Галстук

— Не молчи, Гарри. Гермиона еле поспевала за ним, перепрыгивая через несколько ступеней и поднимаясь все выше. Спина в желтой спортивной форме стремительно двигалась вперед, ее хозяин, вероятно, рассчитывал, что проведенные в библиотеке часы каким-то образом повлияли на физическую подготовку Грейнджер, но ошибался. Гарри не знал, куда шел. Ему не хотелось возвращаться в гостиную, чтобы переодеться перед занятиями, не хотелось идти сразу на занятия. Ему нужно было остыть и успокоиться, выплеснуть куда-то свою энергию, и бег по лестницам казался спасением. А Гермиона, одергивая юбку каждые два шага, проклиная неудобные балетки, не отставала от него больше чем на четыре ступени вот уже пятый лестничный пролет. — Гарри Поттер, — девушка остановилась, неосознанно по-детски топнув ногой. Вновь произнесенное имя уже не звучало приказывающе и строго, как в Большом зале, это был отчаянный зов, усталая просьба. И он остановился. Остановился и обернулся назад, положив одну руку на перила. — Гермиона Грейнджер, — зло усмехаясь, передразнил Поттер. Увидев застывшее на сжатых губах, в сморщенном больше обычного носике и больших глазах выражение замешательства и растерянности, он устало провел рукой по лицу, стирая эту необоснованную жестокость, и тяжело вздохнул. — Ты так хотела, чтобы я замолчал там внизу, а сейчас просишь говорить. О чем? — он развел руки в стороны, горько усмехаясь. — О чем мне говорить, Гермиона? Девушка нервно запустила пятерню в волосы, перевела взгляд за спину другу и провела пальцами до самых кончиков, расчесывая спутанные кудри, а потом вновь вернула глаза на застывшего Поттера. — О чем-нибудь, — попросила она, приподняв брови. — Но говорить для меня, — она выдержала паузу, выразительно глядя в зеленые глаза, — а не для людей вокруг. Как сказал бы Малфой, не выебываться. Он понял. Гермиона лишь надеялась, что он не услышал прозвучавшую так громко в ее голове фразу. Плечи в желтой спортивной мантии медленно опустились, очки неаккуратным движением были подняты повыше. Гарри одной рукой держался за перила, а вторую положил на противоположное плечо и устало размял, запрокинув голову наверх. Выигрывал время. Не знал, как начать. Но Гермиона и не торопила. Она ждала и терпела достаточно много и долго, поэтому этими нервными манипуляциями ее было не вывести из себя. Она, наоборот, с какой-то теплотой наблюдала за родными движениями, отстраненно перебирая складки юбки. — Кажется, у нас снова проблемы, Гермиона, — опустив руку, произнес Гарри и посмотрел ей в глаза. — Не уверен насчет масштаба, но они есть. Грейнджер удовлетворенно кивнула. Она не была глупой, чтобы надеяться на лучший и безболезненный исход еще со времен падения Башни Гриффиндора, а ее уверенность в его отсутствии лишь окрепла после периодического вандализма на стенах школы и пострадавших среди учеников. Двоих, но этого было более чем достаточно для сложившейся в стране ситуации. Подсознательно подготовив себя к наихудшему, девушка гарантировала себе минимальные эмоциональные всплески по мере ухудшения реальной ситуации. Ведь что-что, а повторение… нестабильности ей сейчас нужно было меньше всего. Гермиона ожидала продолжения, но оно не последовало. Молчание повисло как-то неловко, готовое с удовольствием отойти в сторону, шаркни кто-то из друзей ногой. — Но ты мне о них не расскажешь, так? — в зеленых глазах явно читались муки внутренней борьбы и сожаление, и впервые за последний месяц Гермиона не стала отводить глаза, давая себе какую-то надежду. "Ты ее потеряла еще летом. Не будь жалкой, ради Мерлина". Но для полного успокоения ей необходимо было услышать это от него. Услышать, что надежды, как и веры, больше нет. — Почему? Знание и смирение сквозили между букв, заставляя Гарри в отчаянии переводить взгляд с одной темной радужки на другую, чтобы опровергнуть то, что он услышал между строк. Но нет. Она уже не надеялась, как в сентябре, воодушевленная возвращением в Хогвартс, единственный оставшийся у нее дом, после переезда родителей в Австралию. И он не мог добить ее, сказав то, что ей и так уже известно. — По той же причине, по которой ты не можешь рассказать, почему защищаешь Малфоя. Тень улыбки в карих глазах, и произошла смена темы исключительно потому, что она позволила. Позволила спросить себя. — Это не моя тайна, — покачав головой, произнесла Гермиона и поджала губы. Гарри неоднозначно покачал головой из стороны в сторону. Ему резко не нравилось, что его лучшая подруга хранила какие-то «чужие тайны» такого человека, как Малфой. Но где-то на краю сознания он был рад за этого урода. Если за него взялась Гермиона, что сейчас смотрела на Поттера с таким сожалением и одновременно твердой убежденностью, то шансов у Малфоя вновь стать человеком, подобие которого Гарри увидел в нем в мае, становилось в разы выше. Тогда он был другим. Разбитым и от этого более лояльным ко всему, чего не сказать о вернувшейся этой осенью в Хогвартс, как часть программы адаптации для детей Пожирателей, его той самой хреновой версии. Он ничем не отличался от себя с пятого курса, если не стал еще хуже, но знание того, что он мог вести себя по-другому, и уверенность Дамблдора, которой он продолжал делиться с Гарри с самого начала учебного года, заставляли его сомневаться на счет Малфоя. Но жертвовать психическим состоянием подруги во имя возможного прекращения свинства со стороны хорька Поттер ни за что не стал бы. Это была так, фантастическая фантазия. — Аналогично, — грустно улыбнулся Избранный, обещая себе предупредить ее позже. Гермиона нахмурилась и прикусила щеку с внутренней стороны. Когда она будет готова слушать его, он обязательно ее предупредит. — И что… нам тогда делать? — запнувшись, все-таки выговорила девушка, пробуя на вкус собственные слова. Вкус ужасный. Горький, как жженая бумага, и сырой, как грязь, на которой им приходилось спать этой весной в лесу. Гарри закрыл глаза, чтобы не видеть ее, чтобы представить, что спросила не она. Не она, у которой всегда был ответ. Она просто не могла о чем-то спрашивать с таким искренним незнанием. Только не Гермиона Грейнджер. Она была ответом на все вопросы. Она могла найти выход из любой ситуации, а потом через время еще несколько. Составить план с кучей пометок, развилок и альтернативных исходов, потом самой же раскритиковать его и придумать что-то еще более гениальное. Ему всегда казалось, что она не умеет спрашивать, только выдавать ответы, хотя понимал, что такого быть не могло. Но уверенность в ней и ее силах была выше логики. Пока даже она не начала задавать вопросы, на которые четких ответов не было ни у кого. Ведь если их не дала она, тогда кто. Причиной ее незнания, ее вопросов, была простая неосведомленность, которую исправить не могли ни книги, ни сам Гарри. Точнее, он мог, но в первый раз слишком боялся, чтобы сделать это. Боялся за нее. — Бороться, — в порыве он сделал шаг вперед и также резко остановился, оставаясь выше нее на три ступени. — По раздельности, — полувопросительно-полунасмешливо дополнила Гермиона, не упустив из виду это отчаянно-извиняющееся движение. — Мы же Золотое Трио, Гарри, — на контрасте это звучало слишком обреченно. — Мы не можем не вместе. Данность. Константа. Статика. Золотое Трио. — Мы вместе, — ровным тоном заверил он ее. — На одной стороне, но со взглядами под разным углом. Ты всегда можешь обратиться ко мне, и я не задам лишних вопросов, ты же знаешь, — когда рядом не было Рона, который просто кивал, хотя и знал, что не сможет так, эти слова обретали новый смысл. Гарри правда не задал бы ни одного вопроса, если бы она попросила. Слишком многое они прошли вдвоем, чтобы оставить между собой хоть намек на недоверие. — Также, как и ты знаешь, что мне легче самой молча найти вам информацию, чем смотреть на эту жуткую пытку литературой, — от тени улыбки на ее бледной щеке появилась ямочка. — Знаю. Поттер отвернулся от нее, теперь будучи уверенным, что она не последует за ним в попытке достать еще информацию. Это тихое «знаю» проложило между ними гигантскую пропасть из молчания, перекинув лишь тонкий веревочный мостик уверенности, что, если все окончательно выйдет из-под контроля, они обратятся друг к другу. Может, тогда уже и будет поздно, но обратятся. Существование ее неких дел с хорьком вызывало у него настолько же сильную настороженность, как и удивление. Еще час назад он был уверен, что категорично настроенная против семьи Малфой еще с мая Гермиона не стала бы под страхом смертной казни иметь с ними что-то общее. Просто потому, что страх перед ними был сильнее. Ее добровольный переезд под его крышу уже был чем-то феноменальным, но тогда это было им и профессором Макгонагалл списано на благотворное влияние ее лекарств. Но никакие лекарства не могли заставить ее почувствовать достаточное расположение к Малфою, чтобы иметь с ним какие-то общие «тайны». Даже если они были вынужденными и временными. Вынужденные тайны. За мистером Малфоем и мистером Ноттом следует присмотреть. Гарри замер на лестнице. Их связь была более глубокой, нежели у остальных. Он повернулся к Гермионе, которая рассеянно смотрела в район его щитков на икрах. Мисс Грейнджер… Она уже не опасна, но я бы настоятельно советовал оставить ее в стороне. Вы меня поняли, мистер Поттер? Порыв защитить ее оказался сильнее, чем обещание, данное Министру и новому Главе по внутренним делам. Ведь сроком этого обещания были жалкие месяцы расследования, а долг перед ней — вечен. Гермиона заметила его перемещение и подняла взгляд. От одной фразы никому не стало бы хуже, ведь так? А ей она могла спасти жизнь. — Будь осторожна, — через несколько секунд, уже прижимая ее к себе, прошептал на ухо Поттер. Гермиона напряглась и, сглотнув, медленно кивнула, в ответ обхватывая его руками. — Никуда не ввязывайся. Не ставь себя под сомнение. Принимай лекарства, — девушка вздрогнула, и друг сильнее сжал ее в объятиях. — Пожалуйста, Гермиона, лезь в это аккуратнее, — ведь остаться в стороне ты все равно не сможешь. — Читай между строк, — только и шепнула она, сдерживая дрожь в голосе. Сидевшие тихо последние несколько часов осколки чужих чар с новой силой начали впиваться в ее мозг. По позвоночнику девушки прошла дрожь, закончив свой путь на загривке и взорвавшись фейерверком боли в затылке. — И будьте осторожны, прошу вас, — на глазах проступили слезы, и непонятно, от боли они были или от произносимых слов. — Вы — все, что у меня осталось. Отошли друг от друга они также быстро и стремительно, как и приблизились. Вот между ними вновь четыре ступеньки, вот и не было сказанных втайне от всеслышащих стен Хогвартса слов. Гермиона сморгнула слезы. Пей лекарства. Гарри поправил очки. Читай между строк. — Увидимся на обеде, — предложил Поттер, вновь поворачиваясь к ней спиной на лестнице. — Как и всегда, — бросила в спину девушка.

