Е sempre bene, господа

      Почему Андрей Николаевич не слушал своего крепостного, а продолжал его домогаться? Почему подростка не покидало ощущение, что кто-то за ними следил с самого их прихода? Почему сейчас сердце так ноет и режет изнутри, если с самого начала Алексей только боялся своего хозяина? И ещё сотни тысяч вопросов, крутящихся около всё той же темы, никак не давали покоя изученному сознанию, они же не давали просто расслабиться, растянуться на "господской кровати" и наконец заснуть мирным сном, освобождая тело от прожитых за неимоверно длинный день переживаний. Свесив ноги с краешка кровати, парень зевнул и закрыл, уже вымотавшись от долгого ожидания хотя бы какого-то действия. С каким бы удовольствием он сейчас просто сорвался с места и отправился на кухню, или помочь Наденьке с уборкой в гостиной, или сбежать к Петру Назаровичу в конюшню, чтобы помочь ему с лошадьми, которых Белов любил с самого своего детства, когда увидел одну на ярмарке. Только вот мужчина уже уехал из поместья, его ведь Решетников забрал вместе с собой к этой таинственной хорошей подруге, значит, к нему сбежать уж точно не выйдет.       А если бы не одно отягчающее обстоятельство, то он с невообразимым восторгом умчался бы к родителям, чтобы обнять их, чтобы просто послушать их неинтересные истории про сгоревший горох, чтобы обнять сестру и поиграть с ней в догонялки, расчесать её русые волосы...       Только вот письмо, от которого слёзы сами по себе наворачивались на глазах, сковывало крестьянина по рукам и ногам: родители ведь просили даже не говорить про них при помещике. Конечно, не вспоминать про них было очень и очень сложно, но Лёша всё же сдерживался: он же так боялся причинить вред единственным близким людям, так боялся, что из-за него, из-за его слов с ними что-то произойдёт, что их жизнь станет ещё сложнее. Самостоятельно надумывая ужасные исходы, мальчишка выбирал страдать в одиночку, не приплетая к этому никого, кроме себя самого, и изнемогал от этого. Даже сейчас, вроде бы отвлёкшись от мыслей о своём владельце, он начал страдать ещё больше, думая про свой старый дом и всё, что в нём происходило, и от жуткой моральной боли уткнулся носом в подушку.       Где-то за окном раздался хлопок двери, кажется, от повозки, и подросток всё же смог вынырнуть из своих депрессивных мыслей, тут же подскочив к окошку, и улыбнулся, когда увидел знакомую вороную макушку. Спустя четыре часа Андрей Николаевич вернулся из гостей, и пусть распознать его настроение с высоты второго этажа было крайне сложно, Белов улыбнулся, понимая, что теперь ему не придётся безвылазно сидеть в чужой комнате, и прислонился виском к стеклу, как-то затуманено и по-детски смотря на фигуру хозяина, быстро приближающуюся к парадному входу. Решетников никогда не смотрел в окна, но сегодня, прямо сейчас, он сделал исключение и поднял голову, взглядом выцепляя бледное личико. Рефлекторно Белов улыбнулся, приветствуя своего хозяина, но вместо ответной улыбки или хотя бы какой-то схожей реакции, мужчина только резко опустил голову вниз, ускоряя шаг. Такое действие внушало какой-то страх, сердце пропустило один удар, и мальчишка снова отпрянул от окна, сев на широкую кровать, кладя ладони на колени и сжимаясь от плохого предчувствия.       Тяжёлые шаги уже стали слышны около двери, Алексей сделал глубокий вдох и попытался успокоиться, являя на лице выражения полной покорности. Наверняка помещик сейчас не очень-то доволен, иначе бы он хоть как-то отреагировал на свою игрушку, чтобы задобрить его, мальчик решил источать только положительные флюиды, на которые Решетников уж точно среагировал бы.       - Подойди сюда. - Не заметив за своими мыслями, что в комнате появился кто-то помимо него самого, Лёша вздрогнул от грубого голоса. - Дай я... просто подойди.       - Д.. Да, - крепостной чуть пошатывался, но всё же смог выполнить полученный приказ, и теперь стоял перед своим владельцем, ничего не понимающе смотря в его глубокие тёмные глаза. - Да, к.. конечно, А.. Андрей Н...       