Король и Шут как спонсор настроения

             Тёмный и тяжёлый вечер. Такой, который давит на всякого, кто оказывается под уже появившимися бледно-белыми звёздами наедине с природой, навевающей неподдельный ужас и предчувствие какого-то нехорошего события. И сейчас, почти в полночь, когда луна бледной дорожкой освещала многолетние деревья, стремящиеся к небу, пьяный вусмерть дровосек, еле держащий в крепких руках острый топор, тащился по этому загадочному лесу, по обители лешего. Сама по себе такая прогулка не могла вызвать каких-либо положительных эмоций, казалось, омрачить её уже ничем невозможно. Но так только казалось.       Завидев в стороне от полузаросшей тропинки какой-то странный блеск, работяга свернул в чащу, по колени утопая в высоких травах смешанного леса. Каких-то десять шагов, и он уже оказался подле старого дуба, обойдя который, мужчину охватил животный страх, одного только взгляда на выпирающие из-под земли корни хватило, чтобы сердце ушло в пятки. Дровосек сделал шаг назад, а на голове встали у него на вдруг дыбом волосы, неожиданно поседевшие, пусть и на несколько мгновений.       Что же там могло находиться, что заставило рослого дровосека пошатнуться? Что он мог рассмотреть в тёмно-малахитовой постилке? А увидел он там синевато-белого мертвеца в траве некошеной, а такая картина не могла придать жизненных сил никому, кроме как приспешнику Дьявола. И всё же интерес, пробудившийся в овеянном хмелем сознании, подтолкнул мужчину к холодному телу, и он тут же довольно улыбнулся, ведь, хоть и одет убитый был в изношенную рубаху, лежал он в новых кожаных сапогах с не стёсанным каблуком. Видно было, что помер несчастный в почти неношенных аксессуарах. Грех было оставлять такой подарок судьбы лежать в лесной чаще.       - Эх, я возьму их себе. - Стягивая с синюшной ноги коричневую обувь, он довольно осматривал её. - Не я, так кто другой заберёт, так какая разница, кто. Лучше я возьму, коли первый их нашёл. - Сбрасывая свои сношенные сапоги, больше похожие на их жалкое подобие. - Как они будут на мне? Подойдут ли?       Подошли.       Настроение резко поднялось, теперь мужчина шёл по дороге, присвистывая, ему даже казалось, что путь стал приятнее и короче верст на десять. Шёл он радостный по лесу, радостный прошёл через деревню, и пришёл он всё такой же радостный к себе домой, нетерпеливо стуча в плотную дверь, громко крича при этом девушке, наверняка уже пришедшей с работы:       - Открывай, хозяйка! Поскорей, сестра, поскорей мне уже дверь открой! - Раздался тихий скрип, на пороге появилось испуганное бледной лицо молодой девушки, смотрящей пьяному амбалу в глаза, явно ожидая ещё какие-то реплики. - Посмотри, сестра, что на моих ногах сейчас! Погляди, ты присмотрись только! Что на моих ногах, а?! - Девушка вздрогнула, испуганно опуская взгляд на обувку брата. - Посмотри, в каких я сапогах домой пришёл! Теперь-то можешь гордиться мной, буду ходить, лучше остальных одетый.       Наблюдая за тем, как беззаботно радуется её брат, вымотавшаяся за день сестра даже не пыталась скрыть своего волнения, не прятала от мужчины, что она тревожится. Кожаная обновка у дверей мозолила ей глаза, страх овладел её разумом настолько, что другого спасения, кроме как молитва, она не могла найти.       И вот, даже когда наступает кромешная ночь, когда часы уже пробили двенадцать, девушка так и не ложилась спать. Неподвижно стоя на коленях, он всё молится и молится, то и дело смахивая с щёк капли горячих слёз, скатывающихся от безысходности и неподдельного страха.       Дверь в её комнату тихо приоткрылась, и перед праведницей появился силуэт брата, тихо спросившего, почему же его сестрёнка всё никак не затушит свет и не предастся сну.       - Не могу я уснуть, не получается! Болит у меня головушка, так дурно... знаешь, чувствует моё сердечко, что принесёт ещё в наш дом беду твоя обновушка... - Вскочив на ноги, девушка испуганно сжала крепкие плечи тонкими пальцами. - Может, зря ты, братец, снял эти сапоги? Да, кожаные, да, неношеные, но снял же ты их с мёртвой ноги! Ты снял их с холодной мертвецкой ноги!       - Да что за бред-то ты несёшь?! Коли не рада за меня, так и не говори ничего! А голова твоя ещё ни разу не подсказывала тебе правды, и вообще...       - Не успел дровосек доругать сестру, как вдргу раздался тяжёлый, глубокий голос, который звучал, казалось, из самой Преисподней. Но даже не его тембр разозлил хозяина дома и напугал его сестру, вновь упавшую на колени, а те слова, что были им произнесены:       - Открывай, мужик, мне дверь добром! - Дом буквально сотрясался от сильных ударов. - Я пришёл к тебе, чтобы обратно получить своё! То, что смел ты, спору нет, коли к трупу подошёл! Я утром умер, сам прекрасно знаю, только вот никто, никто из тех, кто мимо меня проходил, не смел красть мои вещи! Ты один такой, один решил утащить сапоги дорогие, кожаные!       "Открывай, мужик, мне дверь добром..." - девушка, тихо плачущая у икон, одними губами повторяла услышанное. - "Я пришел обратно получить то, что смел ты утром у меня утащить..." Слёзы быстро стекали по щекам, и сестра оступившегося дровосека вновь и вновь слышала эти слова, в голове снова раздался адский голос, до сих пор что-то кричащий за окном. - "Открывай, мужик, мне дверь добром..."       И пока девушка дрожала от страха, а дом дрожал от сильных ударов ожившего мертвеца, мужик мгновенно схватился за свой топор, который, благо, он додумался заточить перед тем, как уйти с лесоповала, и за мгновение проворно выбежал во двор, быстро направляясь к парадной двери, медленно гниющей от холодных рук. И пускай дровосек потратил целый час на проверку всего своего двора, пускай он избегал всё вокруг дома, он никого так и не встретил, отчего вынужден был только медленно направиться обратно в горницу. Тяжёлыми шагами проходя в комнату резко затихшей сестры, мужчина замер во дверях, и вдруг побледнел, словно луна, возвышающаяся где-то высоко в облаках. Вдруг упал на колени, вдруг разревелся. Вдруг увидел он дома на потемневшем полу в новых кожаных коричневых сапогах, принесённых с лесного кладбища, убитую сестру...