Muggle games

Новое утро меня не обрадует как вчера Где мое счастье? Кажется, я потерял себя Пальцы так пахнут, сигареты меня манят еще курить Еще одно утро, когда хочется встать и про все забыть «Хватит» — ssshhhiiittt!

      День в Хогвартсе ковылял за днём, сменяя собой полные бесконечных дум, заполонивших голову Гарри, звездные ночи. Небо было на удивление чистое — на нем не нашлось ни единого, даже воздушного облака, что могло бы разлететься в прах от одного дуновения пронизывающего ветра, которое посмело бы затмить собой яркие звёзды. Казалось, что даже если бы на небе и были даже большие скопления воздушной воды, то белоснежное сияние смогло бы разорвать эту пелену и пролить свой свет на Землю.       В большинство таких ночей Гарри сидел на каменном подоконнике, оперевшись об холодную стену и глядя в стеклянное окно, под негромкое шуршание простыней на соседних кроватях наблюдая за тем, как в его ладонях тает рассвет, окрашивая комнату в розовый цвет. Однако через день после того, как он в последний раз коснулся Малфоя, схватив его за запястье и едва успев спасти его от студящего в жилах кровь падения вниз, влекущего за собой неминуемую смерть, началась учеба, и его двухчасовой сон стал проблемой. Сон, сопровождающийся кошмаром, после которого он каждый раз просыпался покрытый жемчужинами пота и в прилипшей к телу пижаме, дрожащими руками зарываясь во влажные волосы и глубоко и тяжело дыша в попытке унять крик, терзавший его легкие и слезы, застрявшие в горле.       Каждый раз ему снился один и тот же кошмар, в котором он не успевал спасти Драко и, застывая в дверях, слышал его сдавленный крик, завершающимся оглушающим шлепком, обозначавшим то, что его тело наконец соприкоснулось с замёрзшей землёй. Один раз гриффиндорцу удалось сдвинуться с места, однако в тот раз он так же опоздал и, сквозь жалящую боль, пронзающую его ступни с каждым шагом, что ощущалась так, будто он шёл по тысячам заточенных остриям ножей, он едва доходил до перил, и его крик заглушал тот, что вылетал из уст падающего Малфоя, затерявшегося где-то среди плотной пелены тумана. И ещё этот взгляд, которым Драко одаривал его перед тем, как отцепить тонкие пальцы и отдаться в руки Смерти. Взгляд, полный задушенной боли, скомканной и затоптанной куда-то вглубь души, сожаления о том, что он сам безумно отравил и то, чем жил и что любил. Взгляд, жаждущий этого падения.       В тот вечер, когда слова Драко разрезали звенящую тишину резкими, холодными звуками, сердце Поттера было окончательно разбито вдребезги, а чувства и эмоции выбиты из его тела, и от полного жизни и любви гордого гриффиндорца остался лишь бушующий комок навязчивых мыслей, пульсирующий тупой болью где-то в глубине его сознания. Это был невероятно долгий вечер, перетекший в глубокую ночь, объявшую его съёжившееся на деревянном полу дрожащее тело. Холодный ветер мягко вытирал горячие слезы, стекавшие по его щекам и падающие на пол жидкими кристаллами. Он пытался понять, что произошло. Что произошло с ним, с Малфоем, с этим чертовым миром и людьми, убивающими других людей ради непонятной ему мести. Он не смог найти ответ на эти вопросы.       Гарри пытался отыскать хоть какую-нибудь, даже малейшую деталь в его голосе, лице, глазах, движениях ресниц, которая могла бы доказать, что все слова слизеринца — ложь. Что он не хотел говорить этого, не хотел убивать себя и, уходя, оставлять своего спасителя вместе с остывающими слезами и холодными порывами ветра, заставляя его в одиночестве слушать, как с тихим шуршанием кровь стекает у него из носа и лижет губы. Оставив под глазами синяки. Раскрыв многочисленные свежие порезы, а к поверхности кожи прилила россыпь ран. Все от слов. От слов Драко. «До встречи, Гарри Поттер».       Его холодный голос, казалось, высек ледяным железом эти слова на его сердце. «До встречи, Гарри Поттер». Шёпот гриффиндорца едва всколыхнул воздух вокруг него, когда он повторял эти слова снова и снова, пытаясь поверить им. И не смог.       Спустя некоторое время ему все же удалось подняться с пола и, превозмогая острую боль, покрывшую тёплой оболочкой его очи, подошёл к озябшим перилам, устремив свой взгляд вниз. В который раз за все своё существование он задумался о том, какого это — умирать? Всю свою жизнь он играет со Смертью, увиливая от неё, выскальзывая из её крепкой хватки каждый раз, когда она едва касалась его плеча своими пальцами. И она наверняка была раздражена.       