Muggle games

I tried so hard and got so far But in the end It doesn't even matter I had to fall, to lose it all But in the end It doesn't even matter… «In the end» — Linkin Park

      Увидев растерянное, но полное злости лицо Малфоя, Горбин перестал самодовольно ухмыляться, и на его лице вновь выступил страх. Словно это было секундное помутнение, когда он позволил себе показать свою истинную сущность, скрытую за маской вежливости и почтения, что, казалась, уже стала частью его тела; его глаза широко раскрылись, а приоткрытые губы задрожали, будто он хотел что-то сказать, но разъяренный Драко громко выругался и, отпихнув старикашку от себя, вылетел из магазина, едва не опрокинув пару стеллажей, на которых были расставлены колоды карт, пара пристально смотрящих глаз и сушенная, заляпанная кровью рука, которая все же с оглушительным треском повалилась на деревянный пол.       Воздух в магазине пропах травами, ароматическими свечами и чем-то, отдаленно напоминающим запекшуюся кровь, поэтому морозный воздух, ударивший слизеринца в лицо, был спасательным кругом среди этой небольшой, но глубокой лужицы под названием «Горбин и Бэркес». По коже Малфоя пробежали мурашки, когда он вспомнил груду костей, — человеческих, мать его, костей, — лежавших на одной из полок в этом магазине.       Драко охватила паника, и на пару секунд он растерялся, но вскоре взял себя в руки и, решив, что бежать до «Дырявого котла» для того, чтобы использовать каминную сеть — это долго и глупо, крутанулся на месте, закрыв глаза и представив особняк. В следующее мгновение его поглотило в пустоту, а грудь сдавило еще больше, чем до этого тоской и страхом; вскоре он почувствовал землю под ногами и жадно глотнул морозного воздуха, раскрыв слезящиеся глаза.       Внезапно он ощутил острую боль в районе левого плеча. Скосив взгляд, он обнаружил, что свитер промок чем-то горячим и липким, и от него поднимался едва видимый пар; коснувшись пальцами правой руки больного плеча, Драко заметил, как кожа на его ладони окрашивается в красный цвет.  — Черт возьми, — прошипел он.       Превозмогая боль, слизеринец ринулся к особняку. Плечо неистово жгло, в глазах темнело, он едва удерживался на ногах, запинаясь и падая, обдирая кожу ладони, что зажимала почти отсеченное плечо, об мелкий камень; он бежал, обхватив правой рукой левую, прижав ее к телу, и сквозь сжатые дрожащие пальцы просачивались темные капли крови, падая на серый гравий.       Его расщепило. Он неправильно трансгрессировал, и его расщепило. А все потому, что он не смог сконцентрироваться, ведь его мысли метались из стороны в сторону, запутывая Драко, заставляя его впасть в растерянность; потому, что он был перепуган до смерти и не знал, что ему делать… Переведя взгляд на особняк, он заметил, как в окнах отражаются яркие вспышки цвета — красные, зеленые и желтые…       «Они убьют Нарциссу. Они убьют Гарри», — крутилось в голове у слизеринца, пока он собирал остатки своих сил для того, чтобы достать палочку и толкнуть дверь, не замечая того, что сам находится на грани и силы из него утекают подобно струям песка, пропускаемым сквозь пальцы.       Сжав зубы от неимоверной боли, отзывающейся пульсирующими вспышками по всему телу, Драко облокотился об стену и вынул волшебную палочку. Он тяжело дышал; несмотря на низкую температуру воздуха, на его лбу выступили жемчужины пота. Собрав остатки своих сил, слизеринец, едва сдержав крик и удержавшись на ногах, правым плечом толкнул дверь. Она поддалась, и Малфой ввалился в особняк.       Он мог услышать, как Поттер выкрикивает заклинания одно за другим. Когда он уловил твердый голос Нарциссы, так же кричавший заклятия, то почувствовал, как по его телу расползается теплая волна облегчения, прибавляя ему сил.  — Остолбеней! — послышался голос гриффиндорца.       «Они в большом зале», — пронеслось в голове у Малфоя.  — Петрификус Тоталус! — выкрикнула Нарцисса.       С каждым его шагом их голоса становились все четче и громче, как и голоса Пожирателей. Драко пытался бежать, но каждое движение причиняло ему неимоверную боль; его ноги подкосились и, прислонившись к стене, чтобы не упасть, слизеринец оглянулся назад и обнаружил, что за ним от двери тянулась цепочка кровавых следов. Негромко выругавшись, Малфой оттолкнулся от стены и вошел в зал.       