Е sempre bene, господа

      - Лёша?! - Брюнет влетел в комнату, тут же сбрасывая с плеч пиджак, на котором до сих пор остался запах ладана и церковного масла, и чуть испуганно начал осматриваться по сторонам. - Ну же, выходи, дай мне всё объяснить! - Всё та же тишина. - Да твою мать! Ты же поклялся, что никуда не уйдёшь из этой спальни! Ты, мелкий обманщик!       Слепой гнев, кажется, полностью захватил разум мужчины, он со всей силы ударил кулаком по ближайшей стене и, тяжело дыша, закрыл глаза, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями. По виску стекала капля пота, а в голове будто бы потемнело: ничего, кроме бледного лица крепостного, не могло появиться в мыслях. Что он сейчас чувствует? Страх или разочарование? Или, может быть, жгучую ненависть к своему помещику, который забрал у него абсолютно всё. Семья, спокойная жизнь, возможность влюбиться и жениться на какой-то милой девчушке из своего слоя - всё, всё это кануло в Лету после встречи с Андреем Николаевичем, с удовольствием забравшим этот "дар".       - Я ведь тоже тебя обманул, да? - Решетников на ватных ногах отошёл к собственной кровати и обессиленно осел на неё, пальцами зарываясь в тёмные волосы. - Получается, что так...

