Глава 7. Извинение
4 мая 2021 г., 00:30
Гермиона прочитала много книг, прежде чем окончательно решилась сунуться к нему в голову. Как-никак вечера, проведенные в библиотеке в попытке отсрочить возвращение в ненавистную гостиную, не должны были пропасть даром. Но пропали, ведь к встрече с защитой в виде сильно изношенного, хотя от этого не менее сложного, заклинания после всей той горы литературы она все же была не готова. Поначалу это вызвало ступор, который почти сразу сменился страхом навредить, но потом перешел в такое привычное для нее любопытство, что девушка на несколько секунд выдохнула.
Зачем? Зачем Малфою понадобилось блокировать собственные воспоминания? Он не походил на человека, жалевшего о своих хреновых поступках, которых было предостаточно, и вряд ли мучился угрызениями совести на этот счет. О безопасности разума он позаботился, овладев окклюменцией, потому вариант, что он боялся проникновения в свою голову, отпал. Других причин Гермиона представить не могла. Хотя даже раскаяние и стыд были довольно поверхностными и не настолько важными, если вспомнить, что рассуждала она о Малфое.
Второй вопрос возник вполне закономерно — кто? Восемнадцатилетний школьник, пусть и выдрессированный Пожирателями Смерти, сам на себя не смог бы наложить подобное заклятие. Она была не уверена, что хоть кто-то без посторонней квалифицированной помощи справился бы с этим. Хотя у Малфоев с их состоянием наверняка были десятки колдомедиков, каждый для своей области, один из которых, несомненно, мог наложить подобные чары, не навредив ему.
Не совершив того, что сделала Гермиона, силой воли сломав фантомную стену — основу заклинания, как успела догадаться она, утопая в вырвавшихся образах из головы слизеринца и пытаясь выловить что-то определенное и зацепиться за него, чтобы хотя бы прекратить это. Больше она уже ничего не хотела, за несколько секунд, что показались неделями, пожалев о своей затее несколько тысяч раз.
Все же книжки были дерьмовые, раз не подготовили ее к подобному.
Гермиона выбросила вперед руку, больше мысленно ухватившись за чью-то очередную тень в кружившем ее торнадо, и, словно протянув леску через все ее существо и закрепив крючок где-то под печенью, ее затянуло в воспоминание. Если бы она была в своем теле, от этого ощущения весь ужин вышел бы обратно.
Гриффиндорка упала на кровать и, опомнившись, резко села, подбирая ноги и отползая дальше. Ощущения были вполне реалистичными, и она даже поверила бы, что это все был дурной сон, если бы не мягкий матрас, который прогибался под ней. Ее постель была твердой и неудобной, словно ее однокурсники специально подложили ей камни. Грейнджер оглянулась в темноте с еле пробивавшимся откуда-то свечением, дававшим ей минимальное представление о размерах окружавших ее вещей, и уткнулась взглядом в выделявшийся платиновый затылок. Словно он был передвижной лампой малой мощности в комнате.
Малфой прижимал к шкафу какую-то девушку, чьи пальцы — только они и темная шевелюра, цвет которой было не определить, — виднелись из-за спины, обтянутой черной водолазкой, и хватались за темные дверцы, как за единственное спасение. Ногти царапали поверхность, словно она скорее с радостью стала бы частью мебели, чем притронулась к нему еще одним квадратным сантиметром кожи.
Сглотнув, Гермиона подползла ближе к краю кровати, чтобы разглядеть внимательнее и, может быть, даже понять, что перед ее глазами происходило. Малфой не был похож на насильника, но Грейнджер, видит Мерлин, не удивилась бы этому, ведь по-иному интерпретировать данную картину было сложновато. Прижатая к стене не была согласна с таким положением, и это было слишком очевидно.
— Катись к василиску, — ее собственный голос, хриплый и яростный, разрезал воздух, заставив гриффиндорку от неожиданности подскочить на кровати и отползти обратно на ее середину.
— Легилименс, — эхом от стен прошло сквозь Гермиону, пустив рябь по картинке. Девушка опустила голову и под коленями увидела остатки пожухлой травы и камни.
Резкая вспышка где-то очень близко впереди заставила ее зажмуриться, закрывшись руками, но потом она резко опомнилась и вскинула голову вверх. Грейнджер сидела на коленях между собой, согнувшейся в попытке удержать равновесие и поднявшей голову вверх — ее лицо из воспоминания находилось сантиметрах в десяти от ее настоящего затылка, — и возвышавшимся на добрые метр восемьдесят волшебником. Вокруг время словно перестало идти или же ползло еле-еле, потому что вспышка длилась не доли секунды, как помнила Гермиона, а вот уже почти полминуты.
«Он замедлил мое воспоминание,» — девушка протянула руку вперед, и она прошла сквозь черный подол мантии незнакомца. Она вновь подняла голову и наблюдала, как с каждым мгновением лицо, скрытое в тени капюшона, освещалось все больше, удобно с этого ракурса открывая себя Гермионе. Открывая ей то, со знанием чего Малфой ходил уже добрую неделю, и то, после чего она покинет его сознание, чтобы в реальности встретить, она была уверена, разъяренного зверя с серыми глазами.
— Мерлин, — пробормотала Грейнджер, оттолкнувшись от земли, и отползла назад, оказавшись на одном уровне со своим вторым лицом. Из-под капюшона выше на нее смотрели совершенно безумные чуть покрасневшие глаза, пока на острых скулах таяли последние отблески заклинания, вновь погружая осунувшиеся и измученные черты лица во тьму. — Люциус.
Гермиона прижала руку ко рту и резко оглянулась, зная, что чуть дальше стоял Малфой, которого сейчас скрывала чернота ее незнания.
— Люциус, — тихо прошептал ей на ухо чужой голос. В ужасе девушка обернулась, разрезав волосами воздух с такой скоростью, что, будь он настоящим, непременно послышался бы свист, и вгляделась в окружавшую ее тьму.
— Люциус, — тихо повторили стены Башни Когтевран, заставив Гермиону в испуге отползти еще дальше.
— Люциус, — камни шептали тысячами голосов, пробиравшими до костей, цепляли ее за ноги, разрезая штанины, выцарапывая это имя на ее коже.
Гермиона вскрикнула и экстренно заработала руками и ногами, двигаясь все дальше и дальше, за свою ненастоящую согнутую спину, не чувствуя боли, но все еще ощущая хотя бы фантомную, но землю. Одно единственное имя продолжало разрезать воспоминание, словно отравляя его. Осознание. Словно ее осознание, ее слишком громкие мысли позвали что-то, потянули за собой целую череду других образов, что стремились прорвать этот отрывок ее сознания и заполнить собой.
Продолжив отползать, девушка не заметила, как добралась до края, до последних камней, и, не ощутив под собой знакомой земли, полетела вниз, в темноту, преследуемая именем, теперь уже произносимым женским дрожащим голосом.
— Люциус. Прошу, дорогой, хватит.
Гермиона могла пересчитать по пальцам, сколько раз слышала этот голос. Но эту интонацию — никогда.
Открыв глаза, она обнаружила себя на стуле посреди внушительного размера комнаты — довольно светлой и уютной, если смотреть на бежевые стены, высокий потолок и тяжелые миндального оттенка шторы. Но все впечатление пропало, как только она перевела взгляд чуть ниже.
То, что темная магия оставляет чудовищные следы, было известно всем. Но наблюдавшие это воочию полный ужас передать не могли либо из-за потерянного рассудка, либо из-за могильной плиты и нескольких слоев земли над ними.
Гермиона забралась с ногами на стул и прижала руку ко рту, подавляя крик, чтобы не привлечь еще больных воспоминаний Малфоя. В центре, на полу светлой и милой гостиной, находилось нечто. Именно нечто, потому что слов, чтобы описать ошметки бледно-розовой… кожи? которая вихрем выстилала несколько квадратных метров, плавая в темной жидкости, не было. Эта жидкость выстилала почти весь оставшийся пол, переливалась всеми темными оттенками красного и бурлила, изредка выстреливая вверх. Приглядевшись к обрывку кожи, что был ближе всего к ней, Гермиона зажмурилась и сильнее прижала ладонь ко рту, на этот раз в попытке сдержать тошноту, запомнив на всю оставшуюся жизнь, что в чужой разум лучше ходить натощак. В луже слишком темной и живой для крови жидкости лежало ухо. Эльфийское ухо.
Заставив себя вдохнуть и убрать руки от лица, Грейнджер все же открыла глаза, и пропитанный ненавистью взгляд устремился на фигуру перед ней, царствовавшую посреди этого кошмара. Люциус Малфой, направив палочку на пол, откуда во все стороны и растекалась словно живая жидкость, что-то цедил сквозь зубы, склонившись над пропитанной кровью наволочкой. Гермиона видела лишь четвертую часть его лица и платиновые длинные волосы, некую визитную карточку их рода. Рода уродов, издевавшихся над всем живым, что попадало в их владения.
— Дорогой, — слишком мягкий и доброжелательный для этой ситуации женский голос прозвучал где-то справа, и, обернувшись, гриффиндорка увидела Нарциссу Малфой, ухватившуюся за руку сына, стоявшего рядом.
Драко смотрел под ноги, наблюдая, как бурлящая жидкость обтекала его туфли и выстреливала на штанины брюк. Он еле заметно дрогнул, когда несколько, наверняка, горячих капель случайно долетели до тыльной стороны его ладони. Малфой-младший сжал губы от боли, но не стал смахивать, боясь пошевелиться.
Все его чувства так ярко ощущались в ее теле в дополнение к собственным, что Гермиона боялась, как бы ее не разорвало на части от такой бури. Он чувствовал… Страх. Если у Грейнджер основной эмоцией была ненависть и жалость к бедному существу, то Малфой боялся. Липко, сковывающе и как-то безнадежно. Его страх холодом поднимался по ее пищеводу, замораживая тошноту, а вместе с ней и легкие, и сердце, в котором продолжала яростно биться ее ненависть.
— Она больше не ослушается тебя, — она. Гермиона дернулась, отвлекаясь от мыслей Драко. Это была эльфийка. По розовому цвету кожи Грейнджер могла судить, что довольно молодая. Она резко втянула воздух и сжала зубы. — Подойди ко мне, я велю накрыть в другой гостиной, — Нарцисса аккуратно протянула свободную руку мужу, приглашая к себе.
Гермиона вернула глаза на Люциуса, который выпрямился и, сцепив за спиной руки, в одной из которых продолжала торчать палочка, перешагнул через бордовую наволочку. Каждый его шаг сопровождался противным хлюпаньем, а жидкость постепенно замедлялась и затвердевала, запечатлевая отпечатки подошв его классических туфель.
— Убери здесь все, Драко, — бросил мужчина, игнорируя протянутую руку жены и пройдя мимо нее. — Эти тупые животные подобным сложным заклинаниям не обучены.
Он покинул комнату в беспрекословной и напряженной тишине. Нарцисса некоторое время молча стояла, устремив взгляд на пол своей гостиной, а после, словно опомнившись, сжала предплечье сына, заставив поднять взгляд на себя.