В большом зале, где проходили собрания Пожирателей смерти, царил хаос: длинный деревянный стол опрокинутый лежал у стены, и в центре у него протянулась трещина; абсолютно все стулья, которых было больше двух десятков, были разбросаны по всему залу; у некоторых были оторваны ножки и сломаны высокие спинки; все цвета молний, выпускаемых из волшебных палочек, смешались в глазах слизеринца в одну яркую вспышку, ослепляющую его.       Гарри и Нарцисса уже успели расправиться с бóльшей частью приспешников: Рабастан сидел, прислонившись к стене, явно парализованный; его голова была опущена так, что подбородок касался груди, а руки были разбросаны по сторонам; палочка, лежавшая рядом с ним, была сломана пополам. Гойл висел вниз головой, подвешенный за лодыжку; его лицо покраснело, на нем проявились вздутые вены, а руки безвольно болтались в воздухе. Лестрейндж, которого Драко поначалу не заметил, лежал под перевернутым столом; из его широко раскрытых глаз стекали кровавые дорожки слез, а зрачки были задернуты белой дымкой. Он безостановочно размахивал руками по сторонам, словно пытаясь нащупать что-то, а из приоткрытого рта то и дело вырывалось громкое неразборчивое стенание.       Прижав кровоточащую руку к телу, Драко сделал еще один шаг вовнутрь и, вытянув правую руку с зажатой в ней палочкой, хриплым голосом выкрикнул «Петрификус Тоталус!» одновременно с Поттером, только целились они в разных людей: гриффиндорец направил кончик своей волшебной палочки на Эйвери, стоящего напротив него, а Малфой — на Долохова, сражавшегося с Нарциссой. Только вот Гарри смог попасть, и Эйвери упал парализованным, а Долохов оказался быстрее и смог увернуться от проклятия.  — Сукин сын, — прошипел слизеринец. «Привлек лишнее внимание, черт возьми», — подумал он. Малфой потратил чуть ли не последние силы на то, чтобы выпустить заклятие из своей палочки, поэтому его ноги подкосились, но на этот раз он не смог устоять и упал на колени, найдя опору правой рукой.  — Драко! — выкрикнула Нарцисса, обернувшись на сына. Увидев его расщепленное плечо, она сделала шаг в его сторону, словно на мгновение она забыла о том, что сзади нее находится приспешник Волан-де-Морта, готовый послать ей непростительное в спину при любом удобном — и неудобном тоже — моменте, ведь внезапно все, что заботило ее до этого вдруг померкло, и все ее внимание сосредоточилось на Драко. На страхе потерять Драко. Всего лишь мгновение, после которого она пришла в себя и резко обернулась, выставив руку с зажатой в ней волшебной палочкой вперед, полная решимости произнести очередное проклятие. Но лишь этого мгновения было достаточно для того, чтобы Долохов смог опередить ее.  — Авада Кедавра! — каркнул он. Полыхнула вспышка слепящего зеленого цвета, раздался свистящий звук, будто что-то невидимое и громадное пронеслось по воздуху, и яркая молния ударила Нарциссу в грудь. Облегчение от того, что ее сын жив еще не сошло с ее лица, только лишь глаза в изумлении раскрылись. Казалось, ей понадобилась целая вечность, чтобы упасть: ее тело, облаченное в то же светлое платье, что и вчера, выгнулось изящной дугой, прежде чем отдаться в руки вечного небытия и распластаться на полу.  — Нет, — прошептал Драко, подползая к Нарциссе. Из ее раскрытых в ужасе глаз катились одинокие слезы, а дрожащие до этого губы были сомкнуты. — Нет…       В его ушах звенело так, что он не мог расслышать ни смеха Долохова, ни крика Гарри, а голова кружилась, заставляя его в растерянности бездумно водить глазами по мертвенно-бледному лицу матери; казалось, он потерял связь с реальностью. Он не услышал, как дверь в Мэнор открылась и чей-то голос прокричал: «Миссис Малфой? Нам поступили сведения об использовании непростительных заклятий в вашем особняке!», он не понял, почему Долохов вдруг рванул к окну вместо того, чтобы убить его и Поттера сразу же. Внезапно до его ушей донесся душераздирающий крик, разрывающий его барабанные перепонки и вызывающий режущую головную боль, раскалывающую его сознание на мелкие кусочки, но никак не мог понять, откуда идет этот звук. Пока до него не дошло, что кричит он сам.       