Он не понимал навязчивого желания Малфоя оборвать свою жизнь. Его жизнь. Их отношения. Зачем? Для чего? Гарри всегда думал, что с трудностями, вставшими на пути к заветной, мерцающей слабыми огнями откуда-то издалека счастливой жизни легче справляться вместе. Однако, судя по поведению слизеринца, он думал по-другому. Возможно, он просто привык жить по-другому: в одиночестве и тишине, нарушаемой лишь ровным дыханием и едва слышным шуршанием подушечек пальцев, проводимым по волосам. Привык переживать все в одиночку, каждый раз сглатывая давящий на горло комок неистовых рыданий, подавлять крик, царапающий легкие изнутри, сохраняя на бледном лице спокойствие и высокомерное равнодушие. Что на самом деле творилось в душе Малфоя в тот миг, когда он произнёс эти четыре слова, перевернувшие его и Поттера жизни в момент? Зная Драко, — настоящего Драко, наполненного жизнью и по-детски чистой любви к миру, постоянно отвергаемой людьми, которого слизеринец показал ему за это время, — Гарри мог предположить, что он хотел сказать совершенно другое. Что это была очередная мольба о помощи, которую он скрыл под маской равнодушия в надежде, что Поттер сможет её распознать. Но что, если Гарри просто-напросто придумал то, что Драко нуждается в помощи, лишь бы оставить хоть какую-нибудь нить, связывающую их, и на самом деле Малфою действительно плевать на Поттера и его чувства, и вся их история была лишь его игрой? Что, если вся его жизнь — лишь игра, управляемая каким-нибудь человеком или существом? Что ж, тогда ему достался чертовски ужасный игрок.       Гарри поежился от очередного порыва холодного ветра, принявшего его в свои объятия. Он не знал, сколько прошло времени после того, как Драко оставил его одного, но звезды были настолько яркими, что слепили глаза, поэтому гриффиндорец предположил, что стрелка часов могла перешагнуть цифру три. С трудом оторвав взгляд от верхушек деревьев Запретного леса, освещаемых полной луной, что пролила жидкое серебро на их ветви, заставив их блистать в ярком свете, Гарри подошёл к двери, едва справляясь с дрожащими от слабости ногами. На позолоченной ручке до сих пор остались остывшие следы от тонких пальцев Малфоя.       Сдавленно выдохнув, Гарри положил свои пальцы поверх растянувшихся по металлу, дышавших прохладой светлым отпечаткам его ладони. Сквозь силу заставил свою ладонь, застывшую то ли от холода, то ли от внутренней боли, повернуть позолоченную ручку. Толкнув дверь дрожащим плечом, Поттер нырнул внутрь башни и побежал по лестнице вниз, едва не падая со ступеней, в попытке убежать от этого холода, въевшегося под его кожу вместе с воспоминаниями. Лишь когда его ступня коснулась каменного пола, он прекратил свой безумный бег и остановился, приложив мерзлые ладони к пылающим щекам. Он весь горел — весь, кроме ладоней, что оставались ледяными, будто застывшая вода. Поёжившись, он обхватил тлеющее жаром дрожащее тело руками, зацепившись пальцами ладоней за плечи и направился в башню Гриффиндора.       В его ушах шумело и свистел ветер, заставлявший его голову съежиться от боли, а глаза слегка зажмуриться; оглушённый течением собственной крови в ушах, он не услышал, как об его спину разбивается визгливый, но довольный голос Филча, угрожающий ему тем, что он отправит его к директору за то, что он разгуливает по школе в самый разгар ночи. Однако он застал гриффиндорца недалёко от его гостиной, поэтому пока он доковылял до того места, где в тусклом свете его лампы мелькнула спина Поттера, облачённая в чёрное, его улыбка, напоминающая оскал, спала с его лица, ведь Гарри к этому времени уже поднимался в свою спальню.       И он действительно оказался в кабинете МакГонагалл на следующее утро, которая окинула его покрасневшие глаза и нос, темные тени, залёгшие под глазами и болезненное равнодушие, заполонившее изумрудную радужку тяжелым взглядом и строго — насколько ей это позволяло сожаление и любовь к этому негодному мальчишке — отчитала его, заверив, что в следующий раз она накажет его гораздо большим количеством очков.       С факультета сняли двадцать очков.