— Милый, мне… — вряд ли Малфой ее слышал, потому что до Гермионы ее слова долетали словно через очень толстый слой ваты, но почти черные глаза, пусть и находившиеся на десять сантиметров ниже серых, говорили все за нее. «Мне так жаль, мой милый мальчик». Гриффиндорка оглянулась, словно она ей сказала это на ухо.
Из коридора женщину окликнули, и, скомкано, наверняка непривычно, поцеловав сына в висок, она быстрым шагом вышла в черный проем двери, оставив Драко одного в комнате.
Парень достал из кармана брюк палочку и, размяв одной ладонью шею, медленно начал закатывать рукава. Секунды его плавных движений замедлялись в попытке оттянуть момент, длинные пальцы долго справлялись с пуговицами на черной рубашке. Его медленное, еле слышное сердцебиение отдавалось у нее в ушах, а в мыслях не было ни одного заклинания, которых он предостаточно изучил за восемнадцать лет. И Гермиона, даже если хотела бы, не смогла позлорадствовать — эта картина ее саму выбила из колеи. И, судя по реакции Нарциссы и ее сына, для них это также не было нормой, чтобы успеть к этому привыкнуть.
— Малфой, — прошептала Гермиона, а в собственном голосе услышала неуверенность.
Но прежде чем он повернулся, с треском картинка распалась, и девушка вновь полетела во тьму.
— Люциус Абраксас Малфой.
Грейнджер приземлилась на колени на паркетный пол. Перед глазами все еще стояла бежевая гостиная с черной жижей на полу, тогда как зрение наблюдало уже совершенно другую, но не менее просторную и светлую комнату. Кто мог подумать, что в таком страшном месте, как Малфой-мэнор, было так много довольно милых комнат. Да, для Гермионы, а в общем для всех, кто имел хотя бы далекое представление об этом поместье и том, что здесь происходило, две — уже много.
— Вашего имени давно не слышно нигде, кроме судебных заседаний.
Гермиона узнала этот противный голос. Скитер. Волосы на загривке девушки стали дыбом от воспоминаний об этой мерзкой особе и ее статейках, что до сих пор периодически появлялись в Пророке или Ведьмополитене. Подняв голову, она увидела, что вновь приземлилась посреди сцены. Справа от нее на кожаном диване восседало семейство Малфоев, с застывшими на лицах масками холодного безразличия, и только у одной Нарциссы проглядывала деланная вежливость, а слева поправляла очки журналистка, пока ее Прытко Пишущее Перо строчило слова со скоростью пулемета, хотя, по сути, еще ничего не было сказано.
— Что поделать, если время такое, — процедил сквозь зубы Люциус, и Гермиона, вспомнив предыдущую картину, быстро бросила взгляд на руку Малфоя-младшего. На левой руке между большим и указательным пальцем розовел шрам.
— Время.
Гермиона резко обернулась и очутилась уже в каком-то коридоре, очевидно, что того же Малфой-мэнора. Она стояла у стены рядом с портретом очередного блондинистого бывшего хозяина поместья и, наблюдая картину перед собой, была разочарована, что даже в воспоминаниях нельзя было провалиться сквозь землю.
— Как ты смеешь в моем доме так со мной разговаривать!
Грейнджер не видела, как исходил пеной у рта Люциус, потому что все ее внимание забрал его сын, шипевший сквозь зубы от ожогов на правой стороне шеи. Воротник черной рубашки был подпален заклинанием, а кожа под ним пузырилась и краснела, пока Драко сжимал и разжимал на палочке пальцы, онемевшие от прошедшего по всей правой части тела заклинания. Гермиона сделала шаг вправо, подальше от него, заметив в метнувшемся к отцу взгляде пробивавшуюся из-под годов обожания ярость. Ей приходилось наблюдать эту эмоцию, обращенную в ее сторону, и встреча с ней вновь, даже в виде фантома воспоминания, вызывала защитную реакцию в ее организме.
— Хозяин, миссис Малфой просила передать, что настало время обеда, — взвизгнула появившаяся между отцом и сыном эльфийка и быстро поклонилась, пошире расправляя свою простыню, словно пытаясь с ее помощью скрыть Драко за своей спиной, что выглядело довольно странно — прислуга еле доставала ему до пояса.
Слизеринец наконец совладал с рукой и отступил на шаг, направляя палочку на ожог. Ярость во взгляде медленно перетекала в злость, но не исчезла вовсе, покрытая тонной других эмоций, которыми он сам себя пытался в чем-то убедить, и тут Гермиона поняла важную вещь.
Он пытался противостоять.
Это открытие стало для нее таким же неожиданным, как свалившаяся с неба русалка. Сколько она его помнила, Малфой всегда стремился во всем быть похожим на Люциуса — манера речи, прическа, взгляды, принципы. Она смотрела на него и была уверена, что наблюдала Малфоя-старшего в детстве, как говорится, колдография в цвете и звуке. И тот факт, что слизеринец хоть каким-то образом противостоял отцу, причем не ранее, чем этим летом, совершенно не сочетался со всеми ее знаниями о Малфоях.
— За мной, — приказал Люциус, отворачиваясь от сына. Его мантия задела маленькую эльфийку по лицу, и та отступила к молодому хозяину, который даже не собирался трогаться с места.
— За мной, за тобой, за нами, — Гермиона обернулась и увидела, как коридор за Драко растворялся, словно был нарисован акварелью, которую залили водой, чтобы вывести новые очертания. — Будущее волшебников. Истинных волшебников.
Картинка не успела до конца сформироваться, были видны лишь примерные границы трех стен со светлыми пятнами будущих портретов, резной стул из темной породы дерева и расхаживавший вокруг него волшебник с длинными платиновыми волосами, опиравшийся на трость.
С каждым воспоминанием Люциус выглядел все хуже. Он буквально иссыхал на глазах, превращая аристократические тонкие черты лица своего рода в грубые обрубки, прорезая бледную кожу все бо́льшим количеством морщин. Он был пижоном до мозга костей, чтобы запустить себя настолько сильно, да и его жена вряд ли позволила бы, поэтому какая-нибудь магическая болезнь была единственной причиной, которую видела Гермиона.
Гриффиндорка обошла стул с противоположной от вышагивающего Люциуса стороны и за этой массивной спинкой увидела Малфоя-младшего, сидевшего молча, с маской отстраненности на лице. Только сжатые на подлокотниках пальцы выражали хоть какие-то эмоции. И, судя по побелевшим еще сильнее костяшкам, эмоции были довольно сильные.
— За твои речи нас всех могут упечь в Азкабан, — Драко не отрывал взгляда от какой-то точки левее носков туфель Гермионы, а его тон был слишком хорошо ей знаком. Только в ее реальности он был еще более ледяным, и в нем нельзя было различить неуверенность, как сейчас. Словно он не до конца был уверен, что хотел это говорить. — Сейчас везде есть уши, следует быть…
Для нее это было неожиданно. Настолько, что она еле удержалась на своих двух на этом несуществующем полу в несуществующем кабинете, что входили в самое настоящее, существующее воспоминание.
По выражению лица Драко, бровь которого теперь рассекал отнюдь не аккуратный порез от заклинания, а левый глаз даже не моргал, чтобы вымыть слезами стекавшую кровь, было ясно, что для него неожиданностью это не являлось. Наоборот, он будто ждал этого, потому что пальцы на подлокотниках разжались и теперь расслабленно покоились на темном дереве.
Люциус продолжал что-то говорить, двинувшись дальше по кругу вокруг сына, но Гермиона не понимала ничего. Ее взгляд был устремлен на окрасившийся красным чужой левый глаз, такой спокойный и все еще ни разу не моргнувший. Она не знала, было ли это анатомически возможно, но анатомия сейчас ее волновала в последнюю очередь. Она была в шоке. Даже не в ужасе от произошедшего, а в шоке. По большей части от спокойствия Малфоя — он ведь пытался защититься в прошлом воспоминании, почему бы не поступить также сейчас? Что могло так сильно поменяться меньше чем за три месяца, если взять в расчет, что все это происходило после победы над Волан-де-Мортом и перед началом учебного года?
— Думаешь, все так просто, Грейнджер? — обычно темно-серая, но здесь приобретшая бордовый оттенок радужка теперь смотрела прямо на нее. Не сквозь, как должно было быть по всем канонам прогулок в чужое сознание, а на нее. — Взять и отбиться, — Люциус продолжал ходить, будто ничего не происходило, в то время как его сын поднялся со стула, заставив Гермиону в страхе отступить на пару шагов назад. Она завертела головой в разные стороны, будто где-то была памятка на случай таких происшествий. Так не должно быть. Не должно быть. Не должно… — Быть? — спросил Малфой безэмоционально. Гермиона перестала крутить головой и замерла, глядя на него. — Слишком громко думаешь, Грейнджер.
Он шагнул вперед, а она отшатнулась к стене, выставив руки перед собой.
— Стой!
Эхом ей ответил отчаянный женский крик из-за стены за ее спиной, и Гермиона, сжав зубы и зажмурившись, позволила себе упасть назад, в очередную черную бездну, подальше от Малфоя, сделавшего еще несколько шагов вперед в попытке ее схватить.
Она боялась открыть глаза. Ее кидало из воспоминания в воспоминание, на фоне слышны были крики миссис Малфой, ее шепот, ее уверения и, кажется, даже слезы. Она приземлялась коленями на каменный пол, оказывалась в углу, прижатой к решетке, или на паркете, но не смела открыть глаза от страха. Все это было слишком реально, если учесть, что происходило лишь в его голове, и чем дальше, тем меньше в Гермионе было уверенности, что она сможет из этого выпутаться. Сказать, что она тысячу раз пожалела о своем поступке — ничего не сказать. Да, информация, безусловно, ценная, но бесполезная, если она потеряет рассудок в чужом сознании, как бы странно это ни звучало.
— Мистер Малфой, я бы советовал вам не сопротивляться.
Гермиона узнала бы этот голос, даже выколи ей глаза вовсе и всунь в уши килограммы ваты. Ведьма убрала руки от лица и посмотрела вперед, встретив на лимонной мантии знакомую черную нашивку — скрещенные волшебную палочку и кость.
— Убери от меня руки, жалкий полукровка, — колдомедик чуть сдвинулся в сторону, и Гермиона увидела Люциуса Малфоя, обезоруженного и, очевидно, по бо́льшей части обездвиженного заклинанием, покрасневшего от гнева и еще более безумного, чем когда он оставил на лице своего сына порез.
— Люциус, прошу тебя, — где-то слева раздавался голос Нарциссы, в котором явно еле сдерживала рыдания, заменив их на надломленную дрожь.
— Уведите, — скомандовал мистер Дервент, до этого уговаривавший аристократа пойти с ними по-хорошему, и развернулся к Гермионе. — Вы правильно поступили, мистер Малфой, что обратились к нам.
