Muggle games

Satan letting me down I just wanna help you see, you should run away from me Baby, I'm a drug and I don't wanna hurt you No, I'm not gonna hurt you girl, not at all… Lil Peep — «Haunt U»

— Рон, смотри, Сычик! — воскликнула Гермиона, прильнув к окну в небольшой комнатке, пестревшей ярко-оранжевыми цветами.       Не говоря ничего в ответ, рыжеволосый отбросил успевший наскучить учебник по защите от темных искусств под названием «Лицом к лицу с безликим», что ему всучила Гермиона, и выбежал на лестницу, ведущую вниз. Гермиона направилась вслед за ним. Миновав четвертый, третий и, наконец, второй этаж, студенты прошмыгнули на кухню, где с исписанным аккуратным почерком Гермионы пергаментом в руках их ждала Молли.  — Думаю, это тебе, дорогая, — улыбнулась она.  — Спасибо, миссис Уизли, — поблагодарила Гермиона в ответ, принимая письмо из ее рук, попутно раскрывая сложенный в несколько раз пергамент.  — Это от Гарри? — вмешался Рон.  — Да, — гриффиндорка перевела взгляд на стоящего рядом парня и, слегка замявшись, добавила — Думаю, Джинни тоже будет интересно это почитать.       Слегка дернув Рона за рукав нового свитера, Гермиона с легким намеком приподняла брови и направилась в сторону лестницы. Однако она миновала четвертый этаж, где находилась комната Джинни и поднялась на самый верхний, пятый. И, конечно же, они не знали, что спустя несколько минут после того, как они покинули кухню, вниз спустилась младшая Уизли.  — Как там Гарри? — спросила Молли, не отвлекаясь от плиты, которая, несмотря на ранний час, была заставлена посудой: на одной сковородке жарились яйца, на другой — бекон; в небольшой кастрюльке в томатном соусе кипела красная фасоль; по правую руку от плиты стоял небольшой старенький тостер, который спустя несколько секунд выплюнул из себя пару кусочков золотистого хлеба.  — Я не знаю, — пожала она плечами, но, увидев озадаченное лицо матери, спохватилась. — Ах, точно, пришло письмо… Рон, кажется, звал меня… чтобы прочитать его, — Джинни мягко улыбнулась и легонько стукнула себя ладонью по лбу. — Да, точно, прости. Я скоро вернусь.       Развернувшись, она направилась к лестнице и направилась в комнату брата, намереваясь настучать по его рыжеволосой голове. «Гарри прислал письмо и он молчит? Еще и перед мамой меня подставил… Черт возьми, Рон!». От негодования кончики ее ушей окрасились в красный, а веснушки, разбросанные по лицу, казалось, стали еще ярче. Поднимаясь на пятый этаж, Джинни остановилась, прислушиваясь. Из-за прикрытой двери доносился голос Гермионы, но младшая Уизли не смогла разобрать ее слов, поэтому ей пришлось сделать еще пару шагов по направлению к двери.       Внезапно ступенька под ее ногой издала пронзительный скрип. Негромко выругавшись, Джинни поднялась на пятый этаж и прислонилась к двери, моля Мерлина, чтобы ни Рон, ни Гермиона не услышали ее.  — Я в Малфой-Мэноре, Нарцисса действительно мертва, а Малфой разбит. Сегодня будут похороны. Наверное, я не смогу на них появиться. Не хочу в очередной раз встречаться с дюжиной неприязненных взглядов. Все очень сложно, Гермиона. Мне не справиться без вас. Надеюсь, когда мы встретимся в Хогвартсе, то сможем поговорить без лишних ушей. С любовью, Гарри, — из-за двери послышался приглушенный голос Гермионы. Однако на этом она не закончила чтение. — Постскриптум: Не говори… — на этом ее голос, дрогнув, прервался.  — Не говори что? — вмешался Рон. Спустя некоторое молчание он повторил свой вопрос вновь. — Гермиона? Что он просил не говорить?  — Он написал, что сам хочет рассказать тебе… об этом.  — О чем? Дай мне письмо. Пожалуйста, Гермиона.       