***

      Грохот зазвенел в ушах слизеринца, оповещая его, Забини, едва приподнявшего свои брови, так и не оторвав взгляда от книги и, казалось, всё подземелье о том, что дверь в комнату была закрыта. Ему хотелось кричать, царапать глотку изнутри, выплюнуть свои лёгкие и, обессилев, рухнуть на кровать, чувствуя, как его прогнившее насквозь сердце просачивается сквозь рёбра и вытекает наружу, смешиваясь с потоком горячей грусти и боли, что покрыла его щеки, скулы и подбородок, вытеснив собой воздух из комнаты. Подлетев к своей постели, Драко резким рывком выдернул пустые ящики его прикроватной тумбы, отбросив их куда-то в сторону; один попал в стену над кроватью Блейза и разлетелся в щепки, несколько из которых упало на его книгу, прикрыв собой пару строк, что, однако, не помешало слизеринцу продолжить чтение, смахнув деревянные осколки на кровать; второй угодил в шкаф, на дверке которого теперь красовалась огромная вмятина, разошедшаяся глубокими трещинами. Чудовищный грохот заполонил комнату и наверняка был слышен в гостиной, но он так и не смог заглушить дрожащий голос Поттера, шептавший ему на ухо, обжигавший горячим дыханием его мочку: «Ты нужен мне. Ты слишком дорог для меня».       «Я знаю, Гарри. Знаю. Я не могу. Но должен. Должен оставить тебя».       Тяжелое сбившееся дыхание жужжало в его ушах, пока он вытаскивал обитый чёрной кожей чемодан из-под кровати. Ему было мало. Ярость, разлившаяся по его венам, до сих пор бурлила в нем, и пара разбитых ящиков не смогли стать противоядием для неё. Он был чертовски зол. На себя, свои слова, на Поттера и его взгляд, неотрывно следящий за его шагами и ведомой ими прямой спины. Взгляд, шептавший: «Посмотри на меня. Я распластался на полу, умытый потом и слезами. Я доверился тебе. Я сломлен тобой. Я — никто. Из-за тебя. Посмотри, что ты со мной сделал». Изумруд, пропитанный болью, потускневший из-за света луны и открывшегося ему зрелища на то, как человек, ставший ему гораздо большим, чем просто любимый, втаптывает его чувства и достоинство в грязь и плюет сверху. Ничтожество.       Жуткий лязг, сопровождающийся сдавленным рёвом, вырвавшимся из уст Драко, зазвенел в ушах, когда чемодан столкнулся со стеной, рухнув на кровать в паре дюймов от Забини; Драко, казалось, мог почувствовать, как пара стеклянных пузырьков с чернилами разбиваются, и жидкая тьма заливает страницы зачарованного дневника, склеивая некоторые из них между собой, и касается своими многочисленными пальцами его одежды, оставляя на чёрной ткани едва различимые, но липкие пятна.  — Поттер или Скитер? — спокойно вопросил Забини, когда Драко, наконец успокоившись, упал на свою кровать и зарылся дрожащими руками во взъерошенные волосы, которые сегодня были жёстче, чем обычно.  — Он спас меня от чертового прыжка с Астрономической башни, а я его бросил.       Слова порхнули с его губ и пятном плесени расплылись на потолке. Настолько ему было больно и стыдно.       Забини наконец оторвался от своей книги и, отложив её в сторону, окинул вопросительным взглядом друга, едва приподняв левую бровь. Глупо было предполагать, что Блейз не догадался об их отношениях, ведь ничего и никогда не уходит из-под его чутких глаз.  — Прыжок с Астрономической башни?  — Я сам не понимал, что творил, — громкий шёпот заполонил комнату, внезапно погрузившуюся в тяжелую тишину, упавшую на его плечи. — Лучше бы он опоздал…  — Ты идиот, Малфой, — резко отрезал тот, — у каждой проблемы есть решение. У каждой, черт возьми.  — Неужели? — усмехнулся Драко. — Ну скажи мне, умник, что мне сделать с ежедневной болью, безумным сожалением о своей никчемности и ненавистью к самому себе?       