Muggle games

— Черт бы побрал эти Вечера факультетов, — фыркнул Рон, расхаживая по спальне мальчиков, нервно сунув ладони в карманы брюк. Шла третья неделя учебы, и февраль неспешно вытеснял январь со страниц календаря. В связи в приближающимися экзаменами, Дамблдор смиловался и сократил количество встреч с другими факультетами до одного раза в неделю. Первый Вечер факультетов, который должен был состояться с когтевранцами в самом начале нового года, по слухам, был просто-напросто забыт всеми. На второй, с пуффендуйцами, Гарри решил не идти; сегодня же настал черёд слизеринцев, которые, впервые за все восемь лет совместного обучения, вдруг решили обсудить с гриффиндорцами то, как следует провести этот вечер так, чтобы всем было по-одинаковому некомфортно. Так думал Гарри, ведь кому, черт возьми, будет комфортно на вечеринке? «Слизеринцы и компромисс? — усмехнулся он тогда, — да ни в жизнь». Однако, гостиную Гриффиндора уже начали наполнять голоса, что могло значить только одно — вечеринка вот-вот начнётся. — Ты идёшь? — взволнованно и с толикой неловкости спросил Рон, покосившись на сидевшего на своей кровати Поттера.       Гарри сидел перед раскрытым учебником по защите от темных искусств, с усилием водя взглядом по строчкам книги «Лицом к лицу с безликим». В который раз он читал одно и то же предложение:

«Оборотни большую часть времени проводят в человеческом обличье (будь то волшебник или магл). Однако раз в месяц они превращаются в свирепых четырёхлапых зверей, жаждущих убийства и лишенных человеческой совести».

      Однако его разум то и дело улетал куда-то вдаль, и он поневоле задумывался о том, что они с Драко могли бы готовиться вместе; о том, как бы они это делали: слизеринец бы наверняка отвлекал его своими прикосновениями или неожиданными поцелуями в шею, долгими изучающими взглядами и смущенными улыбками, сопровождающимися блеском в серебряных глазах и его взглядом «я-ничего-не-делал-отстань». Глаза Гарри надолго замирали на середине предложения до тех пор, пока он не замечал того, что шепчет себе под нос одну и ту же строчку на протяжении десяти минут.       Ничего не ответив, Гарри резко дернул красную штору в сторону, вырвав её из рук Рона и закрывшись от него. Спустя несколько секунд до ушей Поттера донёсся негромкий вздох, а вскоре раздались удаляющиеся несмелые шаги и скрип двери, за которым возник взволнованный голос Гермионы: «А Гарри? Он опять?..»       «Да, Гермиона. Я опять».       После того, как Драко разорвал связующую их нить на Астрономической башне, они практически не виделись — за исключением уроков. То, что Гарри провёл около пяти часов на вершине башни в одном лишь свитере в начале января, конечно, дало свои последствия — его одолела простуда: кашель разрывал его легкие, воспаление царапало его горло, нос и глаза, которые, помимо того, были окружены уже иссиня-черными тенями, покраснели, а тело пылало жаром. Сколько бы Гермиона не упрашивала его сходить к мадам Помфри, он отказывался, из последних сил цепляя на своё лицо улыбку.       В первые пару дней с начала учебного года он решил исправить то, что успел испортить: с озорной улыбкой на лице, из-под слоя простуды сияющего счастьем и энергией, он приходил на уроки, усердно записывая каждое слово профессора, и в Большой зал, где заваливал свою тарелку буквально всем, что было на столе, и с невероятной быстротой, сопровождающейся фальшивым удовольствием, рисовавшимся на его лице, запихивал в себя еду. Спустя некоторое время он нашёл в себе силы помириться с Роном, ведь он был его лучшим другом, и ему его безумно не хватало. Каждый вечер — которых было всего три — он проводил в Общей гостиной, чересчур громко смеясь над каждой шуткой Симуса. Каждый раз