***

Драко убрал руку от рубашки, переведя наигранно равнодушный взгляд на Блейза. Ее извинения перекатывались на кончике языка, сформировываясь в металлические шарики и придавая слюне характерный привкус. Ее мысли, такие четкие и специально вынесенные ею на блюдечке к нему, заставляли подсознательно морщиться. Она хотела, чтобы он это прочел, и сделала для этого все. Она опять использовала его же способности против него. Не опять, а в последний раз, Малфой. Больше ты этого не допустишь. — Золотое Трио теперь не такое уж трио, — хмыкнул Драко, встретившись с мулатом взглядом. Подыграй. — Чистое золото — довольно мягкий металл, — едва не закатив глаза от этого не озвученного приказа, Блейз пожал плечами, лениво просканировав глупо вылупившихся и ошарашенных не меньше него бывших гриффиндорцев. — Рано или поздно должно было погнуться, — только в отличие от этих тупых упертых баранов, он профессионально это скрыл. Студенты с обеих сторон в замешательстве переглядывались, не зная, следовало ли им уже расходиться. Выступление Грейнджер повергло их в еще больший шок, чем первая полоса «Пророка», ведь девочка-что-всегда-подотрет-слюни-Поттеру просто не могла выступить против того самого Поттера. Не могла стоять и пялиться на Малфоя, будто он был единственным изъяном на безупречной картине ее мироздания, который ей непременно следовало исправить. Драко, закрыв глаза, продержал их в таком состоянии дольше, чем было необходимо для моргания. Но она стояла, пытаясь этим сказать ему то, что он не хотел слышать, ведь это выбивалось из его мнения о ней. Она не могла быть адекватной и признавать свои ошибки. Она же дура-Грейнджер, которая последние два месяца только и делала, что вела себя раздражающе тупо и по-детски. Но она извинилась, удержав его от драки с вновь решившим показать свое превосходство Избранным. Удержав его, василиск ее дери, от драки. Блейз качнул головой, прочитав в глазах и чертах лица друга все, что ему было необходимо, и вновь перевел взгляд на все еще застывших в нерешительности учеников. Им нужен был запал, зажигалка, но все трое пару минут назад покинули Большой зал также эпично, как это описывали в сопливых романах, которые дарили его матушке очередные ухажеры, не зная, что она предпочитала детективы. Кто-то должен был сделать первый шаг, но, как назло, все молча стояли, ожидая реакции первых рядов, где Малфой с Забини лениво перебрасывались ничего не значащими для остальных фразочками. Совершенно пустыми и, по всеобщему мнению, неуместно спокойными и отстраненными для только что произошедшего. Глупые клоуны. — Ну да, серебро-то у нас крепкое, — из-за ставшего первым после ухода трио второго ряда показалась раздражающая черная макушка. Блейз был готов поспорить, что этот когтевранец совсем скоро просрет свои девять жизней, если не прекратит так сильно лезть из жопы вон. Воодушевившиеся ученики быстро выстроились вокруг него полукругом, ожидая в нем найти новый огонь для дальнейшей так всем им необходимой склоки. — Жаль, что чернеет быстро. Малфой переглянулся с Блейзом. Очевидно, что какой-то когтевранец не первого сорта, Ян Дойл, был по статусу ниже Избранного Поттера, и за его сломанную челюсть их максимум заставили бы отдирать одну из тех надписей на стене. Забини дернул бровью, незаметно стрельнув глазами в сторону окружавшего их собрания студентов, на три четверти состоящего отнюдь не из их союзников. Драко подвел глаза к потолку. Испугаются. Когда Дойл начал двигаться вперед, стремясь выйти из тени являвшейся его щитом толпы, Малфой хрустнул средним пальцем правой руки. Когда чья-то тонкая, но сильная рука заставила Яна застыть на месте, разочарованное цоканье сорвалось с языка Блейза. Джинни стояла напротив когтевранца и стискивала его руку чуть повыше локтя, старательно сдерживая бурлившую в ней злость. За своей спиной она услышала тихий свист Нотта, который не перепутала бы ни с чьим другим, но смотрела она прямо в надменное лицо любителя прятаться за чужими спинами. И если он надеялся, когда вновь выходил вперед, что она станет ему подыгрывать, как Гарри и Рон, то он глубоко ошибался. — Советую сесть на свое место, — с расстановкой медленно произнесла Джинни, и с каждым словом ее хватка на чужой правой руке становилась все крепче, отражая потерю терпения Уизли. — Как обычно, следуешь за своей подружкой? — усмехнулся Ян, очевидно, не воспринимая эту едва достававшую ему до носа макушкой девушку всерьез. — Не надоело еще быть в ее тени? Может, пора заиметь свое мнение? Джинни опустила глаза на уровень его плеча и, вскинув брови, поджала губы. Резко втянутый сквозь зубы воздух сопроводил вынужденный наклон в сторону рыжей. Уизли сильнее сжала пальцы на его локте и надавила, заставив лицо парня оказаться примерно с собой на одном уровне. Она чувствовала, как под рукой напряглись его мышцы, такие же натренированные квиддичем, как и ее, но все же недостаточно крепкие, чтобы соревноваться с тем уровнем подготовки, что она получила, будучи членом Ордена. Как изредка могла себе позволить проронить Гермиона, время и обстоятельства превратили их в прекрасные машины для нанесения тяжких телесных повреждений. Или, попросту, для выживания. — Если я захочу, чтобы ты услышал мое мнение, ты его услышишь, — чересчур расслабленно Джинни повернула к нему лицо. — А сейчас повторю, — ярко-карие глаза все сильнее тяжелели на пару со словами. — Сядь. На место, — она смерила его взглядом, будто оценивала комплекцию, и про-между-прочим добавила, дернув бровью, — или я тебя заставлю. С резким толчком отпихнув от себя его руку и его самого, Уизли сделала шаг назад, с вызовом вскинув подбородок в ответ на прищуренный взгляд. Когтевранец выпрямился, одернул рукав и, изменив выражение лица на максимально расслабленное, пожал плечами, словно своей повторной неудавшейся попыткой лишь делал всем большое одолжение. — Воу, Уизлетта, аккуратнее, а то могут подумать, что ты тоже нам помогаешь, — обращенная к слизеринцам усмешка быстро сошла на нет, только Блейз перевел взгляд на нее. — Ты ведь этого больше всего боишься, да? — по приподнятым в напряжении плечам он понял, что последняя фраза была понята ею в том самом, нужном ему, контексте. Дуга ровных рыжих волос со свистом рассекла воздух, когда Джинни стремительно развернулась, с предупреждением уставившись своими ярко-карими глазами прямо на него. Ей тогда было уже не до его шуток — ее руки чесались еще после той Ровены Робертс, что на поле усиленно оказывала Гарри внимание, помогая освоиться в новой команде. А Блейз, в свою очередь, себе не простил бы, если в этой своей манере не напомнил ей об этом: "Ты ведь ничем не отличаешься от него". — Единственное, чего я боюсь, это то, что ты вечно останешься таким же обиженным идиотом, Забини, — склонив голову набок, произнесла Джинни достаточно тихо, чтобы услышал лишь он, Малфой и несколько близстоявших слизеринцев. — Какими словами разбрасываемся, Уизли, — выгнул бровь мулат, делая шаг вперед и этим заставляя девушку выпрямиться и приподнять подбородок. — Обиженным, — он фыркнул, а после безэмоционально взглянул на нее сверху вниз. — Обижаться у нас в стиле Поттера. Удивлен, что ты все еще стоишь здесь, а не бежишь за ним, чтобы загладить свою вину на коленях, где-то на одном уровне с Грейнджер. Джинни, поджав губы, улыбнулась и еле заметно покачала головой. — Советую не заботиться о моих коленях, с этим я сама справлюсь. Тебе бы лучше поскорее объясниться со своей новой девушкой, — Уизли перевела взгляд на стоявшую сбоку Дафну и дернула бровью. Вслед за ней голову повернул и Блейз, чтобы встретить нечитаемый взгляд блондинки. — Да уж, в отношениях себя вести ты так и не научился, — Джинни вновь повернулась к нему, чтобы пройтись взглядом по характерному профилю. — Придется также просить прощения на коленях. Правда, где-то на пару этажей ниже, чем мне, — прошептала она и позволила, пока он не видел, тени грусти скользнуть по веснушчатому лицу. Стремясь быстрее избавиться от резко негативной и чужой компании, Джинни развернулась на пятках к смешанной группе из когтевранцев и пуффендуйцев и сделала шаг вперед, сложив руки на груди. — Завтрак скоро закончится, а тарелки все еще полные, — дернула бровью девушка, склонив голову набок. — Намек поняли или мне каждого взять за ручку и на место посадить? С явным недовольством, скрывавшим за собой облегчение от исчезнувшей необходимости делать кому-то первый шаг, ученики начали расходиться по своим местам, продолжая все еще не тихие, но уже и не такие активные переговоры об утреннем выпуске новостей. Уизли позволила себе простоять спиной к настороженно следившим за редеющей массой слизеринцам еще несколько секунд, а после стремительно, чуть ли не бегом, кинулась к выходу. Блейз, против здравого смысла в тот момент, проводил ее взглядом и хмыкнул. Надеясь за ближайшим же поворотом найти всех троих, она спустя минут десять наткнулась только на одного. Рон сидел в гостиной, со злостью играя в зачарованные для игры в одиночку шахматы — прощальный подарок Макгонагалл своим семикурсникам. Фигуры резко и быстро двигались, сбивая и отрывая друг от друга части, а парень все продолжал обрывочно кидать новые приказы своей армии черных. В остальном гостиная была пуста, как обычно во время какого бы то ни было приема пищи. Хотя и жили рядом с кухней, пуффендуйцы считали себя предателями, если не приходили в Большой зал отдать дань труду эльфов, что и в остальное время часто передавали через стены или бочонки ученикам какие-то сладости. — Конь на «а-шесть», — едва ли не сквозь зубы выдавил Рон. Джинни раздраженно закатила глаза и села прямо напротив него, расставив ноги и упершись руками в колени. — Еще скажи, что обижен опять на нее, — Уизли вызывающе вскинула бровь, ожидая ответа, которого не последовало. — Да ладно, — она всплеснула руками и, поднявшись, поправила джинсы, что в последнее время вновь начали сползать. — Если ты ожидал, что она будет стоять и спокойно наблюдать за тем, как вы поспособствуете усложнению и без того сложной ситуации, то ты очевидно не дружил с Гермионой Грейнджер все эти годы, — фигуры продолжали упрямо перемещаться по клетчатому полю под шепот ее брата, несмотря на пламенную и непременно очень важную речь, и, не выдержав, Джинни нагнулась над столом, уперев руки по обе стороны от доски, заставив старшего в школе на данный момент Уизли замереть вместе со своей армией. — Она продолжает прикрывать ваши задницы, задницы нас всех, даже когда вы держите ее в неведении и подвергаете опасности буквально каждую секунду. Потому что, насколько я помню, никто из вас не может дать гарантии, что в следующий раз ее тело не будет висеть проклятым под потолком. Рон наконец поднял глаза, злости в которых хватило бы разве что на несколько эмоционально брошенных слов. Все остальное место заполняли спровоцированные последней фразой сестры сожаление и тревога. — Это не наша вина, — было сказано просто, но недостаточно твердо, чтобы Джинни поверила, что он сам верил. — Тогда, очевидно, и не ее дело сохранять спокойствие в школе, которое приказали поддерживать, между прочим, вам, — волшебница выпрямилась и уперла руки в бока. — Но она это делает. Ведь вы друзья. Не зная всего, не зная этого приказания, она облегчает вашу ношу, — на этой фразе Рон, как обычно, виновато поджал губы. — А вы мало того, что молчите… — Ты упрекаешь нас в молчании? — Рон встал, едва не опрокинув маленький столик с шахматами. От тени стыда на его лице ничего не осталось, ее вытеснило возмущение. — Сама знаешь, на что она способна в таком состоянии, — с акцентом проговорил он, оглянувшись по сторонам. Джинни в это время отвела взгляд и облизнула губы. Она знала. Знала и, Годрик свидетель, боялась, возможно, больше всех. — В «таком» состоянии, — Уизли вновь вернула на брата взгляд и старательно изобразила кавычки. — До которого вы доводите ее своим поведением? Ты про это состояние? — девушка закрыла лицо руками и покачала головой, успокаиваясь. Ее била мелкая дрожь то ли от воспоминаний, то ли от переизбытка эмоций от такой быстрой смены не уступавших друг другу по напряжению моментов. После недолгой «передышки» она вновь посмотрела на брата, что уже успел вернуться в мягкое мешковидное пуффендуйское кресло, но уже более спокойным. — Я не упрекаю вас. Просто пытаюсь донести, что для пытающихся сохранить ее душевное здоровье, у вас крайне плохие методы. Нахождение между двух огней, где с одной стороны люди, с которыми она делит крышу, а с другой — те, кого она любит, совершенно не пойдет ей на пользу. И никакие зелья в этом случае не помогут. Рон долго смотрел перед собой, а после, разведя руки в сторону, подался вперед и оперся локтями на стол. Джинни приняла это за приглашение. — И этот твой новый друг, — она вновь села напротив него, чувствуя себя намного собраннее. — Неужели ты не понимаешь, что он все это делает специально? Из обиды, желания отомстить или чего еще, это неважно, — девушка откинулась в кресле и утонула в нем еще больше. — Он использует тебя. — Как самого тупого? — с