Грейнджер обернулась и, увидев прямо за своей спиной Драко, отшатнулась. Но, слава Мерлину, это был просто Драко из воспоминаний, глядевший сквозь нее и являвшийся лишь частью наблюдаемой ею картинки. Слизеринец никак не отреагировал на слова медика, поэтому Гермиона отвернулась от него, вновь посмотрев на того, чью физиономию имела счастье лицезреть половину лета.
— Мы сумеем помочь ему. Ваш отец помешался на фоне произошедших… — мистер Дервент осекся всего на мгновение, а потом вновь вернул себе доброжелательный и всепонимающий вид. — Перемен и стресса. Уверены…
— Я уверен, что ты достаточно наслушалась, Грейнджер, — этот рык прошел сквозь гриффиндорку, заставив ту сжать голову от боли.
По спине разлилась тупая боль от удара о стену. Гермиона открыла глаза, опустив руки и силясь понять, пытались ли ее телом пробить камень в реальности или Малфой так искусно заставил чувствовать ее фантомную боль. Но даже распахнутые и выпученные от страха глаза не помогли в этом разобраться.
Она видела Малфоя. В школьной форме, неряшливо завязанном слизеринском галстуке и засосом от Лайзы Турпин на шее. А еще она видела ужасный порез, рассекавший бровь, и залитый кровью левый глаз. На фоне где-то маячили размытые Нарцисса и мистер Дервент и слышались далекие проклятия безумного Люциуса, которого никто не догадался заткнуть Силенцио. Руки на ее плечах сжались сильнее. Малфой склонился ниже, а она могла поклясться, что почувствовала волны ненависти, исходившие от его слов.
— Прочь из моей головы.
Гермиону вытолкнуло обратно в свое тело с резкой режущей головной болью и усилившимися болевыми ощущениями в спине. Все же в реальности он тоже впечатал ее в стену, только обычным толчком, свои руки уперев по бокам от ее головы. Их лица находились в пятнадцати сантиметрах, и, наблюдая за дрожавшими светло-русыми ресницами, ведьма могла поклясться, что и километров здесь было бы мало.
— Я советую тебе ходить и оглядываться, Грейнджер, — процедил он сквозь зубы и открыл глаза. Слава Мерлину, обыкновенные, потемневшие от ярости, но все же серые глаза. — Если ты посмеешь трепаться об увиденном или еще раз приблизишься ко мне, клянусь, я убью тебя.
Он не врал. Это было так очевидно, что становилось страшно, но бо́льшей частью отнюдь не от угрозы, хотя она звучала правдоподобнее всего того, что слизеринец когда-либо произносил.
Да, теперь Гермиона Грейнджер определенно боялась. Боялась еще раз оказаться в его голове. И пусть Малфой скорее застрелился бы, чем позволил ей провернуть такое еще раз, но этот животный, необъяснимый страх перед тем, что творилось у него там, не давал ей, стоявшей в меньше чем полуметре от него, придумать хоть какие-нибудь ответы на его реплики, хотя бы жалкие оправдания. Спорить, в любом случае, было бессмысленно, она была не права, ведь даже после того, как он без разрешения вторгся в ее сознание, она должна была пойти к директору, а не делать тоже самое. Не играть по его правилам. И мало того, что бесполезно, еще и крайне болезненно, если Малфой прекратит держать себя в руках. Палочка Гермионы выпала у нее из рук, когда ее толкнули в стену, и девушка из последних сил пыталась прогнать чужие образы из головы и, сконцентрировавшись, подозвать ее обратно к себе.
— Прочь, пока я не решил убить тебя прямо сейчас, — прорычал Малфой, с силой отталкиваясь от стены. Гермиона удивилась, как та не рухнула.
Они секунду смотрели друг другу в глаза, а через несколько Грейнджер уже, призвав к себе на ходу палочку, быстрым шагом двигалась в ближайший конец коридора, не оглядываясь и стараясь не думать. Не думать и не смотреть. А еще быстрее добраться до того поворота налево, чтобы дальше бегом убраться из этого крыла.
Она совершила ошибку. Чудовищную. И как это могло аукнуться ей в будущем, оставалось только гадать. Заворачивая в соседний коридор, Гермиона все же бросила взгляд на фигуру посреди широкого прохода. Хотя ответ вряд ли заставит себя ждать. И побежала.
Драко зажмурил глаза, чуть откинув голову назад. От стенок черепной коробки эхом продолжал отдаваться треск.
Коридоры петляли, но не путали. Она знала их слишком хорошо, будто сама проектировала здание школы, которое было построено добрую тысячу лет назад. Знала, что у стен здесь есть глаза и уши. И есть руки-тени, обнимающие и принимающие в себя.
Она не могла надышаться. Липкий страх Малфоя выстилал ее легкие, не давал усваиваться кислороду. Он отравил ее кровь и мысли, прочно вплетясь в нейронные сети, она словно продолжала находиться в его сознании, затапливаемая его чувствами из прошлого. Его эмоциями. Такими горькими, с металлическим привкусом и запахом жженой кожи.
К горлу подкатила тошнота. Мерлин, лишь бы перетерпеть все это, лишь бы оно прошло хоть когда-нибудь. Желательно раньше, чем она вновь сойдет с ума.
Точно также, как его отец.
— Ты чокнутый, Малфой, — Гермиона качнула головой, не отводя глаз от этих стальных таймеров, что отсчитывали секунды до ее уничтожения. — Как и твой отец.
Гермиона приспустила красный галстук, душивший ее, и в который раз попыталась вдохнуть полной грудью. Он тогда ничего не ответил. Промолчал, проглотил. Это было так непохоже на него, что она должна была заподозрить что-то нечистое еще тогда. Но была слишком ослеплена собственной ненавистью. К которой сейчас прибавилось чувство вины.
Она вроде отплатила ему по заслугам. Она вернула себе то, что должна была. Гермиона обернулась, почувствовав за собой невидимого наблюдателя, и вновь перешла на бег. Но желание стереть себе и ему память об этом ее поступке усиливалось с каждым ее вдохом, с каждым долетавшим до уха эхом стука каблуков. А стук этот был слишком частым. Будто человек десять тарабанили в наглухо запертую дверь.
Но Хогвартс не был глухим. До отбоя оставался еще час, и тот факт, что Гермионе еще никто не повстречался, был чудом. Хотя она была уверена, что призрачная часть обитателей замка с удивлением наблюдали за ней, несущейся со всех ног по коридорам, как если бы за ней гнался василиск. Честное слово, лучше бы гнался, с этим ведьма хотя бы знала, что делать. Сложившаяся же ныне ситуация в ее голове не имела пока ни одного решения.
Она знала кто. А еще знала много того, чего не должна была.
Мерлин, она знала слишком много. И это не давало ей дышать.
Гермиона остановилась, едва не налетев на бочки, охранявшие вход в гостиную Пуффендуя, и, отшатнувшись, врезалась спиной в стену напротив них.
Сначала его удивила ее наглость и изобретательность. Надо же было додуматься до такого, тщательно спланировать, поймать подходящее время и заставить его поступить ровно так, как ей было нужно. За своей ненавистью к ее друзьям, ее происхождению, упертости и ее желанию выводить его каждый день всем, начиная с красного галстука на шее и заканчивая напоминаниями об их проигрышном положении в замке — за этим всем он совершенно забыл про ее мозг, который она редко, но использовала. И в этом случае против него.
Когда же он сполна почувствовал ее в своем сознании, осторожную и неуверенную, удивление заменила злость. Злость, которая едва не вытолкнула ее из его головы, обратно закрыв сознание на сотни дверей и заслонок. Ему не хватило секунды, одного усилия до этого.
Этого. Громкого до лопнувших барабанных перепонок. Болезненного до желания размозжить голову о ближайшую стену. Неожиданного до досадного упущения — потери ее в собственном сознании. Хотя в тот момент он бы не удивился, сам останься там, где-то за границей бессознательного, где прошлое от настоящего отделяла тонкая грань.
Грань, которую Грейнджер с завидным успехом расхреначила к чертям собачьим.
Он вспомнил все, но не помнил ничего конкретного. Знай Малфой, что такое «белый шум», назвал бы состояние своих мыслей максимально близким к нему. Заклинание, так кропотливо выстраиваемое его матерью почти два месяца, стена, скрывавшая реальные воспоминания за вымышленными, державшая его, блять, стена раскрошилась, выпустив наружу всех чертей, что временно прятались по углам сознания, выжидая момент.
Драко сделал несколько шагов назад и ударился затылком о стену, все еще не открывая глаз. А что было бы, не найди он ее в неразберихе собственных мыслей? Эта же дура вряд ли понимала, что делала. Каждое воспоминание, которого она касалась, начинало полыхать Адским Пламенем, но за общим взрывом это было не так заметно. Ему пришлось приложить недюжие усилия, чтобы отыскать ее и вытолкнуть. Но она все же увидела слишком многое.
Увидела то, что сам Малфой посчитал лишним, предпочел забыть, стереть, выкинуть из своей жизни.
Из общего шума услужливо всплыло воспоминание, на котором он в очередной вечер сидел перед камином в Мэноре и пил из чашки зелье, снимавшее его выработанный месяцами блок на сознании, позволявшее ему расслабиться и впустить кого-то другого.
Или же то, что посчитала лишним мать?
Она сидела напротив, пустым взглядом буравя собственную полную чашку чая, а после, оставив ее, посмотрела прямо в серые радужки, пронзая невербальной магией.
Драко открыл глаза и понял, что сидел на полу, откинув голову назад и чувствуя затылком холодный камень.
Каким же слабаком у меня сын оказался.
Как марионетка, которую дернули за ниточки, Малфой мигом поднялся и выпрямился, в конце слегка пошатнувшись. И только потом осознал, что только что сделал.
— Да ладно, блять, — процедил он, на пару секунд зажмурившись, и двинулся в конец коридора, противоположный тому, в который стремглав направилась Грейнджер. От одной ее фамилии голова заныла еще сильнее.
Гермиона продолжала смотреть на вмонтированные в стену бочки перед собой. За одной из них, второй во втором ряду снизу, если быть точнее, скрывался вход в гостиную, куда она могла попасть, простучав незатейливую мелодию. Внутри почти точно сидели ее друзья и пытались что-то учить. Или же обсуждали новую информацию из Министерства — это обсуждение стихло бы, как только она прошла через дверь. Это было грустно, но, вспомнив, что она натворила несколько минут назад в чужой голове, Гермиона посчитала, что с какой-то стороны оно и к лучшему. Может, она правда опасна.
Сделав несколько шагов вперед, она занесла кулак над бочкой. Войдет, расскажет все известное ей своим друзьям, вернет доверие Министерства и поможет разгадать, что затеял безумный Люциус Малфой и как ему уже удалось сделать первые шаги, которые можно было наблюдать на стенах многих коридоров школы. Потом они вновь остановят это, их Золотое Трио. Малфои, все трое, отправятся в Азкабан за наведение смуты, которое каралось с особым немилосердием в послевоенное время, и во второй раз их уже ни одни показания Гарри Поттера не спасут. Не оправдают.