он засиживался в гостиной до поздней ночи и, когда все гриффиндорцы, наконец, доделают заданные доклады и, зевая, разбредутся по спальням, Гарри наконец бросал последний взгляд в догорающий огонь и поднимался в комнату, где его ждал настороженный его поведением Рон. Обычно он встречал его встревоженным взглядом, который продолжался до тех пор, пока Гарри не ляпнет какую-нибудь глупость и заведёт оживленный разговор о запрете Дамблдора покидать замок и играть в квиддич, или о чересчур раздраженном Снейпе, или об язвительных высказываниях одного из слизеринцев, — едва их разговор касался этой темы, рыжеволосый неловко замолкал, не желая тревожить эту тему, — продолжавшийся до тех пор, пока проснувшийся Дин не шикнет на них и они наконец замолчат. Однако в отличие от Рона, который засыпал буквально тут же, Гарри поднимался с кровати и садился на каменный подоконник, окунаясь в ставший привычным ему холод.       В такие ночи, следовавшие друг за другом без перерыва, Поттер смотрел в окно, наблюдая за совами, кружившими над освещёнными луной деревьями Запретного леса. Его голова была пуста; ни одна мысль не смела нарушить тишину, разрываемую лишь негромким сопением соседей гриффиндорца. Каждую ночь он встречал рассвет, и только лишь когда его измученного лица касался первый розоватый луч света, он наконец сдавался одолевшей его усталости и ложился в постель. И одни и те же слова звучали в его голове:

«Мерлин, как я докатится до того, что каждый день обманываю своих лучших друзей и все мои эмоции — ложь?» 

      Он был сломлен и опустошён изнутри. Поэтому, по истечении трёх дней, во время которых он был невероятно счастлив и жизнерадостен в глазах окружавших его людей, блеск в его глазах сник так же резко, как и появился. Его силы, казалось, окончательно покинули его тело, и он устал даже жить; каждое утро он с трудом вставал с постели и, натягивая на себя школьную мантию, не оставлял тщетных попыток на то, чтобы вместе с ней натянуть на изнурённое лицо улыбку, которая была настолько фальшивой, что стала омерзительной ему самому. Однако совсем скоро он перестал понимать, в чем смысл его бессчетных попыток доказать всему Хогвартсу — Гермионе, Рону и Драко в частности — что он счастлив. Его друзья, наверняка, уже догадались, что с Гарри далеко не все в порядке, а Малфою, судя по всему, было глубоко наплевать на него.       Ну конечно.       Это же Малфой.       Это был лишь вопрос времени — когда Гермионе и Рону станет невыносимо видеть Гарри в настолько подавленном состоянии, что они, наконец, вытянут из него всю затоптанную вглубь его израненной души боль с силой, и его превратное счастье разобьется на мелкие кусочки, обнажив старые, но до сих пор кровоточащие порезы на его лице, так и не зажившие после слов Драко.       Однако проходила одна неделя за другой, Гарри все больше и больше отдалялся от друзей, замыкаясь в себе, но они так и не решались расспросить его о том, что происходит в его душе.       А его душа была абсолютно опустошена; из неё, казалось, утекла вся радость до последней капли, ведь её вытеснила необоснованная тревога, отравляющая его кровь и настолько изматывающая гриффиндорца, что под конец дня он был выжат, словно лимон. Однако сон не помогал ему восстановить его силы, и после каждого сна — пускай и двухчасового — он чувствовал себя ещё хуже, чем до того, как сомкнуть веки. Кошмары чередовались со снами, в которых, будто пленка кинематографа, прокручивались счастливые моменты его с Драко жизни, которая стала такой далекой, что казалось, будто Поттер все это придумал.       Драко.       С его уходом его стало ещё больше в жизни гриффиндорца.       