обиженной усмешкой бросил парень. — Как самого вспыльчивого, — закатила глаза в ответ Джинни. — И при этом имеющего авторитет. — И что ты мне прикажешь делать? Молча наблюдать за тем, как они продолжают себя вести? — Как минимум, думать своими мозгами, Рон, — Джинни приподнялась в своем мешке, чтобы увидеть лицо вновь начинавшего злиться брата. — Мы с тобой знаем, что они у тебя есть, ты просто редко ими пользуешься. И потом, — она нехотя со стоном села ровно. — Да, молча наблюдать. Потому что единственное, чем вы реально можете ей помочь, — это найти виновника всей этой писанины на стенах школы и прекратить то, что он начал. Большего, поверь, ей не надо, — Уизли вздохнула, припоминая тени под глазами Гермионы. — Ей нужен покой. И совсем не иллюзорный, которым вы пытаетесь окутать ее последние месяцы. Настоящий покой. Они встретились взглядами и синхронно потерли ладонями лоб. Под смех облегчения от этого такого нелепого для данной ситуации действия в гостиную вошла вопросительно нахмурившаяся Грейнджер. По дороге к кухне она успела с лихвой из разных уст и в разных интерпретациях услышать рассказ о выступлении Джинни, поэтому слегка удивилась, застав ее в настолько приподнятом настроении духа, да еще и с Роном, который свернул к пуффендуйскому крылу всего несколько минут назад, как минимум, сильно раздосадованным. — О, Гермиона, — легко стукнув брата кулаком в плечо, Уизли встала навстречу гриффиндорке. — Я как раз хотела тебя разыскать. У меня пара по Зельям в соседнем от тебя кабинете. Третьекурсники разлили какое-то зелье, вонь от которого стоит еще со вчера, — Джинни задорно сморщила нос и, не останавливаясь, прошла вперед, чтобы открыть дверь. — Поэтому на несколько дней Слизнорт со своими занятиями переместился в другой кабинет, — кивая в сторону проема, девушка зевнула. Гермиона, все еще нерешительно хмурившись, бросила взгляд на Рона, который спокойно, полуоткинувшись в кресле, доигрывал партию перед тем, как отправиться на свое занятие, и махнул им на прощание рукой, и медленно обернулась к ждавшей ее подруге. Подобное нелогичное и чересчур расслабленное поведение настораживало, поэтому Грейнджер с решительным видом двинулась к Джинни, планируя по пути в кабинет вытащить из нее все, что было возможно. — Я хотела поблагодарить тебя, — не выказывая смущения и настороженности, произнесла Гермиона беспечным тоном, направляясь прочь от гостиной Пуффендуя и даже не оглядываясь на Уизли, что, в свою очередь, слегка напряглась и стрельнула в ее сторону глазами. В последнюю очередь Джинни ждала благодарности и знала, что при желании Грейнджер выражала ее по-другому, но никак не этими избитыми фразами. Это было в стиле Гарри, Рона, Невилла, но среди девчонок в их компании они не использовали таких слов. Луна была вообще чем-то непонятно-неземным, чтобы так просто выражаться, а они с Гермионой понимали все по одному лишь взгляду или протянутой через весь стол руке. И сейчас, посмотрев на нее, Джинни ярко увидела неизбежность серьезного разговора, выраженную в легкой, якобы непринужденной улыбке. — За что? — Уизли зевнула и потерла глаза, к ее удивлению, совершенно не наигранно. Была уже четверть девятого, она успела померзнуть снаружи, пока дожидалась Гарри, зарядиться адреналином в Большом зале, но все еще невыносимо хотела спать. — За то, что тоже не поддерживаешь это безобразие, — безапелляционно произнесла Грейнджер, как нечто само собой разумеющееся, и напрягла слух, чтобы уловить еле слышный вздох. Закусив щеку с внутренней стороны, она все же продолжила. — Я рада, что ты понимаешь… — Если честно, Гермиона, я не понимаю, — Уизли перекинула свои длинные волосы на спину и махнула рукой, вычерчивая в воздухе какую-то петлю. — Точнее, не так. Я понимаю, но не поддерживаю. — Не поддерживаешь, — произнесла Грейнджер, бросив полный скептицизма взгляд на Джинни. — Но остановила Дойла и о чем-то поговорила с Роном, что он сидит так спокойно, словно вместо сока выпил лавандовой настойки Луны литров десять, — нынешняя пуффендуйка на это замечание выгнула бровь и извиняюще-оправдывающе поджала губы, смотря куда-то в потолок. — Тогда я ничего не понимаю, Джинни, — Гермиона мотнула головой, а ее спутница потерла ладонью лоб, вздыхая. — Чтобы поддерживать тебя, мне не обязательно во всем с тобой соглашаться, — поймав взгляд карих, но по-другому, не так, как у нее, глаз, произнесла Уизли. Ее глаза были похожи на янтарь, светлый, почти прозрачный, глаза же Гермионы были горьким шоколадом, настолько насыщенным, что при недостаточном освещении казались черными. О том, что карие глаза не скучные и имеют разные оттенки, Джинни и узнала, однажды посмотревшись с Гермионой в одно зеркало и заметив разницу цветов, и теперь всегда с удовольствием подмечала это, как некоторое собственное открытие. Совершенно детское и полученное задолго до войны, конечно же, но возвращавшее на несколько секунд спокойствие открытие. — Тогда с кем ты соглашаешься? — в этом не было ни упрека, ни тени какой-либо негативной эмоции. Грейнджер искренне верила, что Джинни не шла за большинством, а имела какую-то свою, не видимую ей точку зрения. — Скорее с чем, — уклончиво ответила Уизли, перемещая взгляд вперед, вглубь коридора. — Я знаю, что нужно нашим однокурсникам, членам Отряда Дамблдора, учащимся здесь членам Ордена, знаю, что нужно даже этому зазнавшемуся Яну, — девушка бросила взгляд влево и заметила заинтересованность во взгляде Гермионы, которая очень скоро сменится разочарованием. — Им нужна месть, — а вот и эта перемена. Приподнятые раньше брови опустились низко над большими глазами, губы сжались в тонкую линию, а очертания скул стали более заметны. — Справедливость, — поспешила сгладить Джинни, но получила лишь мрачно-насмешливый взгляд. — Исчезновение чувства вины перед погибшими при взгляде на слизеринский стол. Это все им нужно, и ни я, ни ты не можем их осуждать. Гермиона не выдержала и фыркнула. — Но мы же с тобой себя так не ведем! — махнув рукой в сторону подруги, с раздражением бросила Грейнджер. — Гарри и Рон тоже без лишнего вмешательства оставались бы по бо́льшей части в стороне. Гриффиндорка отвернулась, а Джинни возвела глаза к потолку, надеясь там взять уверенности для следующего шага. Шага на довольно зыбкую почву, которую она успешно избегала с начала учебного года и к которой, надеялась, Гермиона уже была готова. — Давно ли так происходит, Гермиона? — размыто произнесла Уизли. — Давно ли все из нас реагируют адекватно? — Грейнджер нечитаемо посмотрела на Джинни, что отрезвляюще подействовало на рыжую, и та поспешила перевести тему. Еще было не время. — Разным людям нужно разное время на примирение с потерей, на принятие перемен, — словно поднимая белый флаг, выпалила она. — Если мы относительно справились, ведь дольше варились в этом и были ближе знакомы с делом, то для многих это было также неожиданно, как снег в июле, и им могут понадобиться годы, — Гермиона недовольно облизнула губы, но промолчала. Джинни расслабилась и разжала кулаки в карманах. — И повторюсь… — Мы не в праве их осуждать, — на выдохе, слегка недовольно, но в целом смиренно произнесла гриффиндорка. — Именно, — Уизли остановилась перед развилкой — ее кабинет находился правее кабинета Гермионы — и сжала ее руку чуть повыше локтя. — До встречи на обеде. Шатенка растерянно кивнула, испытывая чувство дежа вю, и свернула налево. Ей не нравилось, что Джинни резко съехала с темы, поддерживая всеобщее заботливо-присматривающее поведение относительно нее. Степень ее раздражения в связи с этим фактом не смогли бы выразить никакие цифры. Но еще больше ее удручало именно то, что «и она тоже». Остался ли кто-нибудь в этом замке, кто не считал ее неадекватной, готовой сорваться от одного неаккуратного слова? Кабинет уже был заполнен когтевранцами и слизеринцами. Последние, как обычно, устроились под окнами слева, но их беседа не была так оживлена, как в остальные дни. Но зато излишней энергией могли похвастаться ученики справа, до этого находившиеся в неком подобии траура, но теперь слишком активно для вечной атмосферы задумчивости и тайны переговаривавшиеся. Но обе формы активности поумерили свой пыл, когда Гермиона переступила через порог и с тихим хлопком закрыла за собой дверь. На ней был гриффиндорский галстук и ни одной отметки факультета Слизерин, которые она свела еще в первый же день новой, брошенной ей чуть ли не в лицо формы, но правая часть класса смотрела на нее, будто она вырядилась во все зеленое и привела с собой на урок василиска. Не менее дружелюбные взгляды ее ждали и с противоположной стороны, но от них это было уже как правило, от когтевранцев же — исключение. Гермиона замерла посреди дороги, не зная, куда сесть. Особой уверенности, что те несколько одиноко сидевших девушек с синими галстуками были рады ее компании по соседству, не было. Она, конечно, могла сесть к Лайзе, что как главная Староста не велась на весь этот цирк, но в красках представила насмешливый, в дополнение к злости, получившей новые поводы, взгляд Малфоя и резко передумала. — Гермиона, — со второй парты среднего ряда ее окликнула Луна. Гермиона мысленно поблагодарила ее и с облегчением двинулась вперед, подняв подбородок повыше под дикие взгляды, провожавшие ее. Лавгуд привычно пришла на урок со своим блокнотом, обклеенным вырезками странных существ из ее любимых псевдонаучных журналов, и белым пушистым пером, кое-где испачканным чернилами. Ни учебника, ни сменных перьев, ни записей с прошлых уроков — эта девушка всегда была снаряжена, словно родилась только сегодня и собиралась не дожить до завтра. Гермиона иногда удивлялась, почему именно ей разрешили пропустить шестой курс, который она вместе со всеми проходила под диктатурой Пожирателей, а остальным нет. Но, довольно долго будучи знакомой с Полумной Лавгуд, она научилась удивляться не так явно и не так часто, хотя это и было для нее сложнее, чем для остальных. — Доброе утро, Луна, — гриффиндорка опустилась на соседний стул и без лишних предысторий вывалила на стол свои вещи. Места значительно поубавилось, да и идиллия невинности была разрушена, но Лавгуд это ничуть не расстроило, она продолжала рассосредоточенно смотреть чуть правее плеча Гермионы, изредка перемещаясь по дуге на потолок. — Доброе, — отстраненно отозвалась девушка и перевела взгляд на откатившийся к ней свиток, перетянутый салатовой ленточкой. — Я слышала, кажется, голос Джинни. — Да, — Грейнджер повесила сумку на стул и принялась раскладывать вещи на своей половине парты, особо не обращая внимания на соседку, полностью погруженная в анализ предостережений Гарри и от какой-никакой информации, полученной от Уизли. — У нее зелья в соседнем кабинете. — Как странно, — Луна аккуратно подтолкнула свиток, и тот пересек половину стола и замер. Мести. Ученики хотели мести. На памяти Гермионы ни одно из принятых на подобной почве решений не заканчивалось чем-то хорошим. — Ничего странного. В кабинете Слизнорта что-то разлили, вот он временно и съехал, — ухватившись за край, шатенка потянула ленточку, чтобы посмотреть, нужный ли это вообще был предмет, строя в голове наперед все аргументы, которые могут сдержать учеников с обеих сторон и убедить учителей в необходимости принятия хоть каких-нибудь мер. Но даже Гермиона с разбегу не могла подобрать хотя бы парочку достаточно эффективных. — Прямо как мы, — Грейнджер замерла, выдернутая из своих мыслей столь странным сравнением, так и не развернув бумагу, и повернулась в сторону Полумны, что с интересом изучала прекрасно известные ей и не менявшиеся уже несколько лет стены. Даже после реставрации они были восстановлены по воспоминаниям до изначального состояния. — Только у нас ничего не разливали, — Лавгуд наконец обратила внимание на свою соседку. — Да? — Что «да»? — нахмурилась Гермиона, сбитая с толку контрастом темы и тона. — Похоже, да? — не смутившись, пояснила блондинка. — На нашу ситуацию. Перелет, — мечтательно произнесла она, вновь отведя взгляд. — Не сказала бы, Луна, — уклончиво ответила Гермиона, переключая внимание на свои письменные принадлежности, которые уже были уложены максимально удобно и компактно. — Ты красиво сегодня поступила, — ни с того ни с сего произнесла когтевранка, пустым взглядом окидывая помещение. Если бы Гермиона не была знакома с Луной, то подумала бы, что та издевалась. Сарказм, ирония, даже не ощущаемые по тону, точно бы присутствовали или подразумевались во фразе любого другого человека. Но это была Полумна Лавгуд, та самая, которую по неосторожности раньше считали полоумной. Она говорила только то, что думала, и тогда, когда хотела. В этом были ее прелесть и недостаток. За это ее уважали и опасались те, кто мог по достоинству оценить эту ее особенность. — Я не защищала их, если в восторг тебя привело это, — слишком недовольно и резко произнесла Гермиона. Конечно, реакцию когтевранки восторгом было назвать нельзя, но другого слова в тот момент она подобрать не смогла. Да и не пыталась. Луна с легкой, мечтательной улыбкой, которая придавала ей особенное, неиспорченное