Судя по звукам, девушка нехотя передала пергамент в руки Рону, и тот, спустя несколько секунд, едва слышно прошептал:  — «Про нас с Драко»? Что это значит? Погоди, — его голос внезапно стал громче, будто он что-то понял. — Это же не значит, что они… Мерлин…       «Гарри и Малфой? — с непониманием пронеслось в голове у Джинни, и внезапно ее глаза расширились. Она вспомнила все взгляды гриффиндорца, адресованные слизеринцу, в которых она раньше видела жалость и ненависть; теперь же она поняла, что в них было нечто большее. Она вспомнила, как тогда, после вечеринки в гостиной Слизерина, которую они устроили в один из вечеров факультетов, Гарри ворвался в Общую гостиную с ошалелым взглядом и, снося все на своем пути, — казалось, он не замечал кресел и непонимающих взглядов, адресованных ему, — взлетел по ступеням, а на следующий день, как ни в чем не бывало, во внутреннем дворе подошел вплотную к Малфою и, приподнявшись на носочки, прошептал ему что-то такое, от чего самодовольное лицо слизеринца подернул страх. Она вспомнила, как во время Хэллоуинского бала он покинул Большой зал, ничего не сказав, а потом Джинни нашла его на берегу Черного озера, попутно столкнувшись с Малфоем. Малфой, Малфой, Малфой. Картинки в ее глазах сменялись с бешеной скоростью, оставляя после себя яркие вспышки. Неужели он все это время был так близок с ним, к нему, и они ничего не заметили? — Идиотка… Всё это время мы не замечали того, что происходило у нас под носом. Может, и замечали, конечно, но так старательно игнорировали или не хотели верить своим доводам, списывая все на давнюю вражду».       Тяжело выдохнув и взяв себя в руки, Джинни постучала в деревянную дверь. Неожиданное осознание такой глобальной вещи сбило ее боевой настрой, что уступил место растерянности и взволнованности, но она была намерена довести дело до конца. Не дождавшись ответного восклицания, младшая Уизли открыла дверь.  — Ничего не хотите мне рассказать?       Растерянный взгляд Рона, что сидел на кровати рядом с Гермионой, на несколько мгновений впился в сестру, после чего он перевел взгляд на сидящую рядом девушку, что виновато опустила глаза.  — И ты знала про это все это время? — проигнорировав вопрос Джинни, как и, казалось, ее присутствие в его комнате, спросил Рон. Гермиона подняла взор будто пристыженных глаз на него, но не ответила. — Мерлин…  — Спускайтесь завтракать! — послышался приглушенный, но настойчивый голос Молли.       Рон запустил ладонь в рыжие волосы. Его глаза бегали по всей комнате, будто он что-то искал, но его взгляд был пустым. Поднявшись с постели спустя несколько секунд, он подошел к двери, где стояла Джинни и, перед тем как ступить на лестницу, протянул сестре сложенный пополам пергамент.  — Не думаю, чтобы Гарри хотел, чтобы ты знала это, но ты все равно как-нибудь да прочитаешь это письмо.       Вслед за Роном из комнаты вышла Гермиона, на долю секунды остановившись рядом с Джинни и слегка помешкав, будто она хотела что-то сказать, но никак не могла решиться. Не найдя слов, она неловко улыбнулась и направилась вниз.       Когда Джинни осталась в комнате одна, то осторожно раскрыла пергамент и, облокотившись об дверной косяк, начала читать.       «Гермиона, я не хочу тебе врать…»

***

      Холодный воздух ударил в лицо, заставив поморщиться. По берегу Черного озера были разбросаны мелкие камушки, из-за мороза покрывшиеся тонкой коркой льда, заставившие трансгрессирующего Драко подскользнуться и едва не упасть. Однако Гарри, трансгрессирующий вслед за ним, сумел устоять на ногах и поддержать слизеринца, спасая его от еще одного неудачного опыта трансгрессии.  — Мерлин, Драко, ты в порядке? — тяжело дыша, спросил Поттер.  — Да.  — Как плечо?  — Я в порядке, — прошипел он в ответ.  — Ты… уверен? — спустя некоторое время напряженного молчания неуверенно откликнулся гриффиндорец.  — Мерлин, ты собрался нянчиться со мной? — раздраженно фыркнул Драко.  — Это называется забота, если ты вдруг не знал.  — Мне не нужна твоя забота! — неожиданно рявкнул слизеринец.  — Во́т как? — усмехнулся Поттер. — То есть ты хочешь, чтобы я оставил тебя в покое? Бросил на растерзание твоим чувствам и эмоциям?  — Да.  — Ты знаешь, что я не могу сделать это.  — Не думаю, что у тебя есть выбор.       Взглянув на растерянного гриффиндорца, Драко раздраженно фыркнул и сделал пару нетвердых шагов по тонкой корке льда в сторону замка. Лишь выйдя на припорошенную поблескивающим в холодном свете солнечных лучей пожухлую траву, он смог ступать по земле твердо, ведь только тогда страх падения отпустил тиски, сжимающие его горло.       Но на самом деле, он не знал, чего он боится. Упасть? Навряд ли. Боли? Мерлин, он будет рад, если почувствует хоть что-то, помимо тяготящего опустошения, всасывающего в себя все силы и остатки здравого ума, и зудящего раздражения, сдавливающего его сознание, крушившего его череп; ему казалось, что он мог почувствовать, как его мозг сжимается, обливаясь горячей кровью, убивая Драко изнутри. Раздражение уже стало частью его самого: оно текло по венам и, материализуясь в небольшие ядовитые пузырьки, проникало в легкие, а затем — в кору головного мозга, где медленно растекалось вместе с кровью, причиняя боль как самому Малфою, так и окружающим его людей. Так чего же он испугался на самом деле?       Испугался, что Поттер вновь придет ему на помощь и проявит заботу? Поможет встать, отряхнет снег с его спины и осторожно поправит растрепавшиеся волосы, заправив мягкие пряди непослушных волос за ухо, а затем задорно улыбнется и потянет в замок или в Запретный лес, где снова начнет вести себя как чертов ребенок, кидая в него снежки и прячась за деревьями, воображая, будто его не видно. Этого он боится? Любви?       Из-за навязчивых мыслей, заполонивших его голову, его раздражение переросло в гнев. Гнев на Поттера, Пожирателей, Друэллу, жизнь, на самого себя… Он был безостановочный и, казалось, абсолютно беспричинный. Драко хотел избавиться от этого пожирающего изнутри чувства, но он понимал, что как только его ярость уйдет, то ее заменит заунывная тоска, действовавшая на слизеринца подобно сильнейшему опьянению, лишавшему всяких сил, и все, что он мог делать в таком состоянии — думать, едва находя силы для того, чтобы сделать глоток воздуха. Думать, думать, думать… Задавать бесконечные вопросы, зная, что ответы на них он не получит никогда; тонуть в пучине страха перед завтрашним днем, задыхаясь из-за нехватки воздуха, ведь силы были на исходе… они, на самом деле, всегда на исходе, но в такие моменты казалось, что их не осталось совершенно; млеть от горячих соленых дорожек грусти, стекающих по его бледным впалым щекам и чувствовать, как небольшие капли отрываются от острого подбородка и, разбиваясь об ткань темной рубашки, остаются в ней навсегда.       Подойдя к дверям замка, Драко невольно остановился, прислушавшись; он не услышал за собой шагов: несмелых и осторожных, боявшихся вновь навлечь на себя его гнев, или же, наоборот, настойчивых, уверенных и быстрых, наплевавших на его раздражение и влекущих за собой резкий разворот лицом к идущему и остервенелый удар ладони по острой скуле, что на несколько мгновений мог бы вышибить из Малфоя его эгоизм и вернуть боль, такую сладкую и ненавистную… Но их не было, ведь он собственными губами несколько секунд назад послал Поттера к черту, и теперь, обернувшись, он смог увидеть, как гриффиндорец сел на холодную землю, как с его взъерошенными волосами играет холодный порывистый ветер, откидывая темные пряди назад… Он заметил, — или же ему показалось? — как его плечи содрогнулись, и, словно почувствовав пристальный взгляд между своих лопаток, Гарри обернулся, и под его глазами в холодном