Мальчик не успел договорить, как вдруг брюнет притянул его к себе, крепко прижимая к своему телу, как бы вдавливая в своё подсознание. Его сердце бешено колотилось, казалось, ещё чуть-чуть, и оно точно сломает грудную клетку мужчины, и от этого Лёша чувствовал себя ещё хуже: он был абсолютно растерян, запутан и беспомощен. Никто ничего ему не объяснил, да и не смог бы, Решетников же ничего не говорил, он всю дорогу ехал молча, сверля взглядом дверцу экипажа, таким поведением напрягая даже Петра Назаровича, который работал ещё на родителей феодала и знал его вдоль и поперёк. Стук маятника, мерно качающегося из стороны в сторону, тихий скрип плохо закрытого окна, тяжёлое дыхание феодала, плотно сжимающего чуть дрожащее тело "куклы" в своих руках... всё это никак не давало ответа на десятки вопросов, крутящихся в голове, но почему-то заставляло подростка переживать за... что-то. А за что конкретно, он и сам не мог понять.       - Обними и ты меня... - Мужчина пробурчал это в плечо своей игрушки, не в силах даже просто поднять взгляд на неё. - Лёша...       Снова вздрогнув, мальчик неуверенно положил руки на спину широкую спину и позволил самому себе немного успокоиться, ведь Андре ничего не делал, он просто молчал, всё сильнее прижимая к себе хрупкого крестьянина, начавшего поглаживать чуть ли не трясущегося от каких-то своих мыслей хозяина. Как, как мог феодал заставить себя рассказать маленькому невинному созданию о том, что после всех тех слов, что он уже сказал, всё оказывается не большим, чем просто лживой болтовнёй? Как мог он смотреть в чистые зелёные глаза, теперь слепо ему верящие, и говорить при этом, что он предал их? Как мог он просто отрезать от себя это хрупкое чудо, которое даже сейчас, ничего не зная, продолжал выполнять то, что ему говорят, и становился даже более заботливым и покорным, чем обычно? Как он мог предать чистого ребёнка одной только фразой?       Как он мог отпустить его?       - Солнышко, моё маленькое солнышко... - Мужчина вдруг поднял крепостного над землёй и наконец решился посмотреть на его личико, тут же залившееся краской. - Ты же на всё готов ради своего помещика, правда? - Он медленными шажками приближался к постели, растягивая мгновения разговора. - Ты же предан мне, да? Ты не отвергнешь меня, так ведь? - Крепче прижимая к себе бледное тельце, он действительно начал дрожать, боясь услышать отрицательный ответ. - Лёшенька...       - Д.. Да... - Кукокла испуганно кивнула, закрывая глаза и обвивая руками крепкую шею, чтобы наверняка не упасть при такой тряске.       - Малыш... - Решетников расцвёл, разворачиваясь спиной к перине и падая на неё, конечно, увлекая за собой и крепостного, от страха сильнее прижавшегося к горячей груди, и устало выдохнул, - Боже, что же мне с тобой делать...       Лёжа на помещике сверху, Белов до сих пор пытался понять чужое настроение и боялся даже дышать, чтобы ни в коем разе не спровоцировать мужчину на что-то кардинальное. Чувствуя, как его волосы ласково гладят и накручивают на пальцы, как по спине пробегают мурашки, как сердце замирает и снова начинает бешено колотиться, как в душе что-то колет и сжимается, как руки сами по себе сжимаются на дорогой одежде, как глаза ищут контакта с мужчиной и как разум кричит о том, что хочет полежать вот так как можно дольше, Алексей боялся сам себя. Он просто не понимал, что изменилось в его отношении к тому, кто изначально повёл себя неверно, не понимал, почему ему так хочется утешить человека, ничего не рассказывающего о себе даже в такой момент, в момент очевидного отчаянья.       - Всё, что только захотите, А.. Андрей Николаевич, - сам не осознавая своих слов, русоволосый подросток развязывал своему хозяину руки; он говорил то, что первое приходило в голову, сам пугаясь этого. - Я же... ваш подчинённый... делайте, что угодно вашей душе...       - Глупый ребёнок... - Брюнет поднял голову, хотя хотел вновь уткнуться носом в бледную, холодную грудь дрожащего "ребёнка", и грустно улыбнулся. - Ты ещё такой юный, такой солнечный, такой воздушный, такой... невинный... - Он провёл ребром ладони по красной от смущения щеке, но резко остановился, отворачиваясь в сторону. - И ты так спокойно позволяешь мне брать контроль над тобой... самое очарование, такое наивное, такое ласковое... откажись, солнышко моё маленькое, скажи, что передумал, попросись уйти... я прошу тебя... - В голосе слышалось воздержание, так и клокочущее внутри, недвузначно говорящее подростку, что ему действительно лучше бежать, но он лишь молча прижался к феодалу покрепче. - Алексей, - мужчина сжал зубы, пытаясь сдержать себя, - прямо сейчас повторяй за мной, понял?       Мальчик тихо промычал что-то похожее на "ага" и зажмурился, не ожидая ничего хорошего, но раньше слов он услышал тихий шорох, а затем почувствовал, что он переместился в вертикальное положение. Снова сидя на коленях у помещика, он вдруг вспомнил "прогулку" к лесной полянке и всё то, что произошло на ней, отчего покраснел ещё больше, становясь похожим на любимое им закатное солнце.       - Посмотри мне в глаза.       Тяжёлый, уставший взгляд тёмных глаз усмирял даже управляющего, который сам мог запугать любого, что уж говорить про хрупкого крепостного, не смеющего даже сопротивляться своему владельцу. Но сейчас, когда атмосфера становилась всё страннее и страннее, мужчине было тяжело злиться и прогибать под себя фарфоровую куклу, он неуверенно молчал, пальцами выстукивая неровный ритм по тонкой талии.       - А.. Андрей Николаевич, - мальчик пересилил себя и положил руки на плечи своего покровителя, немного подгоняя его, - вы...       - Молчи. - Выдохнув, Решетников сжал предплечья Лёши и прижался лбом к вздрогнувшему плечу. - Сейчас ты повторишь за мной всё слово в слово, понял? - Вновь выпрямившись, он на мгновение отвернулся к окну. - Я.       Колеблясь, Белов доверился своему подсознанию и покорно повторил всё:       - Я...       - Хочу.       - Х.. Хочу...       - Уйти.       Неожиданно речь прервалась, подросток замер, а потом резко замотал головой из стороны в сторону. Он не хотел уходить, просто не хотел. В голове что-то кричало, кричало так отчаянно, что можно было услышать только одну единственную фразу, ничего не доносящую до Алексея: "Последний раз". И пускай ничего понятно не было, отпускать феодала, а тем более уходить от него самостоятельно не хотелось совсем.       - Повтори. - Мальчик снова покачал головой, за шею обнимая помещика, окончательно срывая с него верёвки, сдерживающие необдуманные движения. - Ладно... хорошо... - Приблизившись к "ребёнку" вплотную, Андре шепнул ему уже в самые губы, - глупое, глупое солнце...       За окном уже практически стемнело, все крестьяне уже разбежались по домам, на улице стало тихо, только песни кузнечиков нарушали всеобщее молчание. Света нигде не было, все лучины уже затухли, даже в барской спальне царила темнота, мягкая и ласковая, обволакивающая две человеческие фигуры. Две счастливые фигуры, прижимающиеся друг к другу и чуть ли не плачущие навзрыд. Одна из них ещё не знает, что ждёт её в будущем, но просто не хочет загадывать своё будущее, а вторая уже решила, что сделает уже завтра утром. Одна хотела всегда-всегда прижиматься вот так ко второй, но вторая осознавала, что всё не может складываться именно так, как того хочется людям.       Когда через кристально чистое стекло в комнату прольются первые лучи солнца, которые обязательно заставят одну фигурку проснуться, когда в дверь постучатся слуги, чтобы принеси завтрак и тазик для умывания, когда в голове наконец появится осознание собственных чувств, рядом не окажется никого. Постель будет холодной, шкаф будет распахнут настежь, где-то на столе будет валяться небрежно сложенная записка со смазанными буквами, одно стойло в конюшне будет пустовать, но никто ничего не будет знать про вторую фигуру, исчезнувшую ещё глубокой ночью, когда первая уже погрузится в сон...