никакими грязными мыслями, очарование, посмотрела на гриффиндорку. — Я ничего не говорила о защите и о них, — Грейнджер нахмурилась. — Я говорила о тебе и красоте твоих действий. — Наверное, у нас разные понятия о красоте, — дернув бровью, произнесла Гермиона и уткнулась взглядом в чистый лист перед собой. Она решительно не понимала, чего добивалась Полумна, и потому не представляла, как лучше всего было себя вести. Эта девушка всегда ставила ее в тупик, и за это она старалась избегать слишком частого и тесного контакта с ней. — Милосердие и прощение, по моему мнению, очень красивы, — блондинка вновь пустила свой взгляд блуждать по стенам. — Я не простила, — отрезала Гермиона. В груди нарастало странное напряжение. В первый раз она почти наверняка знала, что следующим произнесет Полумна, и это настолько ей не нравилось, потому что было отчасти правдой, что она впервые была не рада своей интуиции. — Понимание тоже ничего, — словно не заметив возражения гриффиндорки, произнесла Лавгуд и посмотрела ей прямо в глаза. — Мне оно тоже нравится. Гермиона не стала возражать, потому что понимала, что бессмысленно. Понимала. Такое хорошее, но теперь нелюбимое ею слово. Слишком уж много из-за него неприятных последствий оказалось. После трех пар в компании полу-настороженных, полу-привычно-насмешливо-презрительных взглядов со стороны ее «нового» факультета, Гермиона думала, ей уже нечего было бояться, и вторая половина дня, которая состояла из одного из последних уличных занятий с Хагридом и ее факультативов отдельно от слизеринцев, должна была пройти хорошо. Но до этой послеобеденной половины ей предстояло еще дожить. Она знала, что бегать от Малфоя вечно не удастся, да и гриффиндорская гордость не позволила бы допустить хоть малейшую возможность подобного поведения, но не появляться в радиусе двух метров от него было довольно здраво после всего произошедшего за последние часов двадцать. Его терпимое поведение во время завтрака уже успело ошарашить ее, когда, сидя на второй паре Заклинаний, она прокрутила сцену ее вмешательства в конфликт в сотый раз. Из всех сценариев — большинство из них были негативными — он выбрал вести себя адекватно. Что было совершенно неадекватно для Малфоя, личные границы которого нарушили, да еще так нагло, применив его же способности против него. Сломав что-то страшно сложное и искусственное, но для чего-то поставленное на его сознание, Гермиона понятия не имела, чего теперь следовало от него ожидать. Малфой, в принципе, не отличался логичностью действий и угроз, что были продиктованы его эго и предрассудками воспитания. Но открытое Грейнджер это могло быть настолько худшей версией Малфоя, которую не остановят все угрозы мира, да и открывающаяся перед его носом дверь камеры в Азкабане тоже. Собственно, этого она больше всего и боялась, когда столкнулась с ним в коридоре, выворачивающем в Большой зал. Пустом коридоре, где он мог позволить себе свободно с ней заговорить, да и не только заговорить. — С твоими данными тебе можно защитником в Министерском Суде выступать, — язвительно бросил Драко, поравнявшись и даже не повернув головы в ее сторону. Гермиона провела языком по губам и выпрямилась, сжав палочку в кармане. Лучшая защита — нападение. В ее же случае отсутствия панического страха перед возможностью его неадекватного поведения итак хватило бы. — Не волнуйся, я не тебя защищала, Малфой, — фыркнула ведьма. — И ни одного из твоих змей, — «кроме разве что Гринграсс,» — с ощутимой неуверенностью мысленно добавила она, прикусив щеку с внутренней стороны. Это было странно признавать, но Дафна не вызывала у нее никаких негативных чувств. Позитивных, конечно, тоже не было, но и это уже выбивалось из признанной всеми, и Гермионой в том числе, нормы. — По сути плевать, зачем ты это сделала, — Малфой закатил глаза. — У маленькой гриффиндорки совесть проснулась, чувство вины или Салазар знает что еще, но быстро задави это. Иначе кто-то может начать догадываться, что нас что-то… — слизеринец поморщился и провел языком по зубам, желая быстрее выплюнуть слово. — Связывает, — наконец выдавил он и скривился еще больше, если это было вообще возможно. — Фу, как это отвратительно звучит. Из-за твоего желания лезть в чужие дела, мне теперь приходится заботиться о таком, — с видом оскорбленным и брезгующим, Малфой бросил на нее взгляд. Надеяться и не реализовывать свои планы, к сожалению, вошло у Гермионы в привычку, потому что сдерживать себя она резко передумала, резко остановившись посреди прохода. — Моего желания? — волшебница махнула палочкой вперед, отрезая Заглушающими невербальными чарами часть коридора недалеко от места, где вслед за ней остановился Малфой и развернулся к ней лицом. — Ты за мной потащился той ночью… — она сделала шаг вперед, свободной от палочки рукой указывая на него. У нее до сих пор ломило все тело и раскалывалась голова, но гнев и раздражение, подкрепляемые болью не только физической, позволили не обращать на это внимание. — Я староста, — повторяя ее жест и заклинание, Драко махнул рукой и изолировал их от чужих ушей и с другой стороны. — Ты — тот, кто будет рад, если я сдохну побыстрее, и это перевешивает все твои обязанности! — с усилием размыкая губы, выплюнула Гермиона. — Как видно, не всегда, — сжав челюсти, он смотрел на нее сверху вниз, находясь на расстоянии буквально одного шага. Эти полметра дистанции уже не вызывали дискомфорта, как полмесяца назад, потому что вместе со старыми-новыми воспоминаниями зона комфорта против его воли расширилась. — И мало того, что ты потащился за мной, — совершенно игнорируя его высказывания, Гермиона продолжала. — Так еще и вместо того, чтобы поступить «как староста» — а может у вас у слизеринцев на этот счет свой пунктик есть? Простите, законодательство ваше не читала, — язвительно вставила она. — И отвести меня к декану, ты залез ко мне в голову… — Поверь, самого чуть не вырвало, — уставший от ее эмоциональности и праведного гнева Малфой стоял и изучал блики на древке своей палочки. — И мне что-то теперь говоришь о морали и том, что я лезу не в свои дела, — Гермиона сделала полшага вперед исключительно в целях обратить на себя внимание — серые глаза мгновенно переместились на нее, отметив движение — и спокойно, с расстановкой продолжила. — Не тебе меня судить, и мне больше не стыдно перед тобой, — за стеной из усталости, злости и агрессии от растерянности Драко не заметил в ее мыслях и намека на стыд. Возможно, все было погребено где-то под этими, руководившими ею сейчас, эмоциями, но он не хотел нырять глубже, чтобы это выяснить. Он все еще ненавидел эту свою особенность и то, что Грейнджер была настолько ноль в окклюменции, что он четко слышал каждую ее мысль, едва оказывался в радиусе двух метров. — Я вернула свое, а ты должен ходить и быть благодарным, что я молчу обо всем, что знаю. Драко насторожился после последней фразы, но вслух лишь фыркнул. — И почему же ты молчишь? Обиделась на своих упертых дебилов и из принципа не помогаешь? — для большего угнетения он перенес центр тяжести на пятки и склонился вперед, сложив руки за спиной. — Как же, наверное, ударило по твоей гриффиндорской гордости то, что теперь тебя вряд ли посвящают во все тонкости, — он произнес это почти шепотом, хотя в коридоре, кроме заглушающих чар, было еще целое отсутствие людей, чтобы этого не делать. — Ты же теперь у них на особом счету. Гермиона сжала зубы до скрипа и выше подняла подбородок, чтобы не смотреть побито исподлобья. Он попал в самую точку. Не без помощи своих способностей, наверняка ее опасения кричаще выделялись на фоне остальных мыслей, которые, по его же словам, итак были «слишком громкими». Тот факт, что он спокойно мог узнать о ней все, угнетал, но на данный момент она закрыла на это глаза. Существовали лишь его открытая издевка и ее чувство собственного достоинства, которое все еще выбиралось из-под вороха всего дерьма и требовало с него ответа за все нагло брошенное ей в лицо. — Мои мотивы тебя не касаются, Малфой, — медленно и четко произнесла она, оставив по его подбородку гулять собственные выдохи. По шее слизеринца пробежала дрожь от разности температур осеннего, остывшего камня стен и ее теплого дыхания. — Что ж, Грейнджер, удивлю, — не изменяя их тону агрессивного шепота, Драко чуть склонил голову вправо, продолжая сверлить глазами ее переносицу. — Но теперь все, что происходит в твоей голове, касается меня, пока она носит в себе мой секрет, — он перевел взгляд сначала на одну шоколадную радужку, потом на другую для бо́льшей убедительности. — Исходя из твоей логики, могу сказать то же самое, — Гермиона недобро усмехнулась. — Я не твои отсталые дружки, так что будь осторожен со словами. Чтобы они не были направлены против тебя. — Ты решила сравнить свое меланхоличное и преувеличенное дерьмо с моими проблемами? — фыркнул Драко и вновь выпрямился, увеличивая пятнадцатисантиметровое расстояние между их лицами до более значительного. — У тебя совершенно отсутствует здравая оценка. Это было как Остолбеней в солнечное сплетение — больно, унизительно и сковывающе. Преувеличенное. — Попробуй заикнуться о моей жизни еще раз и, клянусь Мерлином… — процедила Гермиона, машинально наставив на него палочку, но никто из них этого не заметил. Слишком уж они были поглощены взаимными оскорблениями, чтобы обратить внимание на еще один момент. Резавшая их всю ночь и бо́льшую часть утра боль от впивавшихся в сознание осколков притупилась. — И что? — выгнул бровь Драко, сунув руки в карманы. — Ну же, что ты можешь сделать, чтобы не почувствовать при этом угрызений совести и желания оправдаться передо мной. Передо мной, Грейнджер, — повторил он еще раз по слогам, а Гермиона лишь сильнее сжала пальцы вокруг палочки. — Понимаешь, как низко ты пала, что чувствуешь необходимость извиняться перед врагом. — Я чувствую необходимость извиниться не перед тобой, Малфой, а перед собой, — ведьма ткнула палочкой в серебристо-зеленую материю у него на груди. — Что какой-то самовлюбленный неисправимый идиот своим настолько жалким видом и жалкими мыслями смог вызвать во мне что-то, кроме отвращения. Что я смогла пожалеть его. Перегнула ли она палку? Совершенно точно, это можно было сказать по вмиг заострившимся чертам лица напротив. Было ли ей стыдно? Тогда еще нет. Ты жалок. Драко очень надеялся, что это была всплывшая мысль в голове у Грейнджер, а не у него самого, хотя привкус ржавчины и грязного металла на корне языка не оставлял никаких надежд. — Заткнись, — рявкнул Малфой то ли своему собственному разуму, то ли девушке напротив, что все еще стояла слишком близко и слишком уверенно думала, затапливая своей яркостью и громкостью его еще не окрепшее после вчерашнего сознание. — Неприятно слушать правду? — она склонила голову набок и выгнула одну бровь. — Это так. Ты жалок, Малфой, там, у себя в голове. И только это остановило меня перед походом прямиком в кабинет директора, — она сделала еще один маленький шажок вперед, грозясь в скором времени своими грязными магловскими кроссовками наступить на его туфли. — Но и мое терпение не безгранично, поэтому либо ты перестаешь себя вести, как свинья… — Либо, — с расстановкой продолжил Драко. — Стираю тебе память одним неаккуратным заклинанием, которым я владею довольно поверхностно. Но достаточно, чтобы стереть последние месяцы и, может, еще чуть-чуть, и представлю это как очередное нападение мага в капюшоне на ученика, — он зеркально ей склонил голову набок и выгнул бровь, хотя внутри все так и стучало от ярости. Что-то подсказывало, что это теперь будет его постоянным состоянием, а не периодически появляющимся при виде Грейнджер. Чертовой Грейнджер. — Ты не посмеешь, — фыркнула Гермиона ему в лицо, закатив глаза. Так бесстрашно, самонадеянно и глупо. — Мы уже дрались с тобой, Грейнджер, и, позволь напомнить, это я тащил тебя до гостиной, а не наоборот, — всю эту самодовольную речь ведьма качала головой с мрачной улыбкой. — На чары забвения, также как и на Непростительные, наложено табу, — Малфой позволил себе скептично изогнуть бровь. Он слышал лишь об отслеживании, следы которого приводили лишь к приблизительному месту, но никак не о табу. — В следующую же секунду Хогвартс наполнят министерские работники, а ты даже шага от меня в сторону ступить не успеешь. — Ты врешь, — Драко с неудовольствием потянулся к ее сознанию, чтобы проверить, но тупое чувство собственного превосходства и ума в нем перекрывали оставшиеся цельные и сложные мысли. — Можешь попробовать проверить, — догадавшись о его намерении, улыбнулась Гермиона и стремительно обошла его, взмахнув на ходу палочкой и разрушая заклинания. Внутри все дрожало от страха, злости и адреналина, а еще совершенно ужасного наслаждения от мелькнувшего в его взгляде сомнения. Малфой остался позади, потирая веки. Яркость, бившая на них изнутри, ослепляла, а мысли Грейнджер, проникшие в его голову после бесполезной попытки узнать правду, щекотали черепную коробку изнутри. За этими смешанными ощущениями он не различил девшуюся куда-то боль.