Собрав последние силы, Малфой вытянул правую руку с зажатой в ней волшебной палочкой, устремив ее кончик в спину убегающего приспешника. Слизеринец сам не понял, как у него получилось вызвать Адское пламя,, но в следующую секунду вслед за Долоховым устремились языки пламени, как одушевленные, мыслящие, стремящиеся убить его существа. Огонь стал принимать разнообразные формы, превратившись в гигантскую стаю огненных зверей: пылающие змеи, химеры и драконы взмывали ввысь, опускались и снова подымались, и дорогая изящная мебель, питавшая их, падала в клыкастые пасти, взлетала вверх под ударами когтистых лап и исчезала в огненной преисподней.       Силы окончательно покинули его тело, и он упал на деревянный пол. Его глаза будто подернулись прозрачной дымкой: он видел чей-то размывчатый силуэт, склонившийся над ним, чувствовал прикосновение ледяных рук к своим щекам, груди, рукам; нахмурившись, он попытался сконцентрировать взгляд на лице человека, склонившимся над ним. Как только он увидел изумрудно-зеленую радужку глаз, полную тревоги и дрожащие тонкие губы, что-то кричащие, он понял, что это Гарри.       Он выжил. Он смог.       Драко слабо улыбнулся, прикрыв глаза. По его телу растеклась усталость, наливая веки свинцом. Он не хотел открывать их вновь — приятная нега окутала его, забирая в вечную темноту и покой. Но он понимал, что если не сможет посмотреть на этот мир сейчас, то ослепнет навсегда. Из последних сил он открыл глаза, и перед его взором оказались голубые глаза, кожа вокруг которых была покрыта едва заметными морщинками. Слизеринец узнал бы эти глаза из тысячи — над ним склонилась Нарцисса. Из ее глаз лилось серебристо-голубое вещество — не газ и не жидкость. «Воспоминания», — подумал Драко и попытался дотронуться до множества дорожек, стекающих по ее коже, но не смог, ведь его тело мгновенно пронзила безумная боль, заставившая его с большим усилием зажмуриться.  — Тише, все в порядке, — он услышал приглушенный голос Поттера, словно доносившийся до него сквозь плотную завесу. С трудом открыв глаза, он вновь увидел перед собой изумрудную радужку вместо голубой, что глядела на него секунду назад. Из глаз гриффиндорца тоже текли соленые дорожки, но это были обычные слезы, а не воспоминания. Его тело вновь пронзила боль в районе рассеченного плеча и, обернувшись, он увидел, как на его рану льют какую-то жидкость, причиняющую ему неимоверные мучения. Ему было трудно дышать; он хотел закричать, но не смог. Он почувствовал мягкое прикосновение чьей-то ладони к своему лбу. — Все будет в порядке…       Его глаза вновь закрылись, и с темнотой пришло спокойствие и легкость. Он более не чувствовал той ужасной усталости, одолевшей его, и безумной боли, пронзающей не только его плечо, но и все сознание. Настороженно приподняв веки, он вновь увидел перед собой глаза Нарциссы. Из них по-прежнему стекали небольшие соленые струйки, но теперь они не светились серебристо-голубым — это были обычные слезы. Вокруг ее глаз не было тех морщин, что были в прошлый раз, когда он глядел в них, а волосы не были растрепанными.  — Доброе утро, милый, — улыбнулась она. Когда Драко присел на кровати, — что ему удалось с поразительной легкостью, — Нарцисса протянула к нему руки и заключила в своих объятиях. — С днем рождения!       «День рождения? — нахмурился слизеринец. — Но до июня еще куча времени».       Осмотревшись, Малфой не смог узнать свою комнату такой, какой он видел ее в последний раз — кровать была гораздо меньше, а вместо зеленого одеяло, ковер и обои светились серебристым в свете утреннего солнца.  — Спасибо, мама, — прошептал Драко в ответ. Он чувствовал ее тепло, чувствовал прикосновения ее ладоней к своей спине…  — Вставай, у нас для тебя сюрприз, — Нарцисса поднялась с его постели и, подойдя к двери, обернулась. — Спускайся вниз, как будешь готов.       Повернув ручку двери, она открыла ее, но не успела сделать и шагу в коридор, как ее поразил яркий зеленый луч, попавший ей в грудь. Малфой подскочил с кровати, попытавшись подбежать к матери, но его ноги, казалось, налились свинцом. Нарцисса упала замертво и, когда дверь раскрылась полностью, то его ошарашенному и испуганному взору предстал ухмыляющийся Долохов.       «Нет, этого не может быть, — подумал Драко. — Долохов мертв, как и… Нарцисса».       