Гарри пытался прятать темные тени под глазами и исхудавшее лицо — еда перестала привлекать его точно так же, как и сон, и он мог зайти в Большой зал максимум один раз в день, выпив тыквенный сок, изредка чередуя его с горячим какао — за учебниками, отмахиваясь от друзей и оправдывая своё поведение подготовкой к приближающимся экзаменам, однако за все то время, что он провёл за книгами, он не выучил буквально ничего. Все его мысли постоянно улетали куда-то, и он бессмысленно листал страницу за страницей, точно так же как и сейчас, сидя на своей кровати в одиночестве.       На вторую неделю учебы его недосып сыграл с ним плохую шутку. На уроке прорицания, где они в очередной раз гадали по хрустальным шарам в бесконечных попытках увидеть в них отражения будущих событий, прочитать значения мелькнувших в них тенях и истолковать явившиеся в них образы, Гарри уснул. Ароматический дым всегда действовал на него усыпляюще, одурманившая его сознание, а туманные речи профессора Трелони о предсказании судьбы и подавно никогда не увлекали.  — Гарри! — позвал его негромкий голос Рона, прозвучавший где-то над его ухом.  — Что?       Оторвавшись от стола и с трудом фокусируя взгляд на окружавших его предметах и людях, он обнаружил, что на него смотрел весь класс, а некоторые слизеринцы — это был очередной совмещённый урок — хихикают, злобно поглядывая в его сторону.  — Я только что говорила, мой дорогой, — профессор была явно оскорблена тем, что он ее не слушал, — что образы, являющиеся в твоём шаре, несомненно, знаменуют то, что… — Трелони резко оборвалась на полуслове, и её глаза, глядящие прямиком в его шар, безумно расширились, а тонкие руки, что она приблизила к лицу, затряслись.  — Что там на этот раз? — раздраженно выдохнул Гарри, устремив до сих пор сонный взор изумрудных глаз в хрустальный шар. Однако, как сильно бы он не всматривался в него, все, что он мог заметить — блуждающие внутри него светлые блики и переломленные лучи света.  — Это… Это же… — глотая воздух, начала профессор. — Мальчик мой, неужели ты не видишь?.. — она медленно приблизилась к столу и взяла шар в руки. — Череп… Змея… Дорогой мой, это Чёрная метка… — дрожащим голосом прошептала она.  — Да неужели? — раздраженно буркнул Гарри. — И кто на этот раз собирается меня убить? Приспешники Волан-де-Морта?       Услышав имя Темного лорда, несколько человек из класса охнули. Несмотря на победу над черным магом, некоторые до сих пор боялись произносить его имя, будто оно сможет вернуть его к жизни.  — Мальчик мой, — прошептала Трелони, обратив на гриффиндорца предупреждающий взгляд, полный страха и жалости. Ее губы дрожали, а в глазах, казалось, закипали слёзы.  — Что ж, пускай. Мне плевать. — Поттер захлопнул огромный учебник по предсказаниям и запихнул его в портфель, который мгновенно стал тяжелее, казалось, на тонну. — Как увидите их, скажите, где меня найти. Уверен, что ваше третье око вам подскажет, где я.       Резко поднявшись из-за стола и надев портфель на спину, гриффиндорец направился к узкому лазу в полу, прикрытому какой-то деревяшкой. Приподняв её, он зацепился за веревочную лестницу и спрыгнул вниз, сопровождаемый тишиной и взглядами, преследующими его спину, будто прожекторы.       Тогда он впервые за три недели он уснул, видя перед собой одну лишь темноту. Ни кошмаров, ни счастья, ни Малфоя… Однако Рон, заставший его в спальне после уроков — после прорицания Гарри направился в гостиную, надеясь на то, что ему удастся вновь нормально поспать, решив, что на оставшиеся уроки он не пойдёт — рассказал ему, что на секунду он смог увидеть испуг на лице Драко. С тех пор его мучил вопрос — чего же так испугался Малфой, что не смог удержать на своём лице равнодушие? Упоминания Чёрной метки, Волан-де-Морта, приспешников, смерти или же реакции Гарри? Кажется, он никогда не узнает.       