Он взорвался. Он не смог сдержать эти слова в себе тогда, и не сможет сдержать и дальше. Он рассказывал Забини буквально про все, начиная с того солнечного дня, когда Поттер впервые ступил в их особняк и улыбнулся Нарциссе; он не упускал ни малейшей детали, вплоть до цвета платья матери, которое было надето на ней в то утро, когда он ступил в камин с высыпающимся из его ладони летучим порохом. Его рука неосознанно взметнулась к груди и сжала кулон с созвездием Дракона из белого золота, что Нарцисса надела на его шею перед тем, как коснуться сына в последний раз; его щека разломилась на две части тяжелой слезой, едва он нащупал холодное стекло.       С каждым словом, соскальзывающим с его уст, внутри него рушились стены. Стены самообладания, холодного высокомерия и равнодушия, которые он выстраивал, наверное, всю свою жизнь. Каждое слово давало трещину не только в этих стенах, но и в его теле: от крика, на который срывался его хриплый голос, он, казалось, пугался сам, нервничая ещё больше, что заставило его коснуться глубокого пореза на своём запястье, вновь плачущего кровавыми слезами, которые мгновенно расплывались темными цветами на серой футболке Поттера.       Поттер.       Черт возьми.       Как же сильно он хотел тогда утереть слёзы, безудержно стекающие с его лица, и коснуться своими губами его уст. Пускай в последний раз. Пускай! Он безумно хотел запомнить вкус его губ, мягко сминаемых его устами. Податливых. Родных. Любимых.       Но он не мог. Иначе он бы растёкся у его ног и, обдуваемый холодным ветром, застыл на его свитере ледяными отпечатками. И никогда не смог уйти. И даже отогнав воспоминания в самый дальний угол своей испачканной души, он был уверен, что однажды они, подобно яду, начнут просачиваться наружу до тех пор, пока не сломают его на мелкие кусочки, оставив вместо Драко Малфоя кучку никому ненужных обломков. Грязных обломков.       «Ну, целуй меня, целуй, Гарри Поттер», — хотелось сказать ему тогда. Но вместо этого он раз и навсегда поставил точку в их отношениях, разбив и его, и себя. И эта точка отбросила их друг от друга, казалось, на разные стороны континента.       Его рассказ резко переломился, и теперь он, взяв лопату, принялся выбрасывать воспоминания из своей головы наружу. Воспоминания о том, как гриффиндорец отбивался от назойливой Скитер, отчаянно пытаясь не пускать её в палату; о том, как Драко проснулся в темной палате, чувствуя тепло его рук, сжимающих его оледеневшую ладонь. Тогда он провёл три дня на жёстком неудобном стуле, косившем в правую сторону, ни разу не пожаловавшись ни на что. Всего лишь грустная улыбка и любящий взгляд, сопровождающиеся словами поддержки.       Мерлин.       Какой же он идиот.       Едва он выбросил из головы с дюжину полотен лопат, наполненных воспоминаниями, на ум ему пришла другая картинка, которая, казалось, передавала не только атмосферу, но и запахи: глубокая ночь, остывшие звезды, пряный аромат слегка подпаленных томатов, прованские травы, витающие в воздухе, морозный запах свежего салата, дурманящий аромат свежеиспеченного хлеба и холодный, но такой же отвратительно-прекрасный кофе. А прекрасным его мог сделать лишь Гарри. На этом, однако, прокручивание пленки воспоминаний не закончилось, и на смену ночи пришло позднее утро, сопровождающееся холодным ветром, едва-тлеющим теплом солнцем и дрожащим пеплом на конце сигары…       Его голос переломился, и Драко, обессилев, упал на кровать, зарывшись ладонями в спутанные волосы в попытке закрыть лицо. Внутри него велась ожесточенная борьба между чувствами и жалкими остатками самообладания, которое вскоре все же дало трещину и обрушилось. Вместе с тем из его глаз хлынул поток разочарования и боли, обрамивший его лицо, просачивающийся сквозь трясущиеся пальцы.       Драко почувствовал, как кровать в паре дюймах от него прогнулась, а простыни едва слышно зашуршали. Он мог слышать сбивчивое дыхание Забини, пытавшегося найти в себе силы просунуть хотя бы руку сквозь трещину, разломившую его равнодушие. И ему это удалось: на плечо слизеринца неуверенно опустилась мягкая ладонь Блейза, пытавшаяся успокоить его.       Мерлин.       Каким же жалким он чувствовал себя в этот момент.       Мерлин.       Как же сильно он себя ненавидит.