С осознанием этой мысли, которой слизеринец боялся до ужаса и отрицал даже малую вероятность того, что это может произойти так скоро, в его груди, где должно было находиться сердце, словно образовалась дыра; он перестал дышать, ведь каждый вдох обжигал его легкие. Внезапно он почувствовал неимоверную слабость и ощутил дрожь в своих пальцах.       Взглянув на Долохова, медленно приближающемуся к нему, он почувствовал себя абсолютно беззащитным, ведь у него не было даже палочки. Его окутал страх того, что приспешник наведет свою волшебную палочку на его грудь и произнесет еще одно непростительное. Драко захлебнулся страхом смерти. Никогда раньше он не думал, что это может быть настолько ужасающе; казалось, что где-то в глубине души он был готов умереть, ведь что такое смерть? Это всего лишь вечный сон. Без боли и осуждения в глазах каждого встречного. Но что такое жизнь? Жизнь в глазах слизеринца всегда была лишь повторяющимся день за днем колесом из мучений, неизбежно ведущем к смерти. Но сейчас, когда он видит перед собой Пожирателя, дважды за этот никчемный час убившим его мать, он испытывал злость. Он был в ярости.       Но он никак не мог понять, что происходит, и это злило его ещё сильнее. Возможно, Драко уже мертв. Что, если Рай — это вереница из хороших воспоминаний, и он сейчас находится в одном из них? Но Малфой был уверен, что если после смерти и есть что-то помимо темноты, то Рай — это последнее место, где он окажется. И что здесь делает Долохов?  — Соскучился? — уродливая ухмылка искривила его губы, во впалых глазах загорелся огонек безумия, и его болезненно-худое лицо обезобразилось еще больше. Прежде, чем он успел что-то сказать в ответ, приспешник щелкнул тонкими пальцами и все, что окружало Малфоя, вмиг испарилось; он погрузился в ослепляющее белое ничего, лишившись малейшей опоры.       Долохов тоже преобразился по щелчку; теперь вместо него стоял Люциус, опираясь на свою трость и, в отличие от него, у него была опора под ногами, словно отдельный остров в этом белоснежном море.       Драко барахтался, пытаясь нащупать ногами или ощутить руками хоть что-то, что поможет ему удержаться. Он не падал и не тонул, но ощущал себя таким беспомощным и никчемным, что невольно стал бороться с этим, не понимая, чему именно он сопротивляется. Однако его противостояние было настолько сильным и отчаянным, что постепенно он стал задыхаться и терять силы.  — Папа… помоги… — прохрипел он, взглянув на Люциуса.       Отец глядел на него сверху вниз; его верхняя губа была, как обычно, вздернута, словно он смотрел не на сына, а на свинью, барахтающуюся в грязи. На его просьбу о помощи он лишь презрительно усмехнулся.  — Драко, Драко, — прошипел он, растягивая гласные. — Почему же ты меня предал? Рядом с тобой столько времени был Поттер, и вместо того, чтобы убить его, ты с ним сблизился… Посмотри, куда это тебя привело.  — Это не моя вина! — прокричал Драко из последних сил. — Это ты виноват. Из-за тебя убили Нарциссу! Ты не представляешь, как трудно было каждый день сталкиваться с осуждением в глазах каждого человека, который встречался мне на пути — студенты, профессора, незнакомые мне люди! Всю свою жизнь я совершал эти ужасные поступки ради семьи. Ради тебя, ради мамы, но знаешь что? Ты ведь никогда не любил меня. Я не знал отцовской любви и поддержки с твоей стороны; все, что я знал — это надо. «Будь сдержанным, подбородок выше, осанка прямее. Никогда не показывай своих эмоций. Презирай всех, у кого по венам не течет чистая кровь, ведь маглорожденные волшебники — никто». Но, представляешь, оказалось, что человек с чистой кровью может быть гораздо хуже обычной «грязнокровки». Он может оказаться прогнившим изнутри.       Драко сам не знал, что он говорит. Он просто вывалил на отца все, что так давно таилось у него внутри — гнев, ненависть и обида. Он кричал эти ничего не значащие для Люциуса слова, продолжая барахтаться в попытке обрести опору, задыхаясь от нехватки воздуха и эмоций, сдавивших его горло.       Силы покидали его тело, а легкие болезненно обожгло. Драко почувствовал, как погружается в огромное черное небытие, и последнее, что он увидел перед тем, как наконец закрыть глаза и забыть этот кошмар — это холодный взгляд серых глаз отца, пропитанных разочарованием и пренебрежением.