Гермиона сильнее сжала кулак. "Он ведь пытался с ним бороться" — мысль начала развиваться быстрее, чем она успела пресечь ее на корню, — даже упек в лечебницу того, на кого молился всю свою жизнь. Нет, Грейнджер не собиралась вдруг считать Малфоя хорошим. Сделал он это для улучшения собственных условий жизни, из побуждений чистого эгоизма, а не ради безопасности общества. Избалованного мальчика начали обижать, и он решил показать, что вырос. Все, конечно, так и было, но это не отменяло некоего ужасного чувства, застрявшего где-то внутри, в горле.
Она понимала его. На крайне маленький процент, но понимала.
Поэтому уже несколько минут стояла с занесенной рукой и не могла постучать. Глупо. Крайне глупо, Гермиона, и эта глупость ни к чему хорошему тебя не приведет. Но все же она отошла от двери, покачав головой. Она даст им эту информацию, но не напрямую. Потому что, произнесла бы она хоть слово по этой теме, и совесть не оставила бы в покое до конца ее дней. И даже плевать, что это был Малфой. Никто не заслуживал подобного.
Волшебница развернулась и уже медленнее пошла вперед, наложив на себя дезиллюминационные чары и не поднимая головы. Несомненно, расскажет. Уловками выведет их на верный ответ, поговорит с Джинни, которая не сможет ей отказать, и подтолкнет ее. Может, найдет подтверждение безумию Малфоя-старшего без воспоминаний его сына. Конечно, она это сделает и оставит свою совесть удовлетворенной. Гермиона вскинула голову и обняла себя за плечи, ступая на двигавшуюся лестницу. Она же умная. Она же Грейнджер.
Гермиона обернулась и всмотрелась в темноту проема, который только что покинула. После, охваченная неизвестно чем вызванной паникой, рванула наверх.
Он надеялся, что у ее гениальных мозгов хватит ума не возвращаться в общую гостиную хотя бы этим вечером. Драко остановился перед дверью и приложил пылающую ладонь к ледяному камню.
Кажется, у него был жар. Прогулка по всем известным ему закоулкам подземелий, их холод и тишина не смогли успокоить лихорадочную дрожь, завладевшую каждой клеткой его тела. Вторая ладонь также легла на шершавую поверхность. Остатки родовых чар, которые не унесла с собой Грейнджер, пытались прорвать кожу и найти выход. По отдельности, наполовину разбитые, наполовину рассеянные, они приносили только боль, впиваясь осколками в каждый нерв.
Обратная сторона век горела, и Малфой не мог открыть глаза без ощущения, что его глазные яблоки иссохнут за считанные секунды. Но даже прислонившись лбом к камню, он не почувствовал облегчения — только острую боль. Слизеринец отшатнулся, шипя сквозь зубы, а на местах, где его кожа касалась стены, остались раскаленные докрасна пятна.
— Салазар, я убью эту девчонку, — прошептал Драко, вновь подходя к двери, и, едва разжимая губы, выдавил пароль.
Каменная стена скользнула в сторону, создавая легкий сквозняк, который прошелся по коже старосты обжигающим сухим ветром.
— Малфой, ты уже достал караулить Грейнджер под ее библиотекой, — Забини поднялся навстречу другу, пытаясь припомнить, по какому вопросу ждал его три часа и уже успел несколько раз уснуть. — Кроме нее, у тебя еще целый факультет дебилов… — он остановился, подняв взгляд на замершего на входе блондина. Глаза его были закрыты, руки вытянуты вдоль тела, а пальцы словно пытались нащупать какую-то невидимую опору. Зрелище странное и до жути непонравившееся Блейзу. — Ты выглядишь хреново.
— Спасибо, не знал, — проскрипел Драко, но после нескольких тщетных попыток откашляться бросил это занятие и наконец открыл глаза. Красные и воспаленные.
— Сядь на диван, — бросил Забини и направился к своей спальне, мысленно пересчитывая баночки с имевшимися у него зельями.
Малфой оценил расстояние от себя до дивана, которое, по меркам его больного мозга, увеличилось раз в десять, и, сжав зубы, медленно перенес центр тяжести на правую ногу. И не в таком состоянии двигался, как он теперь помнил, хотя это, кажется, было охренеть как давно. За первым шагом последовал второй, третий. Голова шла кругом, кровь продолжала закипать, нагревая воздух вокруг него, поэтому Драко почти не дышал — огня хватало и внутри, чтобы получать его еще и извне.
— Хрена ты долгий, — рядом появился Блейз с добрым десятком левитирующих флакончиков разного цвета и, взмахнув палочкой, придвинул к нему кресло с другого конца гостиной. — Сядь, — он нажал на плечо друга и поморщился. Кожу обожгло даже через рубашку и мантию. Зелий следовало взять больше.
Малфой послушно упал в кресло, откинувшись на спинку и прикрывая глаза. Даже при всем желании противостоять сейчас бы он не смог, к тому же желания особого не имел. Это же Блейз. На фоне смешанных воспоминаний его образ приобрел больше красок и четких очертаний. Все же мать слишком плохо его знала, чтобы создать в сознании качественную пародию на дружбу с Забини. В их дуэте было что-то, что не давало распасться, какая-то обоюдно сильная эмоция, которая скрепляла их вместе. Но Малфой ни за что не вспомнил бы сейчас какая именно.
— Эй, не спать, — Драко открыл глаза и поднял голову, уставившись на мулата, раскладывавшего перед собой в воздухе в нужном порядке зелья. Тот взял первый пузырек молочно-белого цвета и, откупорив, протянул ему. — Сначала я остужу тебя, и ты мне расскажешь все в интимных подробностях, а потом я подумаю, разрешать тебе спать или нет.
Малфой хмыкнул через дерущую боль в горле и поднял руку.
— Насколько интимных?
Гермиона остановилась только у знакомого пустовавшего портрета. Диафрагма болела от интенсивного глубокого дыхания, которое ничем не помогало. Она продолжала задыхаться в пустых коридорах замка, с вечными сквозняками и циркуляцией воздуха. В этом было что-то странное и совершенно точно неестественно-физиологическое, но для размышлений ей не хватало ресурсов — все мысли вертелись вокруг чужих воспоминаний и собственной попытки не потерять сознание от недостатка кислорода.
Старый вход в гриффиндорскую гостиную навевал отчаяние, а вид незанятой портретной рамы вызывал панику и не самые добрые воспоминания. Гермиона, поджав губы, зажмурилась, дрожа всем телом, и упала на колени перед дверью. Последний час ее под дезиллюминационными чарами гоняли по Хогвартсу безысходность и незнание, к кому обратиться, где найти ночлег. В подземелья было возвращаться слишком опасно — она могла лишь догадываться, в каком состоянии был сейчас Малфой, но совершенно точно не хотела попадать под горячую руку любого из возможных. Приход в гостиную Пуффендуя повлек бы за собой слишком много вопросов, ответы на которые Гермиона пообещала самой себе не давать, когда решила не стучать по бочке и ушла из того коридора.
Во все времена в Хогвартсе всегда находили помощь те, кто её просил. Они с иронией вспоминали эту фразу, скитаясь по лесам и понимая, что Хогвартс стал последним местом, где их ждали. Совсем не безопасным и не гостеприимным, примерно таким же, как сейчас. Девушка, обнимая себя за плечи, осмотрелась по сторонам и едва не завыла от долбившей изнутри по грудной клетке дрожи. Это было больно. Ей хотелось кричать.
Гермиона подползла на коленях к портрету и прислонилась к нему щекой, сложив руки под грудью. Ее сейчас даже не волновало, что с ней происходило, она просто хотела, чтобы это поскорее прошло. И чтобы она могла вернуться в свою кровать, неважно даже в какую — уже не существовавшую в Башне Гриффиндора, наколдованную в гостиной Пуффендуя в углу, подальше от любопытных глаз, или твердую слизеринскую с подлянками — она согласна была на все, лишь бы поспать и проснуться уже здоровой. И тогда разобраться, что же с ней было.
Развернувшись к портрету спиной, Грейнджер сильнее укуталась в мантию. Дрожь и не думала стихать, и зубы в унисон ей стучали так, что их слышал, наверняка, весь замок. Девушка достала палочку и очертила вокруг себя невидимую границу радиусом около метра, снабдив его большой долей дезиллюминационных и оглушающих чар. Она часто практиковала подобное, особенно когда пыталась потеряться в доме Уизли в попытке избежать расспросов о самочувствии и настороженных взглядов, поэтому даже еле различимым шепотом и с дрожавшими руками ее защита должна была продержаться минимум до утра.
Попав палочкой в карман только с третьего раза, Гермиона обхватила себя руками, прижав ладони к ребрам. Внутри билось что-то неясное, что-то не ее. Что-то, разрывавшее ее изнутри, избивавшее органы, оставлявшее гематомы и кровоподтеки там, где их быть не должно было, не могло быть. Гермиона тихо заскулила от тупого, режуще-давящего чувства.
Быть в голове Драко Малфоя, конечно, та еще боль.
Она быстро и часто дышала сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как под ладонями сокращались мышцы, принося новые порции тупой боли. Уже главной проблемой были не ее страх и воспоминания и даже не фантомная тяжесть знания, а совершенно реальная тяжесть в груди, нараставшая с каждой секундой. Гермиона завыла сквозь зубы, внутренне сжимаясь и наклоняясь вперед, и почувствовала… облегчение. Словно из нее, как из надутого шарика, начали выпускать лишний воздух, даруя надежду на то, что сегодня она не лопнет.
Грейнджер замерла на несколько секунд, анализируя свои новые ощущения, и, когда боль начала вновь нарастать, выпрямилась, заполняя легкие воздухом до отказа.
Секунда раздумий и задержанное дыхание. Следующий удар молотком по внутренней стороне ребер.
В коридорах замка стояла тишина, изредка нарушаемая сонными бормотаниями портретов, хозяева которых переворачивались на другой бок в то время, как стены магического купола содрогались от пропускаемой через себя магии. Содрогались, но продолжали стоять, чтобы скрывать закутавшуюся в мантию и сидевшую на полу девушку с сорванным голосом до самого утра.
Скрывать и удерживать, чтобы она не вернулась в тишину гостиной, нарушаемую лишь тихим звоном очередной левитируемой партии зелий.
ее его горло, но не отвела взгляда. За последнюю минуту он не шевельнулся и никак не попытался опровергнуть то, что за это утро с тысячами сов облетело всю магическую Англию.
А еще он не винил ее. По крайней мере, в тот момент, когда его отрешенный взгляд, блуждая по ее лицу, искал дополнительную информацию для еще не решившего, как реагировать на эту ситуацию, мозга, он ее не винил. Ему даже не было необходимости тянуться к ее мыслям, чтобы увидеть эту вину и непричастность к той статье в газете, разрушившей его и без того находившийся в руинах мир.