***

Дафна не любила свет. Он ассоциировался у нее со вспышками фотоаппаратов и громкими разговорами журналистов. Он был в зале суда свечением от Патронуса, сдерживавшего дементоров под самым потолком и последние несколько раз имевшего вид лемура со слишком длинным хвостом, и был угасшей надеждой в глазах ее друзей и знакомых. Он совершенно точно был и уступал тьме, что непременно его поглощала. За это она его тоже не любила. За слабость и ненадежность. Отражение в зеркале было серьезным и озабоченным. Дафна взглянула ему в глаза. Тускло-голубые, как вода из лужи во дворе ее поместья. Под этой водой был лишь камень — никакой грязи или намека на растительность. Хотя фамилия ее семьи буквально означала «трава зеленая», трава в их имениях была редким явлением, почти невозможным. А зеленого было предостаточно, только совершенно в другом смысле. Слизерин. Их прошлое, настоящее и будущее. За ее спиной висело и также отражалось в зеркале полотенце с эмблемой факультета. Всех их. Гринграсс подняла голову выше и выгнула бровь. Отражение продублировало. Облизнув губы, она оттолкнулась от раковины и выпрямилась, нацепив легкую усмешку и чуть приподняв обе брови, чем придала лицу насмешливо-неверящее выражение. Девушка в зеркале повторила за ней, и все поверили ее самоуверенному и веселому настрою. Идеально. То, что и было нужно для вечера в слизеринской гостиной, где нет места реальной серьезности и реальным проблемам. Их проблемами были раздражавшие гриффиндорцы, пусть и бывшие, отсталые пуффендуйцы, занудные когтевранцы, придиравшиеся учителя, обнаглевшие домовые эльфы, которые не подавали марципановый пирог, дурацкие привидения, которые лишь мешали и вообще не являлись ни педагогами, ни учениками, а, следовательно, не должны были находиться в школе, и Неубиваемый, как Поттер, старик Дамблдор. Любые проблемы, кроме насущных. Кроме реальных. Покинув наконец ванную, девушка вернулась к своей тумбочке, чтобы положить на нее резинку, и рассеянно замерла, заметив такую же резинку, только другого цвета, на соседней. Это была единственная вещь, которую ее хозяйка решалась оставлять в зоне общей досягаемости. Переведя же взгляд дальше вправо, Дафна наткнулась на спутанные каштановые крупные кудри, раскиданные по подушке в разные стороны, и натянутое до самого носа серое одеяло. Изначально оно было зеленым, после — изменено Колорумом на бордовый, но спустя многие трансформации во все, что угодно, недовольными цветом слизеринцами Гермиона Грейнджер сошлась на нейтральном сером для всего постельного белья. Она изменилась. Дафна никогда близко не общалась и даже близко не враждовала с Золотым Трио, но определенные наблюдения и слухи сложили в ее голове верный образ каждого его члена. И сейчас образ Грейнджер менялся. Он начал меняться еще давно и продолжал на данный момент, но Гринграсс не могла понять, под каким постоянно действующим фактором проходили эти изменения. Знаменитые слизеринские подколы, уровнем похуже, чем устраивали близнецы Уизли? Девушка, сбежавшая из одного из самых охраняемых магических банков на драконе, вряд ли стушевалась бы перед рептилиями в собственной постели или «неаккуратно оброненными» вещами. Они, конечно, здорово выживали ее из комнаты в остальное, свободное ото сна время, но все равно скорее раздражали, а вскоре за неимением новых идей стали обыденностью. Массовое негативное отношение тоже не было для нее сильно в новинку. Какое-то время ее ненавидела чуть ли не половина магической Англии, что была верна Волан-де-Морту, и Дафна ни за что не поверила бы, что ее чувства были сильно ранены травлей со стороны одного факультета. Да и то, не всего, а последний месяц лишь самой тупой и язвительной части. Насколько Нотт был выпендривающимся придурком, и то его энтузиазм закончился через две недели. И все остальное время он просто язвил в сторону Последней Гриффиндорки на разные лады, хотя, по мнению Блейза, Тео был тем самым неадекватным в отношении дрянных шуток и заканчивал их всегда последними. Но даже он уже отстал. Уловив наигранно-снисходительную атмосферу в начале года, Гринграсс еще тогда решила не соваться к Грейнджер, пусть и чувствовала к ней тот же налет презрения, как ко всем маглорожденным. Но этот налет был настолько незначителен в сравнении с неприязнью всех остальных, что порой Дафна ощущала себя неуютно. Ей также с детства прививали чувство собственного превосходства над всеми, у кого магический состав крови отличался от ее, с единственным, но довольно весомым отличием — этому уделялось так мало внимания, что в полноценную ненависть оно перерасти не успело. Ее мать отдавала львиную долю воспитания старшей дочери на обучение этикету, поведению в светском обществе, французскому языку и магическому образованию, считая их наиболее необходимыми и полезными для построения будущего. Миссис Гринграсс не любила разговаривать о чувствах с дочерью, будучи совершенно флегматичной женщиной, но своим долгом все же считала вырастить ее практичной и полностью приспособленной к любым жизненным ситуациям. Дафна понимала, что вряд ли мать любила ее, но, с испанским стыдом и разочарованием поглядывая на младшую сестру, была ей благодарна, что не поручила ее с детства отцу. Астория была воспитана по всем канонам слизеринской семьи, до фанатичности приверженной идее чистоты крови. Она выросла буквально Драко в женском обличии, и Дафна совершенно не удивилась, что помолвка с Малфоями была заключена именно на младшей Гринграсс, которую отец ставил на второе место после своей карьеры в списке достижений. К удивлению Дафны, сестру он, кажется, реально любил, вложив в нее все, что смог оторвать от почти-пожирательского сердца, поэтому Астория готова была побежать получать метку вслед за Драко, но совершенно не подготовил ее к иному раскладу жизни, где использование слова «грязнокровка» считалось не привилегией и высшей степенью достоинства, а явной угрозой, караемой иногда слишком строго. Астория не справлялась с этим альтернативным мироустройством, часто неосознанно подставляя себя, а Дафна лишь наблюдала, поджав губы с желанием написать матери письмо с коротким «спасибо», которое та, конечно, не оценила бы. Грейнджер, словно почувствовав, что за ней наблюдают, закопошилась и отвернула лицо от слизеринки. Гринграсс несколько раз моргнула, вновь фокусируя взгляд, и осмотрела шатенку настолько подробно, насколько позволяло просто гигантское, свисавшее с кровати серое одеяло. Моральное состояние Грейнджер ее заботило не больше, чем задание по Истории Магии, но интерес к человеческой личности, разуму и ходу мышления, механизмами которых она начала увлекаться с подачи матери, считавшей, что для счастливой жизни людей вокруг нужно было уметь читать как книгу, был определенно больше, чем ее нежелание тратить время на временную маглорожденную соседку по комнате. Но эта соседка определенно начала вести себя иначе последние четыре дня. Она… сдалась? Частично, конечно, но все же. Дафна все время пребывания бывших гриффиндорцев на новом факультете, если видела Грейнджер, спокойно сидевшей в комнате пару раз, то это было достижение. Она упрямо возвращалась в гостиную либо перед самым отбоем, чтобы проскользнуть в ванную, а следом и под одеяло, пока соседки еще толком и не собрались спать, либо уже после этого, когда даже страдавшая бессонницей Миллисента уже видела десятый сон, выпив зелье Сна-без-сновидений. Личный контакт был сведен к минимуму, хотя порой по воспаленным красным глазам было заметно, что Грейнджер это давалось с трудом. Но гриффиндорское эго не давало ей находиться в неприятной ей компании дольше необходимого, а Дафна допускала, что способный на многое мозг рационально разрешал, что такой режим сведет конфликты к максимально выжатому из этой ситуации минимуму. Но последние несколько дней Грейнджер стало словно плевать. Она появлялась в комнате уже через пару часов после ужина и в своем спортивном костюме, на который сменила пижаму после пробуждения на учительском столе, ложилась спать, спрятав палочку и свою бисерную сумочку под подушку. Просыпалась она одной из последних, устало тащилась в ванную, словно и не спала эти двенадцать часов, совершенно не обращая внимания на утренние выбросы язвительности и остроумия Паркинсон. После двух дней подобного поведения сбитая с толку Дафна начала наблюдать за ней более внимательно и стала отмечать множество круглых магловских таблеток и обезболивающих зелий, которые она выпивала каждое утро перед отправлением на занятия. Ее глаза теперь были не просто воспаленные, а постоянно красные, с лопнувшими капиллярами, как если бы каждый день она получала минимум одно Круцио, а руки дрожали, когда она выводила палочкой руны на Трансфигурации. И она больше не огрызалась. Молчала, проходя через гостиную, и даже не отвечала Нотту, для которого ее реакция на его подколы была как ежедневный ритуал, как извращенное «доброе утро». Молчала она, и, ко всеобщему слизеринскому удивлению, сохраняли молчание оставшиеся три факультета, за редким окончательно деградировавшим исключением. Блейз говорил, что четыре дня — не показатель, но Дафна считала, что если не произойдет что-то из ряда вон выходящее, вместе с безразличием Грейнджер будет сохранятся и относительная лояльность всех остальных. И пока Дафна не могла дать оценку, было для них это хорошо или плохо. — Надеюсь, ты обдумываешь, как ее убить, а не трахнуть, — слизеринка моргнула и подняла взгляд на проем в ванную комнату, что находилась сразу за кроватью Грейнджер. В зеркале прямо напротив открытой двери отражалась Пэнси, стоявшая за спиной Дафны и с усмешкой наблюдавшая за сменяющимся выражением лица Гринграсс через то же отражение. — Потому что такой взгляд обычно означает одно из двух. — Вот почему я часто ловлю твой подобный взгляд на себе, — блондинка отвернулась от зеркала и обошла постель, с заговорщической улыбкой и приподнятой левой бровью наблюдая за однокурсницей. — Так и знала, что ты меня хочешь, Паркинсон. — Конечно, — елейно протянула Пэнси, перекинув волосы через плечо и опершись рукой о спинку своей кровати. — Ведь все в округе непременно должны тебя хотеть, Гринграсс. Или, — она нахмурила брови в издевающемся изумлении. — Двоих тебе все же достаточно? Улыбка Дафны потеряла все очарование и веселость и сменилась на кислую усмешку с чуть прищуренными глазами. Вот теперь это была Пэнси Паркинсон. Без ее глупой и уже изжившей себя унизительной влюбленности в Малфоя, которая заставляла ее вести себя, как откровенная истеричка. Без лишнего визга, без наигранной громкости и привлечения к себе непременно всеобщего внимания. Без всего того, что бывшая староста Слизерина считала «собой». Такая настоящая, язвительная, знающая себе цену Паркинсон, конечно, порой была отвратительна и жестока, но все лучше глупой куклы, которой ее видели со стороны все остальные. Все, кроме Дафны. Ведь перед ней смысла играть не было. После клока вырванных блондинистых волос и давно затянувшегося шрама от ногтей за ухом, что раньше скрывало черное каре, все притворство было отброшено. — Старая песня хороша, начинай сначала, — Гринграсс закатила глаза, села на кровать и откинула голову назад, опершись руками на покрытый лишь простыней матрас. — Я думала, ты уже переросла это и перестала считать, что я забрала твое место, — она лениво перекатила голову набок и взглянула из-под опущенных ресниц на фыркнувшую однокурсницу. — Мое место? — та оттолкнулась от спинки кровати и прошла к зеркалу на дверце шкафа, находившегося прямо возле входной двери. — Чтобы его занять, тебе надо будет постараться побольше, — отпущенные до лопаток прямые волосы она аккуратно разделила на две ровные части, одну из которых перекинула вперед. Пэнси поймала взгляд голубых глаз в отражении и растянула губы в усмешке. — Кстати, чтобы занять место рыжей нищенки, приложить усилий надо будет еще больше. Я же для Блейза просто подруга, — она отвернулась от зеркала со вздохом и расстроенно опустила в пол глаза, сжав губы в линию, но с каждым последующим словом взгляд поднимался все выше и становился все жестче. — Чего не скажешь о нашей дорогой мисс ободранке. Дафна медленно провела языком по зубам, чувствуя легкий металлический привкус из-за прикушенной щеки, и улыбнулась, надеясь, что крови было недостаточно, чтобы окрасить зубы. — С такими расчетами твое место давно уже занято, — Гринграсс выпрямилась и теперь наоборот подалась вперед, пристроила локти на коленях, а подбородок — на кулачках сверху. — Ведь для обоих ты была просто подруга, чего не сказать обо мне, — дернув бровью, она наблюдала за тяжелеющим взглядом болотных глаз, которые так часто буравили ее, стоило ей оказаться в зоне досягаемости Малфоя. О да, я знаю, о чем ты думаешь каждый раз. И пусть он мне не нужен, но я не собираюсь уступать первой. — На Рождество вместо противозачаточных зелий подарю тебе капли для зрения, — быстро совладав с собой, фыркнула Паркинсон и чуть наклонилась вперед к Дафне. — Если ты не заметила, то для Драко я давно не просто подруга. — А тебя тогда под елью будет ждать флакончик с воспоминанием, — блондинка мило склонила голову набок, положив щеку на ряд костяшек, и улыбнулась до боли где-то за ушами. — Где твой обожаемый Малфой предпочел мое общество, обществу тебя и моей сестрицы. Которую ты, к слову, профессионально обработала. Снимаю шляпу, — она легонько склонила голову вперед в знак почтения. — Обрабатывать не пришлось, — вздохнула Паркинсон, вновь обернувшись к зеркалу, чтобы заправить волосы с одной стороны за ухо. — Ты вызываешь неприязнь у любого адекватного человека, который не может испытывать к тебе полового влечения, — слизеринка подвела глаза к потолку, а после сделала несколько шагов в сторону закрытой двери. — Какое красноречие, мисс Паркинсон, не узнаю вас, — Дафна поднялась с кровати и, театрально приложив руку к груди, в которой все более запутывался неприятный клубок из непонимания, раздражения и елейного лицемерия, что выстилал ее легкие и гортань на протяжении всего