Его мысли прервал негромкий стук в дверь. Негромко фыркнув, Гарри вновь попытался сосредоточиться на учебнике, в очередной раз начав вчитываться в текст, нахмурившись. «Кого бы там не принесло, пускай идут к черту», — подумалось ему.  — Гарри? Ты здесь? — послышался знакомый женский голос, едва отворилась дверь.       Распахнув глаза, гриффиндорец резко отдернул темную штору, закрывающую его от внешнего мира, и его взгляд встретился с ярко-карими глазами, чья обладательница решительно прошла к его кровати, мягко улыбнувшись.  — Я подумала, что ты мог проголодаться, — пожала она плечами, протягивая ему горку сэндвичей, обёрнутых в салфетку. — Давно не видела тебя в Большом зале.  — Спасибо, Джинни, — оторопело выпалил Поттер, принимая еду из её рук. Вот уж её он ожидал увидеть меньше всего. С тех пор, как они расстались в начале учебного года, они толком не общались. Откусив небольшой кусок хлеба, он горько усмехнулся. — Неужели Рон попросил тебя присмотреть за мной?  — Нет, — фыркнула она, — ты думаешь, я волнуюсь за тебя меньше, чем он?  — Я… Я не знаю, — запнулся он, — я думал, что ты до сих пор держишь на меня обиду.  — За что? — усмехнулась Джинни, блеснув веснушками. — За то, что ты нашёл в себе смелость быть тем, кем ты являешься на самом деле?       Гарри устремил на девушку взгляд, полный немого страха и непонимания.  — Откуда ты знаешь? — только и смог вымолвить он спустя несколько секунд.  — Я прочитала письмо, которое ты прислал Гермионе, — младшая Уизли виновато опустила глаза. — Прости за это.  — Мне стоило догадаться, что оно попадёт не только в руки Гермионы, — фыркнул он. — Это мне стоит извиниться за то, что так поступил с тобой.  — Это уже в прошлом, — отмахнулась Джинни. Задержав взгляд на его осунувшемся лице, она нахмурилась. — Выглядишь паршиво.  — Я знаю, — усмехнулся тот в ответ, глядя на нетронутую горку сэндвичей.  — Ты в порядке?       Три слова. Такие банальные. Надоевшие. Звучавшие из уст друзей по несколько раз на дню. Гарри, казалось, недооценивал всю силу этой фразы, ведь едва голос Джинни коснулся его ушей, что-то внутри него обрушилось, и у него едва получилось сдержать рвавшиеся наружу откровения.  — Нет, — выдавил он спустя несколько секунд молчания.  — Гарри, я пойму, если ты не захочешь рассказывать причины твоего плохого самочувствия, но просто знай, что я всегда смогу выслушать, — девушка осторожно положила ладонь на его плечо, мягко улыбнувшись. Спустя несколько секунд молчания, в которые Гарри пытался разобраться с бушующими внутри него демонами, подбивающими его на то, чтобы вывалить на девушку все волнующие его сознание воспоминания, Джинни поднялась с кровати и бесшумно направилась к двери.  — Джинни, — неожиданно для самого себя окликнул девушку гриффиндорец. Он знал, что если он раскроет рот и ему удастся что-то сказать, то не сможет остановить поток слов, который бы наверняка обрушился на тишину, заполонившую комнату. И тем не менее, он это сделал.       Младшая Уизли медленно подошла к кровати, на которой сидел Гарри, опустив голову. Его волосы были взъерошены больше, чем обычно, и виной тому было бессчетное количество раз, в которые он запускал пальцы в темные волосы.  — Я любил его. До сих пор, кажется, люблю. Не думаю, что эти чувства хоть когда-нибудь угаснут, несмотря на всю ту боль, что он мне причинил и продолжает причинять. Я просто молча принимаю все его удары, каждый раз надеясь на то, что когда он в очередной раз уйдёт, то обернётся и увидит, что его слова делают со мной. Остановится.       