. — Глупости, — произнёс он глухо, отворачиваясь и снимая пиджак. — У меня с Россией деловые отношения. Ничего более.       Он повесил пиджак на спинку стула, движения его были точными и выверенными, как всегда. — Ты слишком много фантазируешь. Успокойся.       Он подошёл к мини-бару, достал маленькую бутылку воды и поставил её на тумбочку рядом с Южным. Жест показной заботы, отточенный до автоматизма. — Всё нормально, — сказал КНДР, и его голос был плоским, — ничего не изменилось. Особенно у меня к тебе.       Взгляд КНДР упал на брата. Тот всё ещё всхлипывал, и в его глазах застыл немой вопрос — тщетная надежда на утешение, на то, что его кошмар не имеет оснований. И КНДР предоставил ему эту иллюзию. Не утруждая себя словами, он двинулся вперёд. Его жест был лишён намёка на объятия — лишь практичное, недвусмысленное движение, говорящее о чётком намерении. Он решил выбрать то, что работало безотказно все эти годы. Физическую близость. Быстрый и эффективный способ заткнуть рты, залатать дыры, стереть слёзы. После этого Южный всегда становился смиренным, податливым, снова уверенным в его любви.       КНДР прикоснулся к его шее, пальцы скользнули к воротнику рубашки. Это не было нежностью. Мне это не нужно, — промелькнуло в голове, пока он наклонялся. Но и не мешает.