Они смотрели друг на друга, не пытаясь этим ничего сказать. Просто он не хотел встречать скрытого, но все еще раздражавшего сочувствия во взгляде, а она — нескрываемого злорадства в глазах своих друзей, что, читая статью, приговаривали: «Так им и надо». Она не хотела этого видеть, не хотела разочаровываться в тех, кто дорог. И как ни иронично, эту безучастность к чужим проблемам, этот безэмоциональный отдых они нашли во взглядах друг друга. Но их взглядам суждено было разойтись, чтобы каждый потянулся за утренним выпуском «Ежедневного Пророка» и пробежал глазами по строчкам.
— Скитер постаралась на славу, — Драко с безразличным видом читал подробности самочувствия Люциуса, читал рассказ о вызове им колдомедиков из Мунго и душераздирающем прощании сына с безумным отцом. — Интересно, кому ей пришлось отсосать, чтобы достать эту информацию, — Малфой с брезгливым видом отбросил статью. — Хотя все верно, не может же ее острый язык быть способен только на написание жалких статеек.
Блейз взял газету, со скучающим видом, подобно Драко подперев голову, и напряженно заскользил взглядом по недавно напечатанным словам. Это была их мантра, неозвученное обещание — всегда и везде подыгрывать друг другу, в каком бы дерьме ни находились. Даже не зная ни черта о ситуации, как, например, сейчас.
Забини мимолетно взглянул на Малфоя, максимально игнорировавшего нешуточный гул, что принесла утренняя почта. Умению этого парня скрывать свои чувства можно было лишь ужасаться. С одинаковым лицом он мог бить тебя головой о стену, сидеть на суде, на котором решалась его судьба, и трахаться. Но наконец Блейз видел эту маску, подразумевавшую под собой эмоции. Значит, жив. Значит, есть что скрывать.
— Мне нужна ее дурь. Или дурь того, кто ей это диктовал, — Забини фыркнул, передав газету Гойлу, чтобы тот удостоверился, что все, написанное там, — бред. — Потому что унесло их двоих конкретно.
— Я думаю, тут не просто дурь, а что-то посерьезнее, — хохотнул Тео, всегда подхватывавший их настрой. Но не подобно собачонке, как пытались это делать Крэбб и Гойл, а как младший брат, охотно учившийся всему у старших. Нотт понимал, что после этого выпуска ему выживать здесь еще два курса, и собирал гайды «не дать смешать себя с дерьмом» со всех ресурсов. А Малфой и Забини были его любимыми. — Моя бабушка, сидевшая на яде акромантула, рассказывала сказки получше.
Кто-то переспросил: «На яде кого?», и Теодор пустился в долгое саркастичное разглагольствование о профессионализме колдомедиков Мунго, которые подсадили его бабку на разбавленный яд гигантского паука-убийцы. Напряжение за столом немного спало, чего не сказать об ажиотаже на всей оставшейся части зала. Если бы Драко вовремя не закрылся от всех этих разговоров, пара десятков учеников уже лежала бы на своих столах, харкая в тарелки или кубки кровью.
— Да, похоже, это у них наследственное, — фыркнул Рон, забрызгав газету, что держал перед лицом, тыквенным соком.
— Так нельзя говорить, — пробормотала Гермиона, все еще растерянно изучая статью.
Она пробегала по строчкам уже в пятый раз. То, о знании чего она корила себя всю ночь, было теперь известно всем. И самое ужасное, они гордились этим как собственным достижением, как каким-то разоблачением века, удачей колдомедицины. Словно именно они свели Люциуса с ума и сделали этим одолжение обществу.
Нет, Люциус Малфой не был ее кумиром, а после увиденного в сознании его сына она еще больше удостоверилась, что он чудовище. Чудовище, со второго курса портившее им всем жизнь. Чудовище, которое убило людей больше, чем Гермиона могла представить.
Но он был болен. Реально психически болен. И, к сожалению, этот факт перекрыл все. Не как оправдание, отнюдь нет. А как максимальная степень его наказания на данный момент. Ведь весь ужас Азкабана был в том, что там совершенно точно и бесповоротно сходили с ума. Он же дошел до этого сам.
Гриффиндорка бросила быстрый взгляд на слизеринский стол. За ним шло вялое, но обсуждение чего-то отстраненного, судя по лицу Нотта, который самозабвенно и, может, немного чересчур преувеличенно о чем-то вещал. Но он не участвовал в обсуждении. Сидел и смотрел перед собой в район, по расчетам Грейнджер, плеча Забини и медленно водил одним пальцем вдоль губ. У Гермионы сжался желудок, и тогда она впервые почувствовала к Малфою что-то кроме неприязни и злости.
Это была жалость. Мимолетная и ядовитая.
Но этого мгновения хватило, чтобы он резко поднял на нее взгляд и зло блеснул глазами. Молниеносная реакция и отразившаяся на лице смесь ярости и брезгливости. Ему эта вспышка не понравилась также сильно, как и ей. Слишком болезненной и напоминавшей о прошлом вечере она была.
Ведь Грейнджер знала. Знала все, блять.
Гермиона отвела взгляд и попыталась мысленно возвести вокруг собственного сознания стены. В окклюменции она была также плоха, как в легилименции. Это были единственные области магии, которые ей отказывались даваться. Она освоила невербальную магию, беспалочковую, да она даже без метлы могла на секунду, но на целый метр подняться в воздух! Но защита собственных мыслей была для нее непосильна. Так что эта попытка была не чем-то серьезным, а скорее тем самым каждому необходимым «я пыталась».
Ему не нужно было целенаправленно лезть к ней в голову, чтобы понять примерное направление мыслей. У Драко были врожденные, чуть ли не передающиеся из поколения в поколение способности к легилименции, но злоупотреблять ими он не любил. Наверное, это было единственное его преимущество над остальными, которым он не пользовался. Малфой любил тишину. А стоило ему залезть в чужую голову, как мысли этого человека становились для него открытой книгой, даже прекрати бы он воздействие. Выяснив это на примере собственной тетки, обучавшей его воздействию на сознание, и по уши погрязнув на следующие пару лет в ее безумии, которое Драко ощущал особенно остро, он решил больший приоритет отдать окклюменции, которая шла немного хуже.
Но для прошлого вечера этого «немного» оказалось достаточно.
Драко резко мотнул головой и, со злостью схватив кубок, опрокинул его содержимое в себя, проглатывая чужой упрек и ее жалость.
Малфой поморщился. Она жалела его. Максимально отвратительное чувство.
Каждые пять минут Гермионе приходилось одергивать себя, чтобы не начать отчитывать увлекшихся Симуса и Дина, в разных тональностях шутивших над последней новостью. И противно ей было даже не от довольно жестокого юмора, к которому за недели среди слизеринцев она успела привыкнуть, а от собственной вины, которую она так и не могла подавить. Понимание того, что не имела никакого отношения к яркому заголовку в «Ежедневном Пророке», никак не успокаивало ее. Странное чувство, что она предала кого-то, не давало ей спокойно есть, сидеть за столом с единственным красным галстуком и слушать лившиеся со всех сторон остроты в сторону слизеринцев.
Но кого она предала? Малфоя? Это смешно. И глупо. Она ему ничего никогда не обещала, а сложившаяся ситуация была лишь неправильным решением, за которое она и так расплачивалась чувством вины и необходимостью временно молчать. Гарри и Рона? Ведь она ничего не рассказала им. Но она расскажет. Немного позже, через лазейки и тропы, но они узнают об этом. В любом случае, она не защищала тем самым Малфоя, а лишь заботилась о своем благополучии.
Гермиона замерла на полпути, так и не опустив вилку на тарелку, и медленно провела языком по губам.
Она в первую очередь заботилась о своем благополучии.
Девушка поморщилась от повторенной фразы и осмотрелась, не заметил ли это кто. Но все были увлечены окончанием завтрака и газетами, множившимся на глазах. Ученики делали себе копии первой страницы и с удовольствием перечитывали. У многих именно от рук Пожирателей погибли друзья и родные, поэтому столь яркая статья, унижавшая одного из них, не могла их не радовать. Как маленькая месть. Ведь обвинительных приговоров с заключением в Азкабан многим было недостаточно.
Гермиона вернулась взглядом к своей тарелке и резким жестом двумя руками отодвинула ее от себя. Она и вправду предала кое-кого, поступив эгоистично и не подумав о возможных последствиях, не просчитав, что делать дальше, и поставив саму себя в положение с ограниченным, довольно небольшим числом выходов.
Она предала себя. Нарушила собственные принципы и правила. Отключила «чертовы лучшие мозги столетия», как говорил Малфой.
— Рон, ты закончил? — Гермиона вскочила из-за стола, больно ударившись о его край бедром. Ей нужно было покинуть это место и постараться сконцентрироваться на предстоящих занятиях. Просто забыть, вычеркнуть это для себя.
Или, по крайней мере, перестать об этом думать хоть на секунду.
— Да, — дожевывая последний на всем столе кусок пирога, промычал Уизли и поднялся вслед за подругой.
Первая полоса газеты его волновала не меньше остальных, но, заметив острые взгляды в сторону Финнигана, Рон решил, что для себя безопаснее было промолчать. Ее злость была ему непонятна, но спрашивать об этом следовало, когда она уже остынет — за годы парень это усвоил четко. Гермиона Грейнджер в гневе была страшнее отряда Пожирателей. И это отнюдь не преувеличение и не шутка.
— Отлично, — бросила она и, переступив через скамью, быстрым шагом двинулась к выходу из зала, зная, что Уизли непременно двинется за ней.
Весь не такой уж долгий путь до массивной двери ей хотелось залить себе уши воском или парафином, чтобы больше никогда в жизни не слышать фамилию Малфой, которая заменила каждому ученику весь словарный запас. Ах да, были еще «Люциус» и «Драко» — и после последнего обязательно смешки и брошенные на слизеринский стол торжествующие взгляды. О масштабной игре во «все в порядке, войны не было» все сразу же забыли, решив ярко показать ребятам в зеленых галстуках, насколько они были здесь, в этом зале, где не так давно складывали горы из тел, убитых их родителями, лишними. Чужими. Виноватыми.
Гермиона дернула плечом. Она тоже так считала. Считала, что у них был выбор и они сделали неверный, за что должны были отвечать. Так было полгода назад, сразу после Битвы за Хогвартс, было два месяца назад, когда она начала жить среди слизеринцев, изводивших ее, было буквально несколько дней назад, после вторжения Малфоя в ее мысли. Но не сегодня.
Его страх все еще сжимал ее горло. От этого липкого ощущения было не избавиться, сколько ни глотай зелий, сколько ни три кожу до покраснения. Древние, а она была уверена, что это были древние и довольно сложные чары, а точнее их осколки, впивались в ее сознание в наказание за то, что посмела разрушить их. Посмела оказаться там во время взрыва.
Это изменило ее. Ее мировосприятие пошатнулось, когда Малфой в ее голове перестал быть просто высокомерным, холодным, не жалевшим ни о чем бывшим Пожирателем Смерти. Нет, все это осталось, но еще прибавилась жалость. Тот самый ядовитый укол, напугавший ее до чертиков.