разговора, двинулась к однокурснице. — Видимо, вы слишком расслабились в последнее время, мисс Гринграсс, — в последний раз поправив волосы, Пэнси отставила локоть, поворачивая голову в сторону названной подруги и продолжая сохранять легкую улыбку. — С вашей легкой руки, — Дафна подхватила девушку под локоть и, рассмотрев в оказавшихся слишком близко мутно-зеленых глазах искру знакомого раздражения, усмехнулась. — К счастью, это поправимо, — ответила Паркинсон и, надавив на ручку, потянула дверь на себя, не разрывая зрительного контакта. Они ступили в гостиную, обсуждая свалившуюся с потолка тему отложенного из-за напряженной обстановки в школе хэллоуинского бала, которую завели за те мгновения, что переносили центр тяжести через порог. Рука об руку, в одну ногу, жестикулируя и тихо смеясь над придуманными только что шутками — само очарование и яркий пример любому дуэту лучших подруг. Лучший пример для не знающих, что такое настоящая дружба. Лицемерие. Оно обнимало и укутывало, как то самое тонкое, но жесткое и колючее одеяло, пронизывало воздух, делая его более густым и приторным, и опускало на сердце гирю, что давила вниз, но под действием этой тяжести в противоречие хотелось лишь сильнее выпрямиться и лучезарнее улыбнуться. Его ощущение переносить было легко и едва ли не радостно. Контролировать то, как воспринимают тебя люди, знать, что они скажут о тебе за твоей же спиной, ведь именно тобою был создан твой образ в их головах, — этого никто из присутствовавших в мрачной гостиной и вряд ли обративших внимание на появление двух слизеринок не променял бы ни на что. Это им было необходимо, как воздух. Это было их извращенное и проверенное веками средство выживания. Дафна прыснула от смеха и, отвернувшись от Паркинсон, коснулась плеча Уоррингтона, сидевшего в проходе. Тот скользнул по ним взглядом, мысленно не отвлекаясь от дискуссии о квиддиче, и глубже сел в кресле, давая девушкам возможность пройти. Его не интересовала их игра — либо потому, что он знал правду и не верил, либо просто не считал нужным присматриваться. Да, твердивший в один голос остальной магический мир был прав насчет них: лгуны и лицемеры. Всегда. Везде. Во всех кругах и ситуациях. Они были так болезненно хороши в этом, что читали ложь себе подобных, словно она была написана кровью на дорогущей антикварной белой скатерти в комнате для гостей. Даже самые недалекие из них замечали что-то не то в ничем не отличавшемся поведении. Ни хрена не понимали, но подкоркой чувствовали. Чего уж говорить о не обделенных мозгом. Они видели ложь, перекатывали ее вкус на кончике языка и проглатывали, запивая огневиски или дорогим вином. Но не копали глубже. Не из нежелания или благородства — эти чувства были задавлены инстинктом самосохранения где-то в процессе эволюции, — а из банальной невозможности пробиться сквозь эту бетонную стену лжи, что не скрывала своего существования, но и не давала перемахнуть через себя, чтобы заглянуть внутрь. И это не бесило, не злило, как не имевших ни капли терпения гриффиндорцев, это вызывало налет скуки и, как очередная нерешенная загадка, занимало время ожидания на досуге. Остановившись перед Тео, по-хозяйски устроившим руки на спинке дивана, Гринграсс неосознанно бросила взгляд на приоткрытую дверь в их комнату. Она понимала опасения Грейнджер, когда Дафна прямо высказывала ей свое мнение. Честность была на их факультете самой опасной вещью, и, будучи его вынужденной частью, Гермиона впитала это с воздухом их сырых подземелий, и сама начала бояться. А еще опаснее эта честность становилась из-за того, что сама слизеринка не могла найти ей объяснимую причину. — Нотт, подвинься, — она коленом толкнула чужое, в попытке протиснуться между парнями и сесть рядом с Блейзом. Ей не надо было оборачиваться, чтобы видеть, как одним взглядом Пэнси согнала с дивана Монтегю, который ловил каждый ее жест, как щенок, с четвертого курса, и пригрелась под боком у Малфоя. — Прости, принцесса, места нет, — пытаясь расставить колени, улыбнулся Тео, но его сжали с двух сторон настолько сильно, что его попытка принять доминирующую позу провалилась. Слизеринец, продолжая улыбаться, откинул голову назад и поднес к губам бутылку. Его привычка пить из горла раздражала искренне чтившего «этикет распития спиртного» Блейза, который, поднимаясь с дивана, бросил на наглого парня недовольный взгляд. — Когда-нибудь ты захлебнешься, дружище, а я твое содрогающееся в кашле и предсмертных конвульсиях тело посажу на одно из этих горлышек, раз они тебя привлекают настолько, что ты не можешь не обсосать каждое, — мулат кивнул закатившей глаза на данное высказывание Дафне на освободившееся место, а сам подтолкнул к ее ногам темно-зеленый пуфик. — О да, — простонал Тео, выгибая спину, и галстук, обмотанный наподобие шарфа вокруг его шеи, сильнее затянулся. — Только выбирай бутылку поуже и горлышко подлиннее, чтобы… — Фу, Нотт, — в лицо кудрявому парню, что заигрался в изображение истомы, со стороны Монтегю прилетела подушка. Хохотнув, тот подложил ее под голову, снова раскинув руки в стороны. — Заткнись. Блейз сел на пуфик между разведенных ног своей девушки и лег на ее живот, поелозив головой, устраиваясь удобнее. Сидевший рядом Теодор окинул взглядом резко оказавшуюся на порядок ниже голову мулата и ухмыльнулся. — Только попробуй что-нибудь сказать, и я оторву тебе язык и засуну туда, где ему самое место, — предупредил Забини перед тем, как прикрыть глаза. — Угрожают среди бела дня, что это такое, люди дорогие, творится, — возмутился Нотт, приложив ко лбу несколько пальцев, скрывая наполовину свое искаженное мукой и глубочайшей обидой от оскорбления лицо. — Управы на них нет! — всплеснул одной рукой парень и вернулся в исходное положение. — Пей уже, — покачала головой Пэнси, закатывая глаза и продолжая водить по бедру Малфоя пальцами. — Верно, — оживился Тео и подался вперед, размахивая бутылкой и чуть не попав Блейзу по голове. — Тост, — объявил он торжественно. Драко поморщился от поднявшегося со всех сторон движения и залпом допил свой стакан, не дожидаясь обещанного тоста. Но алкоголь, к его глубочайшей досаде, не помогал. Ничего не помогало. Блондин сглотнул и почувствовал, как это действие болезненным эхом волной прокатилось до самой макушки. Ведь правда была в том, что ничего и не могло помочь. Изображение перед серыми глазами с завидной частотой в последние четыре дня шло рябью, подсовывая наложенные друг на друга воспоминания об одном и том же событии, но разной подачи. Это напрягало, а еще раздражало и заставляло без веской причины останавливаться посреди коридора и ждать, пока это состояние пройдет. Радовало лишь то, что Малфой все еще мог отличить реальные воспоминания от заложенных матерью, но эта радость была вынужденной и слишком обречена на скорое угасание. После последнего выпитого флакона из запасов Забини и получасовой галлюцинации, не дававшей ему отойти от стены на восьмом этаже, где порой открывался вход в Выручай-Комнату, Малфой уже пять раз откладывал пергамент с начатым письмом к матери в ящик стола. Уже два дня он макал перо, садился, и единственное, что оставлял на бумаге, — это большую кляксу, которую следом убирал одним движением палочки. Он вполне мог представить, как все же написал письмо, отправил его с семейным филином в Мэнор. Как ответ не прилетел, а постучался в его дверь в виде Снегга, который объявил о двух выходных, полученных за хорошее поведение, для того чтобы навестить отца. Как он прибыл в поместье и снова — горький чай, излишняя расслабленность, неприятное жужжание и тишина, сантиметр за сантиметром проникающая все глубже, обволакивающая и замораживающая. Придающая уверенность и спокойствие. В контраст постоянной головной боли, хаоса и разрухи, что оставила после себя Грейнджер. Малфой скрипнул зубами и почувствовал, как стекло старалось выскользнуть из слишком сильно сжавшегося кольца его пальцев, но хватку не ослабил. Он хотел, чтобы стакан вылетел из его руки, как пробка из бутылки, и разбился на тысячу осколков об одну из стен, прямо как он сам в соседнем от башни старост, в коридоре. Он собирал себя. Буквально по кусочкам собирал все чертово лето. Под черепной коробкой метались мысли — черные, полупрозрачные, отравляющие. Такие знакомые и ненавистные, что хотелось блевать теми самыми обезболивающими зельями. Чтобы пришла Грейнджер и все разрушила. — Драко, — пальцы Пэнси скользнули по его руке и сверху легли на ладонь, сжавшую стакан. — Ты будешь с нами играть? Малфой открыл глаза, и перед ними начали расползаться неровные черные круги, сопровождаемые режущей болью в виске. Лежавший на Дафне Забини напряженно наблюдал за его расфокусированным взглядом и, медленно сев, опираясь на колени девушки за его спиной, протянул руку к его стакану. Но до него блондину было слишком далеко, и слишком болезненной была перспектива двинуться хоть на миллиметр в том направлении. В принципе, двинуться для него было сейчас невозможно. Паркинсон нежно разжала его пальцы, скрывая напряжение во взгляде, и, делая вид, что все в порядке, подала стакан Драко ожидавшему Блейзу. Забини подбросил его в воздух, тот перевернулся, и тот словил его второй рукой, первой уже сжимая стоявшую, до этого под столом у его ноги бутылку. Малфой сидел как все еще идеальная, по мнению всех не слепых и непредвзятых, но слишком серая, по субъективному мнению его друга, статуя. Бесцветная и, очевидно, заебавшаяся достаточно, чтобы продолжать смотреть в одну точку, находившуюся в прохладном воздухе. Не была бы ситуация такой паршивой, Блейз бы пошутил про его сходство с Полоумной Лавгуд. Огневиски с характерным бульканьем наполняло наклоненный стакан, пока Забини не отводил взгляда от все еще ни разу не шевельнувшегося друга. Он представить себе не мог, что творилось у того в голове, но задергавшийся кадык не предвещал хорошего завершения вечера, по крайней мере, для Малфоя точно. Темную ладонь сверху накрыли, еле касаясь, светлые тонкие пальцы, и Дафна потянула руку парня вверх, чтобы тот не перелил алкоголь. Опустив глаза вниз, Блейз увидел наполненный почти до краев стакан. — Все хорошо? — вторая рука Дафны нежно скользнула на плечо, а подбородок устроился на другом. Светлые волосы водопадом опустились на чужую грудь, пока голубые глаза стреляли в разные стороны, чтобы разоблачить лишних свидетелей, если те решили бы обратить на пару внимания больше, чем требовалось. — Предложи опять поиграть, — в гуле начавшегося на тему Рождества обсуждения тихо попросил слизеринец, снова подняв взгляд на друга. — И достань, пожалуйста, зелье. На камине, возле часов. Еще раз окинув находившихся в гостиной взглядом, Дафна незаметно для них лениво потянулась и вновь откинулась на спинку дивана. Из заднего кармана джинсов в руку скользнула палочка, и, запрокинув голову назад и отыскав глазами нужный миниатюрный флакончик рядом с массивными антикварными часами, которым лет тысяча, не меньше, девушка невербальным Акцио призвала его себе в руку. Затем провела ею вдоль позвоночника своего парня и скользнула на его талию, вкладывая флакон ему в раскрытую ладонь. Затылок перед Дафной немного качнулся вперед, выражая благодарность, а под столом тонкая струйка зелья уже лилась в сосуд, почти полностью наполненный янтарной жидкостью. Стакан вновь оказался в руке Драко также неожиданно и быстро, как пропал из него. Пэнси провела ногтями по его рубашке, возвращая руку обратно на чужое бедро, и бросила беспокойный взгляд на точеный профиль, прежде чем вновь перевести свое внимание на севшую ровнее Дафну. — Да, давайте по последней и наконец поиграем, — Гринграсс подняла недопитый бокал Блейза и, кивнув им и Малфою, опрокинула остатки в себя. — Ну, неужели кто-то предложил это за меня, — Тео с усмешкой развел руки в стороны и, поймав взгляд Паркинсон, подмигнул ей, вновь прикладываясь к горлышку почти пустой бутылки. Слизеринка на это лишь закатила глаза и повернулась к Малфою. Блейз играл с тонким цилиндрическим пустым пузырьком, перекатывая его между пальцев, и даже не смотрел на Драко, бросившего на него взгляд. Блондин прикрыл глаза и поморщился, предугадывая, какой отвратительный вкус очередное где-то откопанное зелье Забини могло придать огневиски, а затем залпом осушил стакан. Это было не так плохо, как строило ему воображение, или же облегчение от уменьшения уровня боли перекрыло все отвращение. По гортани медленно стекала холодящая, похожая на слизь жидкость, мгновенно всасываясь и возвращая лицу минимальный набор красок. Режущая боль сменилась волнами жара, разгонявшими черные круги перед глазами вместе с застывшей в сосудах вязкой кровью. Драко медленно до отказа заполнил легкие кислородом и также не спеша выдохнул. Воздух теперь был прохладным и влажным, а не спертым и тяжелым. — «Правда или риск»? — предложила Милисента, склонившись вперед. — Мы давно уже не играли. — Так давно, что я забыл, какого это слушать стоны Блейза под кабинетом Снегга, — ребята заулюлюкали, а Тео потрепал мулата по голове, склоняясь над ним. — Признайся, тебе тоже этого не хватает. — Первым делом, я задам тебе откусить твой же язык, — оттолкнув руку пятикурсника, Забини перестал играть с пустым флаконом и бросил уничтожающий взгляд на парня. — Не стоит, мой сладкий, этот язычок способен на многое… — Нотт кокетливо провел пальцами по плечу Блейза, играя бровями. — Ради Салазара, можно не при мне, — простонала Дафна, морщась и вслепую шаря вокруг в поиске бутылки, чтобы поскорее запить эту картину. — Конечно, принцесса, трахаться при тебе мы точно не будем, это, как минимум, дурной тон, — Теодор попытался отвесить шуточный поклон, но из-за недостатка места лишь непонятно подергался. Малфой фыркнул на это и отставил стакан на низкий столик. — Ого, мистер Статуя Слизеринского Принца соизволили зашевелиться, — Нотт хлопнул в ладоши, лишая Блейза своего внимания и отворачиваясь от него. — Тогда точно пора играть. Я начинаю. Дафна закатила глаза одновременно с Паркинсон и кисло улыбнулась, поймав ее взгляд.