***

      На улице было на удивление холодно, не смотря на весну, ночной ветер и морозный воздух пробирали до самого мозга костей, хотелось свернуться калачиком возле горячего камина, или укрыться с головой пуховым одеялом, согревая руки дыханием, или... или прижаться зардевшей щекой к крепкой груди своего феодала и стоять так, слушая биение чужого сердца. Только вот Алексей отказался от этой затеи, он молча шёл вперёд, стирая с глаз только-только подкатывающие солёные капельки, заставляя самого себя убедиться, что никакой любви вовсе не было, что он просто надумал себе и что каждая услышанная и сказанная им реплика была фальшью, необходимой обоим: и хозяину, и кукле. Что в этом такого, феодал ведь волен делать со своим крепостным всё, что взбредёт ему в голову, причём не обязательно из-за чувств. Но легче от этого не становилось совсем, наоборот, сердце начинало колоть в несколько раз сильнее, что уж говорить про жуткое желание просто расплакаться, сев возле первого же дерева. И всё же мальчик шёл, пошатываясь и дрожа от холода и переполнявших душу слёз, шёл туда, откуда пришёл, туда, где его, пусть и не ждут, но точно уж примут.       Небольшая изба, из окон которой лился слабый тёплый свет, заставила русоволосого паренька остановиться и сглотнуть оставшийся в горле комок. Впустят ли родители своего "блудного сына", которому велели никогда больше не появляться у них на глазах, чтобы не накликать беду, гнев помещика, на которого они, пусть и "неофициально", но работали.       Пройдя внутрь и застыв перед дверью в основную комнату, Алексей всхлипнул и закрыл глаза. Надо было набраться смелости, чтобы заявиться к чете Беловых, а он всю смелость растратил на признание в любви своему хозяину. А сейчас он боялся, до ужаса боялся что-либо делать, а тем более говорить что-то.       Вдох-выдох, вдох-выдох... и так на протяжении пяти минут. Подросток сжал пальцы в кулак и негромко постучал костяшками по ровной поверхности двери, одновременно с этим толкая её от себя, тихо проходя внутрь.       - Мам, пап..? - Дрожащий голос, прозвучавший в пустых сенях, пролетел дальше, врезаясь в уши вольных, только-только дошедших до дома, с работы чтобы проверить заболевшую дочурку и отдаться желанному, но недолгому сну. - Вы...       Не успел Алексей договорить, как практически был сбит с ног своей матерью, крепко прижавшейся к нему, своими объятиями чуть ли не ломая хрупкие кости сына. По её грубым смуглым щекам быстро стекали слёзы (причём отнюдь не грусти), оставляющие за собой горящие красные дорожки, и крепостной вдруг сам разревелся, руками поглаживая связанные в косу волосы; всегда суровый и сосредоточенный Анатолий, стоящий позади своей жены, в самом центре комнаты, тоже улыбался, чуть ли не впервые за всю жизнь Лёши, держа на руках уснувшую дочь.       Такое приветствие никак не вязалось с тем, что ожидал паренёк. Почему они не ругались? Почему не стали винить его в том, что он вернулся, подставив свою семью? Не они ли писали никогда больше не вспоминать свой дом, не они ли отдали сына ради нормального взросления дочери? Но они были рады... Плача от счастья и обнимая Алексея в два раза крепче обычного, родители не винили его ни в чём, казалось, они даже ждали, когда он наконец вернётся. Почему же в письме они говорили совсем о другом?       - Лёшенька, мой милый! - Неожиданно для себя вспомнив про помещика и всё, что связано с ним, русоволосый крепостной вдруг вспыхнул румянцем стыда, отвлекаясь от громких слов, произнесённых слезливым голосом. - Мы так долго тебя ждали, почему же ты не заходил к нам? Неужели Пётр так и не отдал тебе наши напутствия? Он пообещал, что передаст их тебе сразу же, как ты сядешь к нему! Или всё это время ты обижался? Ох, солнышко, прости нас, другого выбора, ну, никак не было...       - Н.. Но вы ведь... - Белов чуть отстранился от сияющей женщины и побледнел ещё сильнее, немея от шока, - вы ведь сами сказали никак с вами не связываться и...       - Малыш мой, что ты такое говоришь! Как мы можем отказаться от родного сына? Отец, скажи ему!..       Анатолий, подошедший к вернувшемуся ребёнку и ласково передавший сопящую дочурку жене, вновь улыбнулся сыну и, как-то помрачнев, словно бы осознав, что есть какой-то подвох во всём происходящем, аккуратно взял его за руку, выводя на улицу, где стемнело уже достаточно, чтобы скрыть лица тех, кто собрался долго и без секретов говорить по душам. Белов-старший молча сел на порог дома, складывая мозолистые руки в плотный замок, и всмотрелся в испуганные и даже стыдливые зелёные глаза, пытаясь понять настроение чуть сжавшегося и неожиданно отвернувшегося мальчишки. Он знал Лёшу лучше остальных, он сам воспитывал его, был рядом с его рождения и вплоть до отъезда в помещичий дом, поэтому прекрасно мог понять, что в сердце у его ребёнка творится нечто такое, что тяжело рассказать даже родному отцу.       - Ну, давай, - не смотря на улыбку, голос мужчины звучал сурово. "Как у Андре... нет, Андрея Николаевича, когда он злится", - поймав себя на этой мысли, Алексей покраснел ещё сильнее. - Давай, х’овори, что такое ты сделал, что тебя вых’нали в самую ночь?! Как смох’ вывести из себя нашего феодала?       - Я... - Вздрагивая с каждым словом, подросток нашёл в себе силы на разговор, - не выгнали меня... я... сам ушёл.       - Из-за чех’о же? И неужель тебя так лех’ко отпустили? - Реакция была относительно странной, но привычной.       - Я... не знает никто, что я ушёл... просто... пап, я...       - Не оправдывайся. - Черносошный крестьянин только кивнул головой и неожиданно по-тёплому обнял сына, уже чуть тише произнося, - сделал, значит, сделал. Ничего не попишешь. Надеюсь только, не убил ты там никого.       - Пап, я... - По щекам ещё быстрее потекли слёзы, Алексей замолчал и прижался в ответ. - Спасибо тебе...

***

      - Всего десять вечера, а какая темнота! Это, должно быть, из-за туч, сегодня весь вечер они на небе, даже крепостным раньше позволили по избам разойтись! - Натали сидела в кибитке, разговаривая с кучером через открытую штору окна.       - Скорее всего, Наталь' Петровна!       Довольно и слегка высокомерно хмыкнув, девушка поправила золотое обручальное колечко. Внутрь повозки вдруг ворвался резкий ветер, от которого настроение изменилось не в лучшую сторону, и Анненкова не смогла удержаться от вопроса, который тут же выпалила своему подчинённому:       - Долго ли ещё нам ехать?!       - Скоро прибудем уже, Наталь' Петровна, вон, черносошные избы уже появляться начали.       - Ты уверен, что они дома сейчас будут? Может, они на рынок отправились или ещё куда!       - Уверен, Наталь' Петровна, я ж их сто лет знаю, не собирались они никуда! Да и вон, свет у них горит, не спят ещё даже!       - Вот и славно! - Помещица озарила лицо хитрой, какой-то излишне кровожадной и злобной, ухмылкой, намного тише добавляя, - il est temps de parler de leur fils.

...пришло время поговорить об их сынке.