Школа, суицид, любовь и ты

      Я узнаю этот стеклянный и безразличный голос. Хотя, сейчас он больше напоминает мне голос шута, который устал от смеха народа: грустный, но отрепетировано весёлый. Комната наполняется лёгким запахом дешевого алкоголя. Осаму придавил почти всего меня, не давая мне сдвинуться с места: — Дазай-сан, вы не могли бы встать с меня. Это крайне неудобно, — пытаюсь я вразумить суицидника, напившегося в стельку. На мои слова он лишь смеётся своим пьяно-звонким смехом, который заполняет всю комнату.        «С этим нужно что-то делать. Я из-за него, как минимум, не высплюсь. Да и не очень хорошо будет, если мы вдвоём вот так спать будем. На одной кровати», — яро рассуждал я, готовясь любыми способами сдвинуть этого «обожаемого» соседа с себя.        Толчок в плечо, толчок в руку, толчок в бок (который по-моему должен был сработать).Но все безуспешно. Хоть подъёмный кран вызывай. На все мои действия Осаму лишь мычал и отпихивал мои руки, словно назойливых мух. Тогда в ход я пустил и ноги. Пара —другая толчков дала неожиданный результат. Похоже, только тогда Дазай осознал, что я настроен серьёзно. Он оттолкнул мои очередные попытки сдвинуть его и резко приподнялся, обнял меня своими руками за талию.       «ЧТО?!», — мысленно закричал я. Его руки, словно лозы, обвили мою талию и скрестились на боку. Сам же Осаму уткнулся в меня и прижался ещё сильнее: — Ммхм, Ацушии, ик, ты таак, ик, похож на, тигра, — иногда икая, прошептал Дазай, обжигая меня своим дыханием. — Такой светленький. Ик! Такой тёплый и, ик, глупенький. Дай о тебя погреться, ик..... Я БАНДИТ! -выкрикнул суицидник, обескуражив меня. — Я убивал, ик, убивал БЕЗЖАЛОСТНО! — повышал на каждой ноте свой голос Осаму.       Я испугано смотрел на него. Глаза привыкли к темноте, и я заметил, что он дрожит. На лице выступил холодный пот. Тем временем он сильнее прижимался ко мне, пытаясь, словно губка, впитать тепло: — Меня боялись, презирали, ик, боялись рядом стоять. Меня избегали!       Я замер. Этот холодный суицидник будет со мной откровенничать? Но мы знакомы пару деньков. Нужно его остановить. Жалеть потом будет: — Эм… Дазай-сан, может вы… — я не успел договорить. Осаму перебил меня шипением, тем самым давая понять, чтоб я заткнулся и слушал. Мне ничего не оставалось, как покорно подчиниться ему. С детства я умею подчиняться и лишь подчиняться. Дазай понял, что я угомонился и продолжил свою исповедь: — Но я захотел покончить с этим. Я ушел из банды, — его голос стал ледяным, словно метель, заставляющая замёрзнуть до костей. «Этот голос… его голос такой…такой холодный и переполненный обжигающей злобой…но в нём и грусть…», — анализировал я, пытаясь успокоить своё бешеное сердце.       Туша на мне продолжала: — Тогда от меня все отвернулись… Все выбросили, как мусор… растоптали… убили… — голос начинает дрожать.       Слёзы… они заставляют меня растеряться…слёзы медленно стекают из глаз Осаму. Он сильнее жмётся ко мне и пытается вытереть их. Это так ново для меня… Через пару секунд я начинаю понимать: «Вот оно что! Он не злой и безразличный. Он чуткий и добрый. Его просто бросили. А он надевает кучу масок и скрывает свою истинную сущность… Так вот ты какой… Понятно…», — на лице появляется неуместная улыбка. Я поднимаю свою онемевшую руку и растираю слёзы суицидника по его немного шершавой и горячей щеке. Он тут же замолкает от нежного прикосновения моих тонких пальцев, но все ещё дрожит. Для него такие мои действия в новинку. Это, должно быть, очень тревожит его. Но моя одежда сейчас промокнет от этих слёз! Так проходит минута.       Дазай продолжает свой рассказ, уже немного засыпая: — Но тут появился ты: надоедливый Ацуши. Ты ни черта не смыслишь в математике, не удался ростом, полный альбинос прям, а ещё неуклюж. — Начал перечислять мои недостатки Дазай. Моё сострадание тут же куда-то испарилось.» Да он издевается или смеётся надо мной?!», — я хочу опять спихнуть его: — Но… — Осаму начинает снова говорить, тем самым застилая меня вслушаться и остановиться. — Ты прекрасно готовишь, ты первый, кто покормил меня сам. Ты первый, кто улыбнулся мне за столь долгое время простой улыбкой… А ещё ты каак тигрёнок. А я люблю тигряят…       Думаю, моё лицо настолько покраснело, что его можно было бы увидеть в темноте."Чего?! К-как нравлюсь? В каком смысле?! Ааа!», — взрывался мой мозг. Не здоровый ход моих мыслей прервал Осаму. Он тихо засопел, шмыгая носом, словно ребёнок после прогулки. Я не мог не улыбнуться: «Точно дитя». Положив руку на его коричневую макушку, я отметил, что у него очень мягкие волосы. Зарыв в них пальцы, я прикрыл глаза, падая в объятия сна.