свете зимнего солнца расплавленным серебром блеснули небольшие полосы остывающих слез. Увидев это сияние, расползающееся по его лицу, — казалось, гриффиндорец совершенно не замечал жидкого разочарования, безысходности и грусти, стекающих по его лицу, принявших обличье слез, либо же старательно игнорировал их, — раздражение испарилось из его сознания, оставив за собой ноющую в груди огромную рану. Впервые за всю его презренную жизнь он испытал стыд. И это чувство позорного унижения, казалось, было еще хуже, чем зудящее раздражение: оно заставляло ненавидеть еще больше.       Они бы вечность могли простоять в сотни ярдов друг от друга, безмолвно глядя в любимые и уже ставшие родными глаза, если бы Поттер не отвел взгляд и не обернулся, обращая свой взор на подернутую тонким льдом гладь озера.       Толкнув тяжелую дверь, ведущую в Хогвартс, Драко ступил на темный камень, которым был выложен пол, прорезанным ярким светом солнца, пробивающегося внутрь сквозь вытянутые стеклянные витражи, выполняющие роль окон. Его шаги гулким эхом отдавались в пустынном коридоре школы. Было позднее утро второго января; находиться в доме стало невыносимо — всё и вся напоминали о Нарциссе и недавней утрате, причиняя неимоверную боль, ломающую его изнутри, еще и этот запах… Отвратительный запах недавней битвы, которую он проиграл, смешивающийся с гарью, — казалось, он чувствовался на зубах и въедался в глаза, вплетался в ткань одежды, оставаясь среди тонких нитей навеки.       В раздумьях он дошел до гостиной Слизерина, не замечая испуганных взглядов пары младшекурсников, промчавшихся мимо. Пробормотав пароль, он вошел в Общую гостиную, которая, на удивление Малфоя, оказалась совершенно пустой. В массивном камине догорали дрова, и огонь из последних сил лизал сухое дерево, помечая покусанные им места чернотой. Диван был повернут — если обычно он стоял напротив камина, то сейчас же напротив него стояли два кресла, между которыми находился низкий деревянный стол, а каминная топка осталась по правую руку. На темном столе стояла пара бокалов и практически опустошенная бутыль огневиски, а неподалеку от них лежал недавний выпуск «Ежедневного Пророка». Подойдя поближе, Драко поднял газету и пробежался глазами по ненавистному тексту.

ШОКИРУЮЩЕЕ НАПАДЕНИЕ ПОЖИРАТЕЛЕЙ СМЕРТИ! КАКИЕ ТАЙНЫ ХРАНИТ В СЕБЕ СЕМЕЙСТВО МАЛФОЕВ?

 — Ох, милочка, тебе лучше не знать, — пробормотал Драко, сминая бумагу и отправляя комок в каминную топку. Пламя, уже практически погасшее, приняло газету и заплясало свой безудержный танец, топча буквы, слова и фотографию Нарциссы… Фыркнув, он обогнул угловатый диван и, поднявшись по ступеням, отворил дверь в спальню.       Подойдя к своей кровати, слизеринец сбросил с себя тяжелое серое пальто, из кармана внутри которого выпал черный зачарованный дневник. Дрожащими не то от холода, не то от волнениями руками Малфой приподнял мягкую ткань, вынимая из-под нее тетрадь. Открыв ее на странице, где в последний раз была сделана запись, он обнаружил там фотографию, на которой был изображен сам Драко вместе с Нарциссой. Вероятно, он положил карточку в дневник и совсем забыл про нее. Смотреть на улыбающееся, покрытое мелкими, практически незаметными морщинками живое лицо матери было невыносимо. Подвеска из черного стекла и золотого созвездия Дракона на ее шее приковывала взгляд, и Драко невольно коснулся кулона, скрывавшегося сейчас за колючей тканью черного свитера.       Больно.       Подняв фотографию и убрав ее в карман брюк, он заметил, что она скрывает запись. Его сердце забилось чаще, ведь слизеринец надеялся, что это была новая запись от Поттера, что, в общем-то, оказалось правдой. Отчасти.       Запись и вправду была сделана рукой Гарри, только написана она была, казалось, вечность назад.