***

— Я не думал, что ты меня так ненавидишь, — Гринграсс рукой отвернула от себя лицо плевавшегося и вытиравшего губы Тео и показательно обтерла руку с обеих сторон о его рубашку. Парень со злостью еще раз глянул на мулата и провел тыльной стороной ладони по губам. — О, мой сладкий, это только начало, — протянул Забини, подражая ему и заигрывающе растягивая слова. Он блаженно прикрыл глаза и накрыл их сверху рукой Дафны. — За те стоны под деканским кабинетом я буду мстить тебе еще о-очень долго. — Чувствую, мне надо будет почистить зубы после такого, — кривясь, продолжал ворчать Тео. — А еще лучше вырвать эти и Костеростом нарастить новые. — Возьми, ополосни, — Уоррингтон протянул ему полную бутылку с другого конца дивана и усмехнулся. В этот момент Блейз приподнял ладонь Дафны и мученически простонал. — Нет, он же сейчас обсосет ее всю, — вновь накрывая чужой рукой глаза и покрепче прижимая сверху своей, он отвернул лицо от Тео, что уже во всю полоскал алкоголем рот, булькая им на все лады. — С пуффендуйцами сосаться приятнее, — сплевывая в неосторожно кем-то оставленный стакан, бросил Нотт. — И поверь, я знаю, о чем говорю. — Давай не будем сейчас обсуждать твои похождения, — поморщился Драко и закинул руку на спинку дивана позади Пэнси. Девушка оживилась и, придвинувшись ближе, склонила голову ему на плечо. Зелье подействовало в полную силу, полукругом подпилив каждый осколок, врезавшийся в его мозг, и давая парню передышку, которую он использовал в полную силу, выпивая столько, сколько мог вместить желудок, без страха перед новой продолжительной галлюцинацией. — Конечно, вашему высочеству же не задавали целовать спящего бухого Гойла, — Тео бросил брезгливый взгляд на развалившегося в кресле и храпящего загонщика, который даже не заметил, что вытворяли с его губами под общее улюлюканье и смешки. В последний раз ополоснув рот и сплюнув, Нотт сделал несколько больших глотков огневиски и, как ни в чем не бывало, откинулся на спинку дивана. — У вас особы поприятнее, — слизеринец перевел взгляд на Пэнси и, заигрывающе улыбнувшись, подмигнул ей. Та закатила глаза и показала напившемуся однокурснику средний палец, на что он послал ей воздушный поцелуй. — Кто взял мое полотенце? — из приоткрытой двери комнаты вывалилась выпившая Астория, перебрасывая свои мокрые волосы на спину и морщась от холода напитавшейся водой футболки. Старшая сестра запретила наливать ей еще час назад, отправив спать, но девушка все же решила вернуться, протрезвев достаточно, чтобы неожиданно зашедший Снегг не спалил ее по походке. — Спрашиваешь так, будто мы рыжие и бедные, чтобы что-то красть, — при упоминании цвета волос Пэнси стрельнула глазами в Дафну. — Ну да, тут уж скорее с грязнокровки спрос, — согласилась Астория и поморщилась, перешагивая через ногу спящего Гойла, чтобы пройти к свободному месту на подлокотнике рядом с Миллисентой. Недостаточно пьяные слизеринцы косо взглянули на блондинку, что так неосмотрительно разбрасывалась подобными оскорблениями. — Кстати, о Грейнджер, — опомнилась Булстроуд, быстро переводя тему после продолжительной паузы. — Странная она какая-то в последние дни. Тихая. Точно что-то замышляет. — Или мы ее порядком достали, — предположила Дафна, заранее зная, что это не так. — Опять ты ее выгораживаешь, Гринграсс, — Пэнси потянулась и положила голову на грудь Драко, который не обращал на нее внимания, с закрытыми глазами прислушиваясь к разговору. — Я тоже считаю странным, что вселенская выскочка сидит тихо. До столь поздней ночи, когда на еще достаточно трезвые, чтобы связно мыслить, и достаточно пьяные, чтобы не молчать, головы начинали обсуждать те самые реальные проблемы, доживали не многие. Этот новый круг «избранных», пришедший после последнего выпуска, сформировался еще на пятом курсе и крайне редко менял свой состав. Вот и сейчас два заполненных дивана старшекурсников с бутылками наперевес готовы были говорить о том, о чем в остальное время предпочитали даже не вспоминать. — Малфой, ты вроде не плох в легилименции? — Уоррингтон наклонился вперед и уперся локтями в колени, затуманенным взглядом смотря на старосту. — Если не хочешь пересчитать зубами камни на спуске к Черному озеру, убери слово «вроде» и замени свое «неплох» на «восхитителен», — пробурчал Блейз, все еще накрытый рукой Дафны, чем вызвал пьяные смешки со всех сторон. — Ладно-ладно, — Кассиус вернулся в исходное положение, совершенно не смутившись, и потянулся к Тео за бутылкой. — Я просто хотел предложить, как действие, узнать ему, что она замышляет, — Милисента специально выглянула из-за спины Астории, чтобы бросить на парня непонимающий взгляд. Слизеринец вздохнул и, наконец дождавшись бутылки, очертил ею в воздухе петлю. — Легилименция. Спящая Грейнджер, — он вздернул брови и обвел всех присутствующих и более-менее адекватных взглядом. Драко напрягся, сильнее сжимая край дивана позади Паркинсон. — Залезть к ней в голову и узнать все, что нам может быть полезно. Откидываясь назад, Булстроуд протянула пьяное «а-а-а», а Уоррингтон, торжествуя и забывая о правилах Блейза, которые нарушать решался только Тео, отпил из горла, пока Малфой мысленно просверливал в его лбу десятую дыру, все еще натурально делая вид, что ему плевать на это обсуждение. — Ты настолько же жалко подражаешь мне, насколько невежественен в вопросах ментальной магии, — фыркнул Нотт, закатив глаза, и полуповернулся в его сторону, опираясь на руку. Драко медленно разжал пальцы на темно-зеленой обивке и, пару раз сжав кулак, спокойно опустил их обратно. Медленно открыв глаза и встретившись ими с Тео, он еле заметно кивнул. Слизеринец на это лишь усмехнулся, одним ему известным способом сохраняя серьезность во взгляде, и вновь обратил свое внимание к ожидавшему ответа охотнику команды по квиддичу. — Во сне такой информации не достать, ты, наш великообразованный и ни разу бладжером в голову не получавший, — с насмешливой жалостью проговорил Тео. Достать. Еще как достать, и кому, как не Нотту, было знать об этом. Отец пытался обучить его этому искусству, ставя в пример Малфоя и заставляя присутствовать во время его тренировок со сбежавшей из Азкабана теткой. И кому, как не Нотту, было знать об удивительной проницательности Драко и его природном даре. Блондин поморщился. Да, Теодор знал все и знал, что, один раз побывав в сознании Грейнджер, Малфой уже не сможет найти окончательной дороги обратно. К его совершенно не ценившейся на Слизерине чести, как ошибочно считали все, он пытался это предотвратить. Конечно, все это было напрасно, но не обязательно же ему знать об этом. — Лучше нашли ей кошмар, — весело предложил Нотт и, поймав в конец запутавшийся взгляд Уоррингтона, закатил глаза. — Это проще, и в пьяном состоянии можно сделать. Особенно Малфою. Да, это было проще. Достаточно было закинуть в спящее и оттого более хаотичное сознание идею, какую-нибудь фразу, вызывающую болезненное воспоминание, и она, как зерно, начнет прорастать вглубь, заставляя всплывать на поверхность один ужасный пережитый образ за другим. Зависимо от того, насколько глубоким был сон, идея могла пустить корни в самые ранние воспоминания, отравив их и окрасив даже положительные в темные тона. Следом гнилые образы наслаивались друг на друга, перемешивались, создавая что-то новое, что-то, что люди и назвали кошмаром, который фактически является лишь смесью плохих воспоминаний, причудливо и совершенно индивидуально замиксованных подсознанием. Драко бы не пришлось глубоко проникать в ее разум, хватило бы лишь мысленно послать ту самую фразу, что испортила бы Грейнджер ночь, а возможно, даже не одну. — Ее визги будут точно поинтереснее, — ухмыльнулся Тео и прямо посмотрел на Малфоя одним из своих безумных взглядов. Коим он обычно смотрел на корчившегося от кошмаров отца — это было единственное, чему он обучился за целое лето занятий и что активно практиковал, пока находился в гостях у Малфоев в поместье. — Фу, Нотт, у тебя точно присутствуют садистские наклонности, — Пэнси поморщилась, когда ее сосед поднялся, чтобы подойти к приоткрытой двери в их комнату, и недовольно стрельнула глазами в кудрявого парня, словно он был виноват в этом действии. Но правда была в том, что Драко не удалось бы избежать этого давнего желания однокурсников увидеть, за что же его так выделяли среди них, и Тео своей разговорчивостью свел последствия к минимуму, только и всего. — Поверь, в постели я очень нежный, — провожая старосту взглядом, бросил Тео, а потом перевел его на оставшуюся в одиночестве Паркинсон. — Составить компанию? — Катись в ад, — отмахнулась та и тяжело вздохнула, когда раздался скрип со стороны ее комнаты, дверь в которую Малфой открыл шире, чтобы, не входя, видеть Грейнджер. — Мы уже в нем, дорогая, — бросив на остановившегося на пороге Драко взгляд, пробормотал Нотт. Алкоголь не давал ему концентрироваться достаточно, чтобы удерживать стену, разделявшую его сознание и сознание Грейнджер, поэтому по мере приближения к ней волна ее чувств и эмоций все больше накрывала его. В последние дни Драко часто проклинал этот, как говорил Темный Лорд, «необычайно ценный и полезный дар», унаследованный им от матери. По линии Блэков подобные «подарки» всплывали время от времени, при смешении с другой древней магической родословной. Нарцисса не раз намекала, что родство Малфоев с вейлами могло также сыграть ключевую роль в силе выявленного дара, но Драко эта информация не сильно помогала успокоиться или хотя бы лучше справляться. Особенно хреново ему было во сне. Когда все выстраиваемые днем преграды падали и среди его мыслей могли затесаться мысли Грейнджер, что лежала через комнату. Ее страхи, боль, мелкие радости и совершенно хаотичные вспышки воспоминаний. Иногда ему хотелось послать к ней в голову пару домовых эльфов, чтобы они навели там порядок. После второй такой ночи, Малфой попросил в больничном крыле несколько пузырьков с зельем Сна-без-сновидений. Он ненавидел оказываться без защиты и еще больше ненавидел все то, что указывало на это. А чужие образы, всплывавшие в его итак хреновых снах, именно это и делали. Ему хватило месяцев безумия, разделяемого со, спасибо, покойной и совершенно свихнувшейся при жизни теткой, на сознании которой он вынужден был тренироваться и, следовательно, связь с которой он чувствовал всегда, даже когда не желал того. По сравнению с Беллатрисой, Грейнджер была лучше, пока не решала заняться любимым самокопанием и самобичеванием, что давили на возведенные парнем стены своей тяжестью и обреченностью. Драко никогда не замечал у девчонки склонности к мазохизму, только любовь рисковать своей жизнью ради двух идиотов. Хотя, может, это были синонимы. Малфой перекатил голову слева направо, разминая мышцы шеи. Если начнешь раньше, то раньше закончишь. Популярная как в магическом, так и в магловском мире фраза сейчас была как нельзя кстати. Он открыл глаза и посмотрел в дальний конец комнаты, где возле двери в ванную находилась кровать Грейнджер — он это помнил еще с той ночи под Когтевранской Башней. Спальня девушек была не очень большой, поэтому располагалась грязнокровка уже в пяти метрах от него, так что Драко мог рассмотреть детально ее, лежавшую в тусклом свете, лившемся сразу отовсюду — из открытой двери в ванную, из окна, в которое светила луна, и собственно из проема, на пороге которого стоял Малфой. Она уже лежала не полностью покрытой одеялом, как ее оставила Дафна. Одеяло, в принципе, было отброшено и едва не падало на пол, подушка опустилась ниже положенного и теперь ее центр находился в районе лопаток девушки, которая, слегка согнув колени, цеплялась пальцами рук за серую простынь. Драко проглотил слюну и почувствовал в ее мыслях жужжащий страх. И злость. Подтверждала эти эмоции и складка меж нахмуренных бровей, которая