На громкий хлопок за своей спиной она обернулась, замерев в паре метров от двери. Еще немного, и ее бы это не касалось. Еще немного, и она смогла бы проигнорировать разворачивавшуюся сцену. Сцену, посреди которой Эдриан Пьюси взорвал заклинанием чужой выпуск «Ежедневного Пророка» прямо на когтевранском столе.
— Частичный запрет на пользование магией был не такой уж плохой затеей, если ты считаешь, что можешь себе позволять такое, — толстый слой презрения к охотнику слизеринской команды и уверенности в собственной безнаказанности продолжали разрезать реальность Гермионы. Когтевранец знал, что даже будь он тысячу раз не прав, бо́льшая часть студентов все равно станет за него. Как минимум, потому что страх перед слизеринцами за последние полгода достиг своих минимальных значений и перестал сдерживать открытую ненависть. — Что ты наделал?
— Прервал твое декламирование этого дерьма на весь зал. Дали бы девчонке какой, у нее хотя бы голос поприятнее, — Пьюси изогнул бровь, наблюдая, как за спиной у парня перед ним начали один за одним подниматься другие ученики. Гермиона не удивилась, признав в бо́льшей части из них бывших гриффиндорцев. Даже под чужими цветами эта вражда была чем-то внутривенным, подкожным. Чем-то вечным. — Вы решили драться за клочок бумаги? Мозгов у вас оказывается не так много. Хотя если учесть, что больше половины на факультете перебежчиков, то нечему удивляться. Красный для вас — цвет деградации.
Гермиона словно слышала слова Малфоя, хотя произносил их голос, ни разу не похожий на него. И тут девушка задалась вопросом — это все с такой искренностью подражали своему старосте или этот сарказм был чем-то перманентно слизеринским, присущим всем? Исключением разве что были Крэбб и Гойл, у которых мозгов на это не хватило бы даже при всем желании.
— Больше, чем у тебя, раз ты решил, что теперь имеешь право вести себя так, — ответил все тот же когтевранец, пока за его спиной в два ряда выстроились человек пятнадцать.
Когда Гермиона увидела поднявшегося из-за стола с маской пассивной агрессии на лице Малфоя, она наконец смогла пошевелиться и сделать шаг в направлении разворачивавшейся сцены. В который раз она пожалела о ежедневных утренних собраниях учителей в связи с событиями в школе, из-за чего весь Большой зал оставляли на Филча, который полчаса назад спал в обнимку с миссис Норрис возле двери в свою комнатку, прямо на стуле. Было крайне неразумно со стороны профессоров оставлять злых и напуганных подростков перегрызать друг другу глотки за кубок тыквенного сока.
Грейнджер потеряла из вида Рона, потому что все ее внимание было сосредоточено на Малфое, который встал недалеко от Пьюси, вместе с мужской частью слизеринской команды по квиддичу, группкой пятикурсников во главе с усмехавшимся Ноттом и Дафной, что рядом с Забини стояла, скучая рассматривая свой маникюр. Хотя ее туже затянутый минуту назад хвост говорил красноречивей всего. Ей это явно не нравилось.
Вслед за Гринграсс к парням присоединилась со своей свитой Паркинсон, которая в первый раз на памяти Гермионы выглядела действительно серьезной, а не напыщенной и высокомерной. Спустя долгую минуту почти все еще не ушедшие с завтрака старшекурсники со Слизерина стояли неровной массой перед когтевранцами и бывшими гриффиндорцами. Гермиона впервые видела такое яркое единство среди змей, которые никогда не гнушались издеваться и смеяться над своими же. Но здесь все-таки было что-то другое. Что-то, что сделало равными таких, как Гойл и Монтегю, с такими, как Малфой и Забини. Это «что-то» было невероятно опасным, раз ему под силу такое. Краем глаза Грейнджер заметила, как староста Пуффендуя дернула за рукав ученика с желтым галстуком, который уже начал подниматься, очевидно желая присоединиться, и что-то убедительно ему зашептала на ухо. Хотела тогда Гермиона, чтобы эта девушка также подошла к каждому из выстроившихся, как на поле боя и вдолбила в их головы то же самое.
Гриффиндорка совершенно не слушала реплики, которыми перекидывались обе стороны, пока быстрым шагом шла к ним, надеясь, что дальше словесных издевательств дело не дойдет.
— Вы смешны, — фыркнула Дафна, наконец прерывая совершенно детский обмен любезностями и отрываясь от разглядывания своих ногтей. Грейнджер замерла на месте. — Хотите чего-то конкретного — говорите. А если нет, то свалите уже и не раздражайте глаза, — слизеринка сложила руки на груди, лениво перекатив голову налево и красноречиво посмотрела на когтевранца, который сразу же переключил все свое внимание на нее.
— Наша уважаемая дочь судьи Гринграсса подала голос, — протянул когтевранец, шутливо поклонившись. — Неприятно, когда по отношению к вам начинают вести себя зеркально, да? — произнес он, выпрямившись и закинув голову наверх.
Гермиона только успела заметить движение темно-зеленой мантии рядом с Дафной, как палочка Забини была уже у чужого кадыка, отбивая всякое желание продолжать. Блейз за пару секунд преодолел метров пять и теперь стоял на расстоянии вытянутой руки, не спуская излишне спокойного взгляда со студента напротив.
— Еще хоть слово в ее сторону — я вырву твой язык и заставлю его съесть, — и это был Блейз, обычно сдержанный и наиболее адекватный из всех слизеринцев, которых знала Гермиона. Да, он тоже был невыносимым, токсичным и самодовольным чистокровным волшебником, но не был агрессивным. По крайней мере, раньше не проявлял этого. — Меня достал твой пустой треп.
Парень стушевался от контраста между расслабленной позой, чуть ли не лениво поднятой и наставленной на него палочкой, и открытой угрозой в стальном голосе и отступил на шаг.
— Представляешь, Пьюси, ты ошибся, мозгов там еще достаточно, — фыркнул Малфой, отодвигая Эдриана на второй план и занимая его место рядом с Блейзом. Нотт придвинулся чуть ближе к этим двум, а Дафна, после короткого кивка Пэнси, залезла к той в карман мантии и что-то достала, спрятав в рукаве.
Гермиона остановилась в пяти метрах от эпицентра, прямо посередине, наблюдая за странным поведением слизеринцев и не совсем понимая, чего они ждали. А точнее, к какому исходу ситуации готовились, делая рокировку. Она поймала взгляд старшей Гринграсс, та дернула бровью в ответ на вопрос в карих глазах и посмотрела на Малфоя, который еле заметно кивнул Блейзу. Тот не менее лениво опустил палочку, поведя плечом.
— Я бы поспорил. Скорее сработал банальный инстинкт самосохранения, который отключить слишком сложно, — мулат кисло улыбнулся, расправляя рукав мантии.
— Да, для взлома этого механизма Скитер инструкции еще не строчила, — зевнув, подтвердил Малфой, и для Гермионы так ярко полыхнуло это «наигранно», раньше ею не замечаемое, в каждой его фразе и движении. — Надо будет ей подкинуть идейку, как считаешь? А то у нашего друга вскоре закончится чтиво на вечер.
Она не знала, стоило ли ей вмешиваться или нет. Хотя нет, определенно знала, что не стоило. Хоть раз в жизни она должна была пройти мимо, притвориться, что ничего не видела, что на ее глазах не рушилось относительное спокойствие в ее школе, в ее доме.
— Боюсь, не успеешь, Малфой, — Гермиона сжала челюсти от звуков этого голоса. — Со здоровым отцом ты таких делов натворил в школе, а на что может надоумить тебя твой больной папаша, честно, воображения не хватает представить, — Ян Дойл показался из-за спин однокурсников и остановился напротив старосты Слизерина. Гермиона была слишком занята собственной злостью на него за прошлую их стычку, чтобы заменить Рона, стоявшего с ним неподалеку. — И в школе с такими темпами ты надолго не задержишься.
— Кто у нас вылез из глубин, — насмешливо протянул Драко, но напряженная линия челюсти выдала его с головой. — Помнится, я предупреждал тебя насчет временного члена Слизерина, но ты не усвоил урок и решил сразу полезть к старосте. Похвально, похвально. Если бы Гриффиндор не расформировали, тебя бы только за это безрассудство приняли бы в их ряды.
Вокруг Гермионы собралась группа студентов, позволяя девушке слиться с ними и без лишнего шума сверлить когтевранца взглядом. Ей было плевать на нелестную отсылку Малфоя к ее факультету. Это было привычно и, в сравнении с тем, что он позволял себе раньше, вполне безобидно. В любом случае, от него иного она ожидать никогда не стала бы, что не сказать о Дойле.
После ссоры по его вине с друзьями, когда ее обвинили в защите слизеринцев, Гермиона через Полумну немного узнала об этом Яне Дойле. Его отец был вратарем когтевранской команды по квиддичу, а после довольно сильно и в короткие сроки поднялся в Министерстве, что очевидно и дало его сыну уверенность, что он мог подобным образом относиться к Грейнджер, как к Героине Войны, и бросать в ее сторону упреки. Уверенность, которую пресек Малфой, обезоружив Яна тогда в Большом зале.
— Удивительно, как вы приняли в свои ряды гриффиндорку, ведь…
— А еще более удивительно, — перебил его Малфой, делая шаг вперед. — Что ты не держишь свой язык в заднице, как в первую нашу встречу, и не сбегаешь под шумок, как во вторую. Ты решил, что вместо воды Феликса с утра выпил, раз такой храбрый?
— Феликсом только ты у нас регулярно балуешься, поскольку все еще не за решеткой. Хорошо, когда крестный зельевар, правда?
Блейз фыркнул, а Малфой снисходительно криво улыбнулся, глядя на когтевранца. Это было так по-детски. Такой почти цензурный обмен любезностями, который просто не мог закончиться чем-то плохим. Гермиона верила в это и с этой верой в сердце собиралась развернуться и покинуть Большой зал.
— Да, крестный-зельевар — это хорошо. По крайней мере, намного лучше матери-потаскухи, — Малфой оглянулся на слизеринцев за своей спиной, усмехнувшись, и по студентам пошла волна тихого смеха и фырканья. — За сколько твой отец стал главой отдела? — Драко вернул свое внимание к Яну. — Пару месяцев. А деньгами вы до этого похвастаться не могли. Помню, у моего отца занимали, чтобы выплатить карточные долги, — продолжал он задумчиво. Гермиона настороженно обратно повернулась, отказываясь верить своим ушам. Ей было не столь важно, что он говорил, а важен сам тот факт, что он продолжал это бесполезное препирательство, которое теперь определенно не обещало закончиться хорошо. — Видимо, у мамочки Дойл рабочий рот, раз муж водил ее на все деловые встречи и собеседования как карманную собачку с парочкой очищающих заклинаний наперевес.