Слова безумным потоком лились из него, как бы сильно он не пытался остановиться. Три недели, проведённые в абсолютном одиночестве, сопровождаемые вечным самокопанием, безумным чувством вины и ненавистью к себе, дали о себе знать — чувства и эмоции переполнили его, и он чувствовал, что ещё несколько дней и он и вправду умрет. Не справится.  — Любил? — негромко переспросила Джинни, едва он замолчал.  — Он… оставил меня, — выдавил из себя Гарри.  — Малфой просто идиот, раз позволил тебе уйти, — усмехнулась она, вновь усаживаясь на постель рядом с ним.       Идиот же, тем временем находящийся в нескольких ярдах от него, начал раздражать половину гриффиндорцев ещё больше, чем раздражал до этого. Вообще, он не планировал идти на эту супер-отстойную вечеринку на очередном из Вечеров факультетов, однако Забини каким-то образом удалось выманить его из комнаты. Возможно, его подстрекало желание увидеть Поттера, ведь за три недели они виделись всего лишь пару раз, и то на уроках.       Зачарованный дневник, который он хранил под подушкой все это время, — то ли от страха, что он может быть обнаружен, то ли от того, что ночью, когда Блейз засыпал, ему было неохото ворошить вещи в чемодане, а сунуть руку под подушку было быстро и бесшумно, — молчал. Сколько бы он его не открывал, не перелистывал в надежде увидеть новую запись, хоть слово, закорючку или кляксу — хоть что-нибудь, что могло бы указать ему на то, что Поттер все же отрывает дневник, как и он, в попытках найти в себе силы написать одно простое «привет».       После того, как Драко взорвался и рассказал Забини буквально все, ему показалось, будто они на толику, но стали ближе; Блейз будто бы проникся пониманием и сожалением к нему. С тех пор он смог снимать маску равнодушия и спокойствия, постоянно водруженную на его лицо, хотя бы перед лучшим другом, ведь он все знал. Все взгляды, сопровождающие Драко всюду, где бы он не появился, тут же пресекались надменно вздернутым подбородком и высокомерным взглядом обоих слизеринцев, и вскоре студенты вновь позабыли как о Малфое, так и о Поттере. До тех пор, пока он не устроил шоу на уроке прорицания.       Драко не особо любил этот предмет, но сам не понимал, почему он до сих пор не перестал его посещать. Вполуха слушая очередное предзнаменование смерти, слетевшее с губ Трелони и бабочкой приземлившееся прямиком на опущенную голову дремавшего Поттера, он вглядывался в хрустальный шар, задумавшись о том, возможно ли увидеть в нем хоть что-то, помимо хаотичных бликов. Спустя несколько минут ему даже показалось, будто он и вправду заметил какую-то тень, однако она тут же пропала, ведь Драко отвлёкся на лепетавшую что-то невразумительное Трелони и раздражённого Поттера, с громким хлопком закрывающего книгу по прорицаниям.       «И кто на этот раз собирается меня убить? Приспешники Волан-де-Морта? Что ж, пускай. Мне плевать. Как увидите их, скажите, где меня найти».       Поначалу Драко овладел страх. «Что он такое говорит?» — подумалось ему. Поттер, Гарри Поттер, тот, что спас его самого от падения с Астрономической башни, так легкомысленно рассуждает о собственной смерти, будто его жизнь не была полна опасных моментов, в которых он каждый раз оказывался на волосок от смерти. Однако его голос, движения рук, черты лица будто были другими — весь Поттер был другим. Осунувшийся, заметно побледневший, с вечно взъерошенными волосами, которые он даже не пытался как-то причесать, с равнодушием в глазах и без того озорного блеска в изумрудных радужках. Вина тонкой иглой проткнула его сердце, введя её, словно жидкость, вовнутрь. Это была определенно его вина. Как же иначе?       Однако самое поразительное изменение, что заметил Драко — это темные тени, что пролегли под его глазами. Видимо, не только Малфой мучается от бессонных ночей. Интересно, а снятся ли Поттеру кошмары, так же, как и ему? Казалось, что ещё пара ночей с подобными снами, и Драко точно сойдёт с ума.       