«Увидимся там».

      Понимая, что сломить гордыню гриффиндорца практически невозможно, Драко залез под кровать и вынул из-под нее обитый черной кожей чемодан. Выудив оттуда перо и чернила, он поднял с постели дневник и вышел из комнаты, спустившись в гостиную.       Слизеринец подошел к темному низкому столу и бросил на него раскрытый дневник, поставив рядом чернильницу и взяв в руки перо. Открутив пластмассовую крышку, Драко обмакнул в смольную жидкость заостренный кончик пера и занес его над пожелтевшими от старости листами.

«Увидимся там».

      Мысли замелькали перед его глазами. «Прости, я погорячился»? Бред. «Извини, что в очередной раз был неправ»? Нет. «Мне правда жаль»? Абсолютно нет. «Извини, что так вышло»? Чушь. «Сожалею, что снова разочаровал тебя»? Мерлин, нет. «Прости, что снова причиняю тебе боль»?  — Черт возьми, — прошипел Драко, отбрасывая от себя дневник, на странице которого расползалась темная клякса, очерняя пожелтевший лист. Почему, черт возьми, так трудно взять и написать одно простое слово?       «Извини.       Извини, что я такой отвратительный человек, причиняющий тебе невыносимую боль, отвергающий твою помощь, но при этом молящий о ней. Молящий о тебе, твоем внимании, присутствии в моей жизни, твоих прикосновениях, взглядах, улыбках, поцелуях, объятиях и сэндвичей с горячим кофе посреди ночи. Прости. Я не достоин тебя».       Все эти слова пронеслись у него в голове; на деле же он не написал ни слова. Это было чертовски сложно. Драко всегда тяжело было говорить такие важные слова, из-за которых мир вокруг него мог измениться по щелчку. Одно лишь «я тебя люблю», сказанное в темном, сыром, невыносимо пахнущем плесенью шкафу в Выручай-комнате, и его жизнь в корне поменялась, ведь рядом с ним появился человек, готовый поддержать, принимающий его, какой он есть, не отталкивающий его после первой же оплошности, которых он допускает по несколько раз на дню, любящий. И этого человека он в который раз ранит неосторожными словами, хотя и понимает, какую боль ему причиняют эти наборы звуков, вылетающих из его рта. Одно простое «извини», и Малфой был уверен, что он его простит. И именно поэтому он не напишет свое извинение.       Перо, зажатое в его правой руке, с треском сломалось пополам. Негромко выругавшись, он бросил обломки, испачканные в чернилах, что так же осталась на его дрожащих бледных пальцах, в каминную топку, где разыгравшееся пламя приняло в свои объятия перьевое опахало, которое мгновенно вспыхнуло и превратилось в пепел; только вот стержень самого пера никак не хотел гореть: визжал, вздувался, корчился, плавился, но не горел. Фыркнув, Драко перевел взгляд на дневник.

«Увидимся там».