Волна смешков и охов-вздохов, прошедшаяся по наблюдавшей за этой сценой половине зала, не затронула передние линии. Малфой продолжал криво улыбаться, холодными глазами глядя на соперника, пока тот, скрипя зубами, явно сдерживался, чтобы не пуститься в драку, лишь потому что знал, что с Малфоем ему не совладать.
— Уж о родителях не тебе заикаться, хорек.
Взглядом гриффиндорка начала искать стену, в которую с таким треском врезалась вся ее вера в лучший исход, брошенная подавшим голос Роном. Мерлин, неужели этот Ян, потренировавшись с ним один раз, стал для него настолько важен, что ее друг, давший ей слово не влезать в подобные ситуации без веской необходимости, решил проигнорировать свое обещание.
— А вот и Уизли голос подал. Я-то думал, в кои-то веки останешься в стороне, рыжий.
Она тоже очень надеялась на это. Для полного счастья ей сейчас не хватало только…
— Закрой рот, Малфой.
Разочарованный стон Гермионы затерялся где-то в поднявшимся тихом гуле. Он же говорил, что опоздает на первую пару.
— Воссоединение убогих. Где свою самую адекватную часть потеряли? — проворчал Блейз и оглянулся, а Грейнджер была рада, что ее вовремя оттеснили на второй план пятикурсники с Пуффендуя и она осталась незамеченной.
— Если уж не мне, то кому говорить об актуальных проблемах современности, Поттер? — парировал Малфой. — Вы прекрасно сидите на своих языках, сваливая на меня необходимость быть просветителем общественности, — слизеринец театрально приставил пальцы к виску.
— Если уж собираешься переворошить чье-то грязное белье, то начни со своего, — из-за спины какого-то парня Гермиона наблюдала, как когтевранцы отступили на несколько шагов назад, оставив ее друзей одних в первой полосе против слизеринцев. Но сложившаяся ситуация сейчас была явно не на стороне видимого большинства, поэтому относительно них Грейнджер была спокойна.
— Мои эльфы работают добросовестно, — дернул бровью Малфой под смешок Тео.
— А точнее, с рассказа о, — Гарри поднял зажатую в дальней от Гермионы руке и потому незамеченную газету и пробежался по строчкам. Девушка видела, как на лице друга застыла маска. Очевидно, до перепалки он максимум успел выловить несколько слов из статьи и, прочитав сейчас тщательнее, был шокирован не меньше ее. Она молилась, чтобы Гарри образумился и закончил этот кошмар. Но, сжав челюсть, он перевел взгляд на слизеринца. — Своем отце. Уже не так стремишься быть похожим на него, да? — Гермиона не могла этого видеть, но представила, как зрачки Малфоя сузились, а подбородок он чуть закинул наверх. — Достойный конец недостойного даже звания Пожирателя Смерти. Я до сих пор удивлен, как Волан-де-Морт мог держать кого-то настолько трусливого при себе.
— Да, мой отец достаточно лицемерный, трусливый и изворотливый, чтобы быть живым, — Гермиона выскользнула из-под руки пятикурсника и сделала несколько шагов вперед, сдерживая отчаянный крик. Хватит. Стоп. Это зашло слишком далеко. — И мне при желании было с кого брать пример, — Гарри опустил руку с газетой и смял ее в кулак, не отводя взгляда от стоявшего в двух метрах от него Малфоя. — Твой же был достаточно храбр, чтобы так глупо погибнуть, — спокойно произнес слизеринец, пока за ним обеспокоенно наблюдал краем глаза Забини. Он тоже заметил.
Это был край. Одно из его пограничных состояний, при котором он угрожал ей использовать Империус, чтобы заставить сброситься с Астрономической Башни, или гнался по склону Хогвартса, посылая в спину заклятия. Одно из тех состояний, которое не имело даже приблизительных очертаний последствий после ее вчерашнего вмешательства в его сознание.
С горечью Гермиона поняла, что слишком хорошо его знала после этого. Настолько хорошо, насколько его знал Забини.
— И оставить тебя без права выбора, — закончил свою речь Малфой, даже не постаравшись выдавить саркастичную улыбку. Он не скрывал настоящие эмоции под маской, и только это уже было опасно. Он был чертов динамит, который, взорвавшись, в первую очередь заденет ее друга.
А еще она не знала, из-за кого из них она нервничала больше: из-за готового вспылить и броситься в драку Гарри или из-за буквально находившегося на грани — как много значили эти слова — Малфоя.
— Мой отец погиб как герой, — процедил Поттер, сильнее сжимая кулаки. В руке у Драко девушка заметила палочку. — Тогда как твой сгинет в комнате с…
— Гарри, стоп!
«Долго же она держалась», — хмыкнула про себя Дафна, наблюдая, как Грейнджер привычно ринулась с головой в пекло, влетев в те два метра между двух огней, и повернулась лицом к Поттеру.
Гермиона остановилась, глядя в зеленые глаза в миг растерявшегося друга. Он не заметил ее в толпе, да и сильно не искал, не ожидая, что она могла оставаться немым наблюдателем в такой сцене. На самом деле могла и прекрасно себя чувствовала, когда это не касалось ее близких, которые с завидной частотой попадали в такие ситуации.
После растерянности в чужих глазах промелькнул упрек. Гермиона в ответ на это закусила губу. Опять она спиной стояла к Малфою. Опять она его защищала, и даже если ситуация на самом деле была обратной, то выглядело все именно так. Опять она заставила их сомневаться. Но упрек исчез быстрее, чем ведьма во всю начала винить себя, что заставило ее чувствовать себя еще хуже.
Чего она, естественно, не показала.
— Гарри, это уже перебор, я надеюсь, ты понимаешь, — тихо начала она и обвела взглядом стоявших за ним людей. — Это очередное шоу, которое никому не пойдет на пользу.
— Он не имеет права так отзываться о моем отце, с учетом метки на его руке, которую поставил убийца, — твердо произнес Поттер, не отводя глаз от карих напротив. Он знал, что она понимала. Всегда понимала его и то, что эту тему оставить он просто так не мог. Гермиона устало набрала в грудь побольше воздуха, готовясь к длинной и относительно ее внутреннего состояния спокойной тираде.
— Сдвинутые стандарты у нашего Избранного, — гриффиндорка, прикрыв глаза, молча выпустила весь воздух, даже не пытаясь заткнуть Малфоя. Она ощущала его неприязнь и нежелание находиться в зоне ее досягаемости кожей. Он не боялся ее, но ее присутствие его более чем напрягало, а ее излишнее внимание к нему в виде предложения заткнуться могло быть воспринято как акт нападения. — Ты в выражениях в отношении моего отца себя не ограничиваешь.
— Потому что я имею на них право, — Поттер немного отодвинул в сторону подругу, заставив ее вспомнить всех богов, когда-либо известных науке и псевдонауке. — Да, именно, потому что я — Избранный. Я тот, кем тебе никогда не стать, Малфой, кем тебя не сделает ни твоя кровь, ни статус, — Гермиона вцепилась в рукав Гарри, с мольбой повернув к нему лицо, и потянула на себя. Но тот даже не взглянул в ее сторону, продолжая буравить серые глаза напротив. — Ты так и останешься вечно под подозрением, вечно Пожиратель Смерти с безумным отцом на попечении. Поэтому прекрати ломать комедию и строить из себя хрен знает что, — выплюнул наконец он и перестал так давить вперед, наваливаясь на плечо Гермионы, что пыталась его сдвинуть с места.
Секунда. Всего лишь секунда на размышление, на анализ собственных ощущений и проверку на доверие, на достоверность данных, и Гермиона уже с силой толкнула Гарри вперед, сама оставаясь на месте и расставляя руки в разные стороны. Малфой замер в сантиметре от ее ладони, ранее подавшись вперед, а Поттер, от неожиданности отступивший на несколько шагов, столько же сделал обратно, сжав кулаки, и уперся грудью в ее вторую ладонь.
Для Гермионы в голове это был щелчок. Щелчок — и она уже знала его следующий шаг. Видела кровь на лице Гарри и слышала вздохи и крики со всех сторон. Чувствовала собственными костяшками боль от его удара и выброс адреналина в кровь. Щелчок — и она опередила его, рискуя попасть под горячую руку одного из лучших игроков в квиддич уже который год. Но, к ее удивлению, Малфой остановился, даже не коснувшись ее, словно в его голове тоже щелкнул переключатель, заставив замереть. Просто стоял, тяжело дыша, сжав одну руку в кулак, а второй не выпуская палочку.
— Гарри Поттер, прекрати это, — строго произнесла Грейнджер, не двигаясь с места и смотря прямо в зеленые глаза. — Немедленно.
Стояли, не шевелясь, они, кажется, целую вечность. Ведь этот командный тон был ими давно позабыт, ведь их отношения были на таком высоком уровне взаимопонимания, что он был лишним и каким-то чужим. Вечность противостояния двух друзей. Их споры и ссоры были так редки, что серьезных Гермиона бы и вспомнить с разбегу не смогла бы. Да, с Роном в этом плане было больше сложностей, но не с Гарри. Вечность длиной в секунду, которая заставила посмотреть на их дружбу под другим углом.
Конечно, он отступил. Зная Гарри, он уже успел пожалеть о своей вспышке. Он был очень эмоциональным, но также ответственным, и ответственность, возложенная на него верой в людей, верой в него, не подразумевала подобные вспышки гнева. Он понимал это и корил себя, почти сразу же приходя в себя. А еще он уже жалел, Гермиона была уверена, о том, что дело не дошло до драки. Да, ответственность все же стояла после эмоциональности.
Поттер отошел на несколько шагов и бросил на пол смятую газету. Все это время они не разрывали зрительного контакта, но после он качнул головой, выражая непонимание, и, развернувшись, пошел к выходу. Ученики расступались перед ним и шедшим вслед Роном и удивленно оглядывались на Гермиону, что все еще стояла, вытянув руки в обе стороны и одной из них едва не касаясь рубашки Малфоя.
Девушку эти взгляды совершенно не волновали. Десятком пар глаз больше, десятком меньше. И хотя ее всегда смущало повышенное внимание, сейчас все ее внимание было обращено на другой объект, нежели мнение какого-то общества. Гермиона наконец решилась повернуться и посмотреть в глаза Малфою.
Может, это было слишком долго и со слишком откровенно читавшимся осознанием собственной вины где-то на дне шоколадных радужек. Может, подмечавший все и всегда Блейз заметил эту немую сцену и изощренные извинения, читавшиеся в карих глазах, что были видны ему также отчетливо, как его другу, с которым он стоял меньше чем в полуметре друг от друга. Может, Дафна заметила, как, медленно расслабляя ладонь, Грейнджер пальцами еле-еле, наверняка случайно, провела по его рубашке, опуская руку. Может, Малфой разглядел отплаченный долг в виде не допущения ошибки, которая могла стоить ему места в школе и нового перемывания его костей всем английским магическим сообществом.
Может, Гермиона почувствовала себя лучше.