Каждую ночь, едва он смыкал глаза, он видел один и тот же сюжет, отличавшийся лишь тем, что происходило в середине сна.       Каждый раз он оказывался перед массивными дверьми Малфой-мэнора, держа в руке дрожащую ладонь стоящего рядом Гарри. Затем шли счастливые объятия с Нарциссой, неловкая улыбка на губах гриффиндорца, наполненный смехом обед… Однако затем, вместо того, чтобы пойти на крышу, Поттер, лукаво ухмыляясь, притягивал его к себе сразу же, как только Нарцисса скрывалась на втором этаже. Опьяненные страстью, они, смеясь, забирались на четвертый этаж и, не глядя, Гарри нащупывал ручку какой-то двери, и они заваливались вовнутрь, не отрывая горячих уст друг от друга. Войдя внутрь, Драко прижал Поттера к стене, напоминая ему, кто в их паре ведет, однако гриффиндорцу, казалось, было все равно. Однако спустя несколько мгновений Гарри все же остановился, глядя куда-то поверх его плеча. Обернувшись, Драко наткнулся на взгляд матери, сидящей на кровати; оглядевшись, он с ужасом понял, что они забрели в её с Люциусом спальню. Поттер, отстранившись от него, вновь нацепил на своё лицо неловкую улыбку и подошёл к Нарциссе, забавно лепеча извинения себе под нос, так что комната заполнилась смехом как и Драко, так и Нарциссы. Однако в ту же секунду он резким движением достал волшебную палочку из кармана своих брюк и, направив её на дверь, захлопнул её заклинанием. Вздрогнув, Драко обернулся на закрытую дверь, и в следующий момент, не успел он спросить «Гарри, что ты делаешь?», он обернулся и опешил: вместо Гарри посреди комнаты стоит Люциус, оперевшись на высокую трость из темного дерева. Усмешка искривила его рот, а светлые волосы, разбросанные по плечам, едва колыхнулись, когда он обернулся к Нарциссе с выставленной перед собой волшебной палочкой.       Каждый раз он просыпался, ослеплённый зеленой вспышкой одного из непростительных заклятий; чаще всего, помимо тяготимого душу чувства тоски и невыносимой вины, он чувствовал жар: его пах пылал.       И каждый раз Нарцисса умирала по разному: то она решила вместе с ними посмотреть на звездное небо и, запнувшись обо что-то, упала с крыши с пронзительным криком, завершившимся оглушительным шлепком; то за завтраком, выпивая очередную чашку кофе, она вдруг заходилась в кашле, после которого падала навзничь — кофе, вероятно, был отравлен; то Мальсибер, проникнувший в особняк, убивал Нарциссу, а Гарри и Драко, вновь охваченные страстью, но на этот раз на крыше мэнора, не слышали её криков…  — Мерлин, Малфой, ты можешь затушить эту дрянь? — голос Грейнджер вытащил его из воспоминаний.       Оглянувшись, он обнаружил, что на него таращатся с десяток гриффиндорцев, и их взгляд метался от его задумчивого лица к его ладони, между пальцев которой была зажата тлеющая сигарета, учтиво одолженная у Паркинсон. Трубочка дрожащего пепла угрожающе свисала над чёрным пиджаком его костюма; пара пылинок все же отделились от неё и, плавно описав круг в воздухе, приземлились на ткань. Раздраженно закатив глаза, Драко затушил окурок об стоящий неподалёку стол, размазав пепел по его поверхности. Сигаретный дым и вправду заполонил тесную гостиную, не оставив в ней и толики свежего воздуха.       Был, судя по всему, самый разгар вечеринки: огонь весело потрескивал в камине, музыка била по ушам, количество алкоголя, расставленного на столах, потихоньку уменьшалось. Поджав губы, Грейнджер взглянула на оставленный им след от затушенной сигареты, которая осталась валяться неподалёку. Хмыкнув, она взяла пару бутылок сливочного пива со стола и направилась в другой конец комнаты, где её, судя по всему, ждал Уизли. Или Поттер.       Черт с ним.       