 — Черт возьми, — прошептал он, чувствуя, как тревога поднимается внутри его груди, а сердце мечется, зажатое внутри его грудной клетки. Ожидание было невыносимым; особенно если учесть, что Драко сам не знал, чего ждет. Записку от Гарри? Он, вероятно, оставит ее без ответа.       Внезапно краем глаза он уловил неяркую вспышку блеска. Переместив взгляд на край стола, он понял, что это сверкнул огневиски, в свете пляшущего пламени отливающий медом. Фыркнув, Драко протянул руки к бутыли, приподнявшись, и взял ее в руки. Откупорив бутылку, слизеринец приложил губы к стеклянному горлышку, делая первые глотки. В ту же секунду, как обжигающая жидкость коснулась его языка, он скривился от крепости алкоголя.       С бутылью, наполовину наполненной янтарной жидкостью, он сел на пол, прислонившись спиной к обитому черной кожей массивному дивану. Его рука невольно потянулась к карману брюк, где пальцы ухватились за углы небольшой фотокарточки и вынули ее из темноты, пролив на застывшие фигуры свет.       Фотография не двигалась, и в этом было свое очарование. В полном волшебства мире у него было хоть что-то, напоминающее о том, что и за завесой магии есть жизнь, бурлящая и не менее насыщенная, чем у волшебников; да и смотреть на улыбающуюся Нарциссу, неловко поправляющую выпавшую из аккуратной прически прядь, видеть, как развиваются в легком сквозняке складки ее кремового платья и невольно слышать ее очаровывающий смех было бы гораздо больнее, чем смотреть на статичную картинку.       Внезапно его накрыло ледяной волной отчаянной беспомощности. Насущные вопросы с новой силой заполонили его голову, не давая покоя опустошенному Драко. «Что мне делать дальше?», «Как теперь жить?», «Как я буду возвращаться домой?»… Он не знал, как ему вернуться на учебу, как вновь избегать кучу взглядов, в которых, — он был уверен, — теперь будут плескаться либо жалость, либо отвратное «так-тебе-и-надо-чертов-убийца». Конечно, он мог, как обычно, нацепить на себя маску хладнокровного равнодушия и бросать презрительные взгляды, но если быть честным — кому это нужно? Для кого разыгрывается вся эта драма? Всем плевать. Всегда было, есть, и будет.       Сделав глоток огневиски, Драко вновь опустил глаза на фотографию. Ему было чертовски больно смотреть на это фото, ведь в его сознании мгновенно оживали нежные прикосновения матери, сладкий запах ее духов, ее мягкий, словно свежеиспеченный хлеб, пропитанный любовью и заботой взгляд голубых глаз, неглубокие морщинки возле них, ее искренний смех и теплые объятия…       Драко почувствовал, как его глаза обожгло, а в следующий момент предательские слезы очертили неровную линию, скатываясь по его холодной коже. Он не мог больше смотреть на эту фотографию. Не мог! Сделав очередной глоток жидкого огня, помещенного в стеклянную бутыль, слизеринец бросил снимок в полыхавшее в каминной топке пламя и, отбросив опустошенную бутылку огневиски куда-то в угол, утер рукавом соленые дорожки. «Мальчики не плачут», — вспомнил он слова отца.       Переведя взгляд на огонь, вздымающий свои концы вверх, он обнаружил, что фотография не горит. Языки пламени обступали ее, будто она заколдована. Ярость пронзила его сознание, и, громко выругавшись, он поднялся с пола и подошел к каминной топке, не раздумывая ни секунды протянув ладонь в самое полымя, вынув оттуда слегка скукожившуюся по краям фотокарточку. Он игнорировал кусавший его огонь, игнорировал покрасневшую, покрывшуюся волдырями кожу и ноющую боль в ладони: крепкий алкоголь притупил его чувства, а ярость и вовсе лишила любого осязания. Все, что было важно — фотография, которая должна сгореть.       Он резким движением разорвал ее напополам, отделив фигуру Нарциссы от своей. Первым его порывом было оставить половину, где была запечатлена его мать, не предавать ее огню… Но, поборов минутное помутнение, он с еще большей яростью разорвал получившиеся части карточки напополам, и еще, и еще, и еще… Он не останавливался до тех пор, пока от фотографии не остались лишь клочки бумаги, которые, — он был уверен, — в этот раз точно проиграют схватку с пламенем.       