Но совершенно точно она прервала зрительный контакт, пока никто посторонний не успел ничего заподозрить, и направилась вслед за друзьями.
А Драко медленно разжал кулак и одернул рубашку в том месте, где она ее коснулась.
***
Гермиона поморщилась от ноющей боли в пояснице и решила больше не нагибаться так сильно над столом. Если с утра в ее сумочке нашлось зелье, более-менее вернувшее ей голос, то обезболивающее закончилось еще месяц назад, оставив ее страдать от короткого, но от этого не менее неудобного и болезненного сна полусидя на полу. В гостиную она не собиралась возвращаться до вечера, поэтому приводить себя в божеский вид распрямляющими и гламурными чарами пришлось в туалете с воющей Плаксой Миртл. Призрак в перерывах между рыданиями по поводу ее одиночества отмечала, что Гермиона выглядела отвратительно и чары не ложились так, как надо. Гриффиндорка шумно выдохнула от пронзительной боли под ребром, резко выпрямляясь. Сильнее, чем окоченевшие за несколько часов мышцы, у нее болела только голова. Каждый звук отдавался с таким эхом, что грозил порвать барабанные перепонки изнутри. А звуков в Большом зале было много. Даже слишком. — Плохо выглядишь, — заметил Рон, отправляя в рот еще один кусок печеной тыквы. После последней их ссоры он изо всех сил старался как можно меньше затрагивать тему ее нового факультета, заставляя себя даже в таких замечаниях оставаться максимально нейтральным. Хотя по глазам Гермиона видела, как нелегко ему это давалось. — Ты, как всегда, сама тактичность, Рональд, — девушка попыталась хмыкнуть, но болевшая диафрагма не дала ей этого сделать нормально. Ощущение, что все ее ткани и органы покрыты гематомами, стало лишь сильнее. — Уснула в неудобной позе на учебнике травологии, — приподнимая вилкой венскую вафлю в своей тарелке, соврала она. — Когда приходилось с родителями спать в палатке, у меня все так не болело, как сейчас. — Может, сходишь к Помфри? — Рон еще раз взглянул на начавшие проявляться из-под развеивающихся гламурных чар темные круги под карими глазами. — Если только после занятий, — уклончиво ответила Гермиона и потянулась за кубком с соком. — Долго еще у Гарри будет тренировка? Рон отвел взгляд, сильнее необходимого сжимая зубы на тыкве. — Он говорил, что, возможно, опоздает на первую пару, — Гермиона с нескрываемым сожалением посмотрела на друга, что, в свою очередь, не поднимал на нее взгляда. — Джинни там с ним, наблюдает. — Боится, что пуффендуйки уведут? — попыталась пошутить ведьма. — Вряд ли. Тяжело вздохнув, она потянулась через стол и заботливо поправила парню слегка перекрутившийся желто-черный галстук. — Не расстраивайся ты так, — произнесла Грейнджер, зная, что дала этой фразой толчок для получасового обсуждения несправедливого отношения со стороны капитана пуффендуйской команды. И была права. — Зачем я ходил на каждую тренировку, — резко вспылил Уизли и взмахнул руками, едва не попав по неуспевшей податься назад Гермионе. — Если они в любом случае выбрали бы этого… — Рон от недовольства отложил вилку. — Этого… — он оглядывался по сторонам, словно кто-то мог подсказать достойное оскорбление, но сидевшие рядом бывшие гриффиндорцы, встречаясь с ним глазами, лишь вопросительно смотрели на него. — Этого… — Эндрюса? — подсказала Гермиона, подперев щеку рукой и едва сдерживая улыбку. — Козла! — воскликнул Уизли, чем все же вызвал тихий, болезненный, но искренний смех. — Нельзя так говорить, Рон, — попыталась укорить его Грейнджер, но вместо этого улыбнулась шире. — Это правда, он прошел по связям, — рыжий хлопнул по столу от возмущения так сильно, что рядом лежавшая вилка слегка подпрыгнула. — Многие, когда ты стал вратарем, говорили то же самое, — напомнила Гермиона. — Но мы же знаем, что они ошибались. Может, ты тоже ошибаешься, — Рон что-то недовольно пробормотал, снова взявшись за вилку, и перед тем, как приступить к еде, тяжело вздохнул. Гриффиндорка покачала головой, пряча улыбку, и склонилась над тарелкой. Выпрямившись, Драко повел плечом, поправляя рукав мантии. Поймав взгляд напрягшегося от этого резкого движения Блейза, он лишь закатил глаза, давая понять, что все в порядке и подыхать в ближайшие минут сорок он не собирался. Хотя еще несколько часов назад с такой уверенностью он не то что не говорил, а даже не думал. Несколько часов назад он лишь думал, что с удовольствием выпил бы напиток живой смерти, чем двадцатое какое-то зелье, сбившее в итоге жар минут на пятнадцать от силы. Драко, конечно, знал, что огромные запасы Забини не ограничивались алкоголем, но не ожидал, что у друга под кроватью было такое количество жаропонижающих, обезболивающих и василиск знает каких еще зелий, которые мулат, сверяясь с инструкциями на флакончиках, выдавал Малфою порциями, пока тот пытался оставаться в сознании. Утром, выходя из гостиной изрядно напившимся бодрящей настойки, Блейз, хотя толком ничего о произошедшем не знал — Малфой был не в состоянии что-то рассказывать — пообещал, что сам задушит Грейнджер, если та подойдет к нему ближе, чем на пять метров. К слову, Драко был бы совсем не против, но в приоритете все же придушить ее собственными руками. Забини зевнул, проведя по лицу рукой, и, не глядя на Малфоя, через весь стол толкнул в его сторону кубок. Тот проскользил и остановился, ударившись о пустую тарелку старосты. Лишних слов не требовалось — мулат добавил в тыквенный сок еще какое-то зелье, решив, что его друг выглядел слишком хреново. То есть близко к тому, как тот чувствовал себя на самом деле, если отбросить самообман, что ничего в нем не поменялось, и желание стереть себе память или наложить на мысли Силенцио. Драко с бесстрастным выражением лица отпил из кубка, краем глаза слушая жалобы Нотта на задержку почты. «Ежедневный Пророк» Малфой перестал выписывать еще на шестом году обучения, письма ни от кого не ждал, поэтому на праведный гнев Теодора, в красках расписывавшего свои действия в отношении задержавших почту, неважно, была ли то типография или птицы, отвечал равнодушным взглядом. Тем более с момента обрушения Башни Гриффиндора почту часто задерживали, словно перед попаданием к ученикам ее тщательно проверяли. И Малфой этому не был удивлен. — И вообще, за что я деньги плачу, — буркнул Тео, подперев щеку рукой, когда бо́льшая часть того небольшого количества слушателей уже тоже устала и отвернулась от него. — За свою тюремную камеру в будущем. Серые глаза, кажется, в миг потемнели на несколько тонов. Наигранно-опечаленное выражение слетело с лица Нотта, и он, выпрямившись, незаметно осмотрелся по сторонам. Близко сидевшие слизеринцы тоже напряглись, но ни одна пара глаз не смогла вычислить, от кого из трех четвертых Большого зала исходила эта фраза. — Спишем на то, что мне послышалось, — медленно проговорил Тео, переводя взгляд на Малфоя. Осознав, что все эти тридцать с чем-то секунд сидел со сжатыми до боли зубами, Драко медленно подвигал нижней челюстью из стороны в сторону. — Нам всем, — кивнул он, делая глоток сока с привкусом земли. Поморщился. Противно. Над их концом стола повисла тишина, тяжелая и душная. Дафна, сидевшая рядом с Теодором, повела плечом и высокомерно оглянулась, чтобы проверить, не заметил ли кто внезапной перемены атмосферы в рядах их факультета, а точнее вычислить тех, кто этого мог добиваться. Но остальные ученики были оживлены наконец прибывшей почтой и вскакивали с мест, махая руками, чтобы их сова случайно не пролетела мимо. Гринграсс, прикрыв глаза, резко втянула сквозь зубы воздух, когда чей-то филин пронесся прямо над ее головой. — Безмозглая птица, — поджала она губы, поднося ко рту нанизанную на шпажку оливку, и закатила глаза в ответ усмехнувшейся Астории, которая хотя и сидела на несколько человек правее, но комментарий сестры услышала. — Наверняка, как и ее хозяин. — Это филин Гойла, — подсказал Тео, забавляясь негативной реакцией обычно самой спокойной ученицы их факультета. Нотт переключался довольно быстро, особенно в моменты, когда это было реально необходимо, разряжая обстановку не хуже Блейза. Это было довольно актуально, если учесть, что невыспавшийся Забини справлялся с этой ролью так себе. — Не удивлена, — фыркнула Дафна и со стуком сжала челюсти, когда в ее чистую тарелку приземлилась газета Теодора, едва не ударив ее по носу. Слизеринец рассмеялся, похлопав девушку по плечу и пошутив про неудачный день, и потянулся за газетой. Но узнали все о содержании статьи на первой полосе, буквально вписавшей этот выпуск в историю, раньше, чем Нотт успел развернуть бумагу. — Не может быть. Гермиона смотрела на первую страницу «Ежедневного Пророка», лежавшего посередине стола, и не могла себя заставить двинуться и взять газету. Словно ее оглушила заклинанием пара серых глаз, что буравила ее с колдографии. Глаз, что снились ей в кошмарах все жалкие несколько часов, которые ей сегодня удалось поспать. Нотт замер, глядя на первую полосу и кричащий заголовок. Он медленно перечитал его еще раз и продолжал перечитывать, пока от осознания усмешка, прилипшая к его лицу, не отклеилась, а потом поднял глаза на старосту своего факультета. — Люциус Малфой в дурке? — не веря, пропищала девочка за столом Когтеврана, а потом резко приложила ладошку ко рту и оглянулась. Да, маленькая дура, это было громко. Это был чертов взрыв, эхом которого поднялся гул в Большом зале, словно это восклицание дало всем разрешение на обсуждение этой темы. Сжав челюсти, Драко отвел взгляд от кубка, который должен был уже расплавиться, поднимая выше, и встретился с расширившимися от шока и подсознательного страха карими глазами, находившимися через четыре стола от него. Она сидела в такой же растерянности, как и все за его столом, неуютно ежась, словно ей только что нанесли оскорбление, на которое она не смогла ответить. Словно это была и ее проблема тоже. Гермиона поморщилась от воспоминания о липком страхе, выстилавшем
Примечания:
я очень люблю слизеринцев в этой работе, да и вообще люблю. славные ребята. токсичные.
приглашаю в свой тгк (https://t.me/+7CuEAMLYiUdjMThi), где выкладываю эстетики по своим работам, делюсь мыслями о персонажах и другими формами своего творчества. заглядывайте на чай)
![давай останемся друзьями (и больше не заговорим) [let's be friends (and never speak again)]](https://assets.teinon.net/fanfic-covers/d_OFzJ7g8DTp2oD1qzC1XBPGWmdQbgGDky.webp)