Поднявшись с красного кресла, стоявшего около камина, Драко подошёл к столу, подняв с него одну бутыль, что до него брала Грейнджер.  — Самая отстойная вечеринка в моей жизни, — послышалось откуда-то сбоку. Обернувшись, Драко заметил рядом с собой Асторию Гринграсс.  — Тебя, по сути, и не должно быть здесь, — усмехнулся Малфой. Он помнил, что Астория была на два года младше него, и поскольку Дамблдор ввёл Вечера факультетов только для старших курсов, у него возник вопрос — что младшая Гринграсс вообще забыла в этой гостиной?  — Да, но Дафна притащила меня с собой, а сама развлекается с Забини, — фыркнув, девушка указала на свою старшую сестру, танцующую с ухмыляющимся Блейзом. Взяв со стола один из стаканов с огневиски, Астория отошла от него, направившись куда-то в центр толпы. Слизеринец задумчиво проследил взглядом за удаляющейся Гринграсс, подумав о том, что он мог бы уйти отсюда прямо сейчас. Однако не успел Драко отойти от стола, как до его ушей донёсся другой голос.  — Эй, Малфой! Где твой любовничек? — перекрикивая музыку, окликнул его Нотт. Раздраженно сжав стеклянную бутыль, зажатую в его ладони, Драко медленно повернулся.  — Я не хочу с тобой ссориться, Нотт. Ты пьян. — холодно проговорил он.  — Неужели? — не унимался тот. — А как же фирменная фраза «Мой отец узнает об этом»? — Теодор скривился, передразнив Малфоя. — Ой, точно, — хихикнул он, — Люций же сгнил в Азкабане. А без него ты никто.  — Будь добр, захлопнись. Не зли меня.  — Неужели общение с Поттером сделало тебя настолько мягкотелым, что ты даже сказать ничего в ответ не можешь? Или ты всегда был таким? — притворно нахмурился он, будто вспоминая что-то.  — Нотт, закрой свою пасть, — вмешался Забини.  — Кстати, Малфой, а где, все-таки, твой дружок? А то король есть, а королевы нигде не видать.       Драко показалось, что в гостиной стало тише; музыка, однако, и вправду заиграла более приглушенно, и разговоры, тут и там наполнившие гостиную, стихли, обратив своё внимание на начинающуюся перепалку.  — Заткнись, Нотт! — вмешался Уизли, неожиданно оказавшись справа от Теодора.  — О-о, Уизел, — протянул тот. — а я уж тебя и не заметил… Погоди, — он нахмурился, прищурившись. — неужели с тобой он тоже спал?  — Ещё одно слово в адрес Гарри, и я обещаю, что твоя омерзительная физиономия столкнётся с этим красным ковром.  — Рон, он того не стоит, — негромко шепнула Грейнджер, схватившись за его плечо.  — Не вмешивайся, гриффиндорская шлюха, — выплюнул Теодор.  — Ты ответишь за эти слова! — вскипел рыжеволосый.  — А ты попробуй, — хихикнул слизеринец, — давай, защити честь поганой грязнокровки. Вы же, Уизли, так любите подбирать брошенный мусор…       Уизли, было, ринулся к высокому худому юноше, что был пьян настолько, что явно не понимал, что говорит, однако Грейнджер опередила его. Громкий шлепок, казалось, окончательно поставил точку в сегодняшней вечеринке — музыка смолка одновременно с голосами и шепотками. Размахнувшись, она изо всех сил ударила Нотта по щеке. Он покачнулся, едва сумев устоять на ногах.  — Спасибо, но поганая грязнокровка способна сама защитить свою честь, — отчеканила она.       Краем глаза Малфой уловил движение, слишком резкое для замерившей гостиной; студенты в ней, казалось, затаили дыхание в ожидании ответной реакции не только Нотта, но и остальных слизеринцев, а у некоторых гриффиндорцев в глазах он заметил готовность прийти на помощь Золотой троице в любую секунду. Одна лишь Грейнджер, развернувшись на каблуках, направилась к опешившему Уизли. Обернувшись, Драко встретился глазами с тем, кого бездумно любил до сих пор, несмотря на ненависть, что — он был уверен — он зародил в его душе.       Не сумев сдержаться, он краем рта улыбнулся.       Привет, Гарри Поттер.