Едва ли кончик огня лизнул неровные края, как бумага тут же вспыхнула и утонула в пучине жара. Довольно фыркнув, Драко вынул из кармана брюк сигарету, данную ему Паркинсон на похоронах и достал волшебную палочку из-за пояса брюк. Зажав раковую палочку в зубах, он прошептал заклинание и подпалил ее кончик и, положив волшебную палочку рядом с собой, обхватил «стройную убийцу» губами и сделал первый затяжной вдох. Боль в левой ладони, притупленная действием алкоголя, казалось, стала сильнее, и Малфой надеялся, что действие никотина поможет ему сгладить раны хотя бы изнутри, ведь душевная боль убивала его в разы сильнее. По крайней мере, он так думал.       Сигарета и вправду уняла дрожь в его пальцах и приглушила вездесущую тревогу, будто прозрачный дым, выпускаемый слизеринцем, обволакивал остатки его ничтожной души, успокаивая ее. Однако с каждым вдохом сквозь скрученные листья табака и еще черт знает чего, намешанного вместе с ним, внутри него вновь разрасталась ненавистная дыра, которую он так старательно пытался залить алкоголем.       Внезапно он увидел, как корочка раскрытого дневника блеснула красным; невольно усмехнувшись, он проигнорировал это долгожданное свечение, означавшее то, что Поттер начеркал что-то на страницах дневника. Внезапно его одолела сонливость, и пару раз он невольно зевнул. Решив, что заснуть в гостиной на полу — не самая хорошая идея, он затушил сигарету, с трудом поднялся с пола и сделал пару нетвердых шагов в сторону спальни. Неожиданно его голову посетила мысль о том, что то́, что его клонит в сон в самом разгаре дня, да еще и при ужаснейшей бессоннице — как минимум странно. Однако в этот же момент он почувствовал, как его сердце забилось чаще, на лице выступил пот, голова закружилась и все поплыло перед глазами; в следующий момент в его глазах потемнело и он, обессилев, рухнул на пол.       Спустя около тридцати минут в гостиную зашел Блейз Забини, как всегда с непроницаемым выражением лица. Он мог бы пройти мимо, даже не заметив распластавшегося на зеленом ковре Малфоя, если бы не дым и едкий запах, заполонивший все пространство. Поморщившись, Блейз откашлялся и, безмолвно поводив глазами по гостиной, выискивая источник этого безобразия, заметил скомканный окурок, зажатый в чьей-то руке. Подойдя поближе, он слегка приподнял брови, увидев лежащего на полу Малфоя, но все встало на свои места, когда он увидел опрокинутую на ребро опустошенную бутылку огневиски. «Когда на него так действовала лишь одна бутылка?» — подумал он, подходя к слизеринцу.  — Малфой, вставай, — Забини присел на пол, заглянув в лицо друга, на котором, однако, не шелохнулся ни один мускул. — Если ты не хочешь, чтобы Снейп явился сюда и застал… эту картину, то лучше проваливай в спальню, пока я уберу этот бардак…       Драко до сих пор никак не реагировал, хотя спал он всегда довольно чутко; чуть что шелохнется — он тут же подскочит с кровати. Нахмурившись, Забини перевернул Малфоя на спину и попытался поднять его, но все, что у него получилось — это посадить слизеринца так, чтобы он опирался на диван. Что с ним делать дальше — непонятно.       Внезапно его внимание привлек непонятный блеск красного цвета, исходивший от стола. Обернувшись, он увидел раскрытую тетрадь и не придал бы ей особого значения, если бы ее корочка не полыхнула вновь. Подойдя к столу, он прочитал написанное:       «Надеюсь, что твой необоснованный гнев прошел и мы сможем, наконец, нормально поговорить».       Под этой надписью была еще одна:       «Я понимаю, что тебе тяжело, но прошу, не молчи».       И ещё одна:       «Драко?»  — Зачарованный дневник, — прошептал Блейз. — Умно.       Забини оглянулся в поисках пера, ведь одному ему явно не справиться, и, несмотря на свою неприязнь, он был готов стерпеть эмоционального Поттера, засыпающего его вопросами, на которые, вероятно, у слизеринца не будет ответа. Его взгляд зацепился за открытую стеклянную баночку чернил, пластмассовую крышку, но пера нигде не было, и Забини решил, что иного выхода, кроме как взять его из своего чемодана не было, поэтому он быстро пересёк гостиную и, ворвавшись в комнату, подошёл к своей постели. Выудив из-под неё свой чемодан, он откинул крышку, вынул волшебную палочку из-за пояса брюк и, прошептав «Акцио, перо!», принял его в руки и вышел из спальни.       Подойдя к столу, он обмакнул кончик пера в чернила и осторожно, будто опасаясь чего-то, вывел:       «Гостиная Слизерина. Срочно. Пароль ты знаешь».