пролегла там несколько дней назад и с которой она вряд ли когда-нибудь расстанется. Малфой подавил глупое желание воровато оглянуться на оставшихся в комнате и открыто наблюдавших за ним слизеринцев и углубился в сознание Грейнджер — ненадолго, просто поверхностно взглянуть и узнать, что же ей такого снилось, раз она едва ли не с криками металась по кровати. Спустя четыре дня находиться так глубоко в ее разуме было непривычно. Нет, характерную ей яркость и громкость он ощущал постоянно, хотя всеми выстраиваемыми стенами и отталкивал их, но такой хаос из эмоций в чистом их виде, какой бывает, лишь когда человек спит, наблюдал впервые. Она уже не была такой громкой и яркой, скорее уставшей. Она будто стала отражением его мыслей — заебавшихся бороться с чарами, что стремились убить двух давно-не-подростков в качестве мести за вмешательство в них. Но, кроме этого, был тот самый страх, который прятал за собой интересную, подернутую дымкой зелий, выпитых ею на ночь, картинку. Она была… в подземелье. Драко оглянулся и узнал родные бесконечные слизеринские стены. Именно слизеринские, потому что эта часть школы не принадлежала никому кроме них, кроме готовых слиться с этим холодным и сырым на ощупь камнем детей. Он взмахнул рукой и по старой привычке создал массивное кресло с темно-зеленой обивкой и резными деревянными подлокотниками, больше подходящее для тронного зала, нежели для сна грязнокровки, и сел в него. Этот трюк был настолько прост и отточен им до автоматизма, что он мог проделать его даже в состоянии близком к овощному, до которого, впрочем, никогда не допивался. Картинка продолжала формироваться по мере того, как Грейнджер все глубже позволяла беспрепятственно погружаться ему в свое сознание. Но несмотря на неполную целостность сна его незваный гость уже слышал отзвуки яростно спорящих голосов. А если точнее, своего голоса. Малфой нахмурился и подался в своем кресле вперед, устремив взгляд на серый дым, менявший свои очертания и формировавшийся в три человеческие фигуры. Он узнал Грейнджер, она сидела на коленях на холодном полу и рвалась вперед, словно что-то ее удерживало и наоборот тянуло назад. Весь ее вид, начиная с еще более растрепанных и спутанных волос, словно ее тащили по земле головой, и заканчивая порванной и грязной формой, которую она никогда не позволила бы себе надеть, говорил о полном ужасе и нежелании с ее стороны находится здесь. Драко усмехнулся. Наверняка она была бы рада сбежать из собственной головы также, как и он. К его ногам со звоном упала цепь, что обвивалась вокруг запястий девушки. Он наклонился и с интересом начал рассматривать ее, вспоминая, от какого же заклинания появлялись такие, и пытаясь предугадать сюжет сна, вычислив главного «злодея», но от этого дела его отвлек звук собственного голоса, раздавшийся теперь четче, но все же недостаточно, чтобы разобрать хоть слово. Его образ удивительно детально воссоздался в ее голове — на слизеринской рубашке он настоящий мог рассмотреть каждую складку, коих было ужасно много. Возникло чувство, что по ней хорошенько прошлись, прежде чем дали ему надеть. В отличие от нее, двойник Малфоя стоял на своих двух, хотя те же цепи обхватывали его лодыжки, и он был… босиком. В голове пронеслись тысяча и еще немного уроков Беллатрисы, где она с совершенно фанатичным запалом вдалбливала в голову племянника, что «во сне все странные детали обусловлены личными неприязненными отношениями человека к ним и имеют иносказательный характер». Когда она начинала рассуждать на эту тему и ее мысли прекращали вертеться вокруг поклонения Темному Лорду и его благополучия, ее даже можно было слушать здоровому человеку. Драко наклонился ниже и приложил руку к полу. Как он и догадывался, тот был ледяным. Значит, Грейнджер не на шутку пугал холод их коридоров, как, в принципе, и сами подземелья. Не удивительно, у высоко находящихся и теплолюбивых гриффиндорцев они часто вызывали такие чувства. Малфой фыркнул. Предсказуемо. Он вновь выпрямился и перевел взгляд на третью фигуру, что, очевидно, и была главным антагонистом сна. Странно, что не он сам. Парень ожидал увидеть Темного Лорда или непонятное существо, которое обычно рисует перепуганное сознание, собирая в нем все, вызывающее страх. Но в этот раз Грейнджер смогла его удивить. Из серого дыма вынырнула фигура его отца, такого, каким она запомнила его из Малфой-Мэнора — полубезумного, забитого, недавно освободившегося из Азкабана. Он стоял и направлял палочку на своего сына, а за ним на стене был растянут один из тех галстуков, что украшали с недавнего времени стены Хогвартса. Надпись «грязнокровка» удивительно четко проступала на темной стене и словно светилась, бросая вызов Малфою-младшему, говоря: «Попробуй меня проигнорировать». Драко нахмурился, пытаясь разобрать хоть слово. Он четко слышал дыхание Грейнджер, и ее пульс сотрясал стены, но диалог между фантомными отцом и сыном долетал лишь неясным бубнежом, как сквозь толщу воды. Когда все пространство сна осветила зеленая вспышка, заставляя Малфоя прикрыть глаза от яркости, он не ожидал услышать четкий крик Грейнджер, среди которого только через несколько секунд смог различить собственное имя. Коридор вновь погрузился в полумрак подземелий, но девушка все продолжала рваться вперед и срывать голосовые связки. Драко встал и медленно подошел к своей мертвой копии, растянувшейся на холодном полу. Присев рядом, он аккуратно осмотрел собственное безмятежное лицо и вновь удивился подробной детализации. Было что-то удивительное в том, насколько четко она его помнила. И в этот раз ему совершенно не хотелось вспоминать уроки тетки на эту тему. Продолжая сидеть на корточках, блондин повернулся к оставшимся двум фигурам. Грейнджер наконец замолчала и гордо выпрямилась, насколько позволяли цепи, все еще находясь на коленях. Палочка Люциуса — его старая палочка, что была уничтожена Темным Лордом, с той самой резной рукоятью из зуба дракона — смотрела прямо в грудь злой и одновременно разбитой девушки. Ее сердце застучало где-то у Малфоя в горле от страха, но в груди надувался воздушный шарик, заполненный вместо воздуха ее чистой яростью и жаждой мести. Драко спешно нырнул глубже, разбирая эти ее чувства, и с необъяснимым облегчением понял, что мстить она хотела не за него. А если быть точнее, не только за него. Палочка Люциуса двинулась, вырисовывая до отвращения знакомую руну, а Малфой поднялся, захватив с пола несколько цепей, и, обернув их несколько раз вокруг рук, натянул. Странные и совершенно отвратительные ему мысли роились в пьяной голове, заставляя совершать то, что он никогда не сделал бы по-трезвому. Ему хотелось верить, что не сделал бы. В ее кошмаре ты умираешь. Не Поттер, не Вислый, а ты, соплохвост тебя дери. Парень рывком потянул цепи на себя, и коридор вполне реально пошатнулся. Он зажмурился и до скрежета стиснул зубы. Еще и от рук отца. Камень за камнем стены начали распадаться, пока сознание Малфоя все с большей злостью разрывало сон. Они с глухим стуком падали на пол, а потом проваливались, исчезая в бездне. Она настолько сильно жалеет тебя. Приторно-чистая Грейнджер. В последний раз обернув цепи вокруг обеих рук, слизеринец с рыком потянул их на себя. Переживает…? Драко бросил взгляд на Грейнджер, что с волнением разглядывала обстановку вокруг, пока порожденный ее сознанием Люциус замер, продолжая направлять на нее палочку. Дыр в полу с каждой секундой становилось все больше, падающие камни разбивались на тысячи осколков, если попадали на нее, искавшую взглядом, что же такое произошло, что этот кошмар закончился. Значительная часть потолка упала рядом с Драко, опустившим руки и бросившим на пол цепи, и утянул за собой в бездну его фантомную копию. Следующий обломок унес с собой отца и бо́льшую часть пола. Осталось лишь два островка, на одном из которых на коленях сидела Грейнджер, а на втором стоял он. Даже его любимое кресло было похоронено где-то в темноте под осколками. Карие глаза остановились на нем. Теперь в них не было страха и злости, только волнение и опасение. Драко знал, что она посчитает его частью своего разрушенного сна и вряд ли вспомнит об этом на утро, поэтому продолжал стоять даже после того, как она обнаружила его присутствие. — Сейчас… — ее голос вопреки долгим крикам звучал чисто, но тихо. Грейнджер облизнула губы и села ровнее, словно храбрилась, но даже не попыталась подняться. — Сейчас будет еще один. Малфой с интересом разглядывал ее. Считая его лишь плодом своего воображения, она разговаривала с ним и словно предупреждала. Вероятно, именно потому, что считала его ненастоящим, она и решила поделиться своим переживанием, ведь перед реальным она бы своих страхов не раскрыла. Ты настолько одинока, чтобы разговаривать с фантазией? — Не будет, — серьезно произнес Драко. Прикрыв глаза, он оглянулся назад, на свое сознание, и стал перебирать собственные ранние воспоминания. — Всегда бывают, — снисходительно оспорила она. Картинки мелькали в голове замершего на пороге комнаты парня, пока оставшиеся в гостиной пьяные подростки с увлечением наблюдали за его внешним бездействием. И только Нотт бросал хмурые взгляды на него, запивая плохое предчувствие огневиски. Это не должно было происходить так долго. — Не сегодня, Грейнджер, — он вновь посмотрел на нее, удивленно выгнувшую бровь в ответ. — Почему же? — Я не люблю быть в долгу, — девушка оглянулась назад, словно ее кто-то позвал. Малфой отвел взгляд от спящей гриффиндорки и потер глаза двумя пальцами. На обратной стороне век заметались черные точки, а в висок ударила тупая боль, которая также мгновенно прошла. — Ну и как? — Астория с горящими глазами и щеками от отпитого у Милисенты огневиски подалась вперед, пока Драко медленно прикрыл дверь и двинулся в сторону своего не успевшего остыть места рядом с Паркинсон. — Будет до утра тонуть и наблюдать смерть своих щенков, — слизеринец сел и вновь закинул ноги на столик. Кто-то присвистнул. — Неплохо, а чего так долго? — глубже садясь в кресло, бросил Уоррингтон, оглядываясь в поиске бутылки. — Сам вряд ли нужное заклинание сможешь произнести, — более раздраженно, чем обычно, заметил Тео, который и забрал алкоголь себе. — А еще жалуешься, — он стрельнул глазами в Малфоя под смешки не заметивших изменения тона слизеринцев. — Ментальная магия требует времени. Но никогда его для кошмара не требовалось тебе. Драко закрыл глаза, сбегая от зрительного контакта, и с наслаждением отметил полную тишину и спокойствие в собственной голове. Это было так необходимо сейчас, чтобы уйти в свою спальню раньше остальных и беспроблемно уснуть хоть один раз за эту неделю. Зелье Забини творило чудеса, и блондину наконец не было больно думать. Гермиона перевернулась на бок, сложив руки под щеку. Складка между бровей разгладилась, и исчезли морщинки на лбу и у глаз. Ее ноги до колен щекотала трава, пока руки перебирали данные матерью волшебные карты со взиравшими на нее могущественными волшебниками мира. Некоторые смотрели грозно и важно, другие подмигивали и смеялись над торчавшими в разные стороны волосами, которые она постаралась пригладить. Одна дама беспрерывно посылала ей воздушные поцелуи, которые сердечками распадались на границах изображения. В следующее мгновение девушка бросила на траву карты и побежала влево, к саду, где мать пересчитывала свои цветы и раздавала указания эльфам, чтобы сказать ей что-то волнующее и захватывающее, что-то, что она поняла только сейчас. И она продолжала бежать до самого утра, часто отвлекаясь на солнце, траву и катавшуюся в ней метлу, пока за ее спиной на одной из стен массивного поместья под гербом ждала, пока она наконец обернется, каменная надпись.

Sanctimonia vincet semper

Malfoy-Manerium

Гермионе больше не было больно и страшно. Ей было щекотно и спокойно.