Давай поженимся!

Джим и не надеялся, что все наладится само собой. Если он что-то и усвоил в этой жизни, так то, что подобные ситуации весьма сложно исправить. С другой стороны он и представить не мог, что все будет настолько плохо. Он старался дать Боунсу время, чтобы тот все обдумал. Он знал, что это необходимо. Но прошло три дня, а Джим ни разу не видел Боунса, хотя они жили и работали на одном корабле, и это было невыносимо. Работа отвлекала лишь отчасти. Крейсер Андорианской Имперской гвардии подошел к ним, чтобы принять на борт оставшихся членов экипажа грузового судна и перевозимый дилитий. Вернувшись в каюту после двойной смены в первый день после их с Боунсом ссоры, Джим увидел, что она пуста. Ну, не совсем пуста. Но одного взгляда было достаточно, чтобы заметить, что Боунс возвращался сюда и забрал свои вещи. Стол Боунса был пуст, из шкафа пропала большая часть его одежды, опустели полочки в ванной. На краю пустого стола лежало, без сомнения специально оставленное, обручальное кольцо. Их совместные фотографии остались висеть на стене, а вот голограммы с Джо Маккой забрал. Выглядело так, будто Боунс пришел с двумя дорожными сумками и поспешно собрал самые важные вещи. Даже с оставшейся частью вещей, комната казалась пустой, как будто из нее исчезло что-то жизненно важное. И сама эта мысль скребла кошками на душе. Что-то важное исчезло из жизни Джима. Боунс исчез. И как бы часто Джим ни напоминал себе, что Боунс имеет полное право злиться, что он выслушает Джима, позволив все объяснить чуть позже, этого было недостаточно. Правда была в том, что с момента их знакомства в шаттле в Айове, Джим не проводил без Боунса больше двух-трех дней (не считая сессии и учебных миссий). И уж тем более, они никогда не избегали друг друга после ссоры. И конечно, не после того, как Джим понял, как все могло бы быть, захоти Боунс большего. Он ведь сам поцеловал Джима. Боунс первым поцеловал его, а не наоборот. И пусть это во многом произошло из-за лжи, в которую Джим впутал их обоих, это казалось настоящим. Каюта стала казаться чужой, кровать — неудобной, во многом из-за матраса, ведь как иначе объяснить то, что Джим постоянно перекатывался на ту сторону, что раньше занимал Маккой и утыкался носом в его подушку. Джим не мог нормально спать, отвлекаться на работу становилось все сложнее. Он не мог ничего с собой поделать и думал о Боунсе примерно постоянно, и если это не было знаком того, что он безнадежно все проебал, то Джим просто не знал что еще это было. Если бы кто-то спросил его раньше возможно ли, чтобы капитан и начмед в течение нескольких дней не пересекались друг с другом, он бы ответил, что нет. Но на самом деле это было возможно, даже проще простого для Маккоя. Джим старался держаться на расстоянии и не искать встречи. Но все же, несколько раз заходил медотсек и ни разу не видел Маккоя. В первом случае дверь в его кабинет была закрыта, а стекло поляризовано, чтобы скрыть происходящее от посторонних глаз, а в два последующих световой сигнал лаборатории мигал красным, показывая, что кто-то проводил тесты в стерильном отсеке. Джим начал подозревать, что Боунс будет избегать его так долго как захочет. Разве что, Джим не получит серьезную травму, и его не приволокут для оказания медицинской помощи. Конечно, команда заметила. Слух о том, что к Маккою вернулась память, быстро распространился, и сложно было не заметить, что капитан и начмед больше не разговаривают друг с другом. Их привыкли видеть вместе за обедом, на мостике или просто в коридорах в свободное время. Конечно, экипаж заметил, что что-то не так. Но никто не посмел сказать об этом. Во всяком случае, вслух и лично Джиму. Он даже был рад, что никто не стал расспрашивать его, что случилось. Он не знал, как объяснить случившееся, не затронув личное. То, что касалось только его и Боунса. Тот факт, что медицинская служба была весьма сплоченной, нисколько не помогал в сложившейся ситуации. Даже если бы Джим спросил кого-то из медперсонала о самочувствии Макккоя, ему бы не сказали, встав горой за своего начальника. А приказывать и пользоваться служебным положением было неправильно. Даже М’Бенга не мог ему помочь. Как лечащий врач Маккоя, он во многом был связан этикой по отношению к пациенту. Но Джим узнал, что Боунс смог восстановить большую часть своих воспоминаний с тех пор, как он видел его в последний раз. Мозг Маккоя постепенно заполнял пробелы, иногда он замечал, что вспомнил что-то новое, внезапно узнавая кого-то из команды, или когда что-то из увиденного на борту, напоминало ему о прошлом. Но Боунс продолжал отказываться разговаривать или даже увидеться с ним. Сейчас Джим был бы рад даже крику и ссоре. В первый день после случившегося, он сказал себе, что Маккою нужно время. На второй день стало сложнее, но он понимал, что серьезно накосячил и Боунсу нужно многое обдумать. К третьему дню время еле ползло, минуты казались часами, а Джим поймал себя на том, что высматривает Маккоя в коридорах, в столовой и вообще при каждом удобном случае. Каждый раз, видя синюю форменку, он замирал на долю секунды, надеясь, что это Боунс. К четвертому Дню Джим решил, что с него хватит. Он знал, что может все окончательно испортить, но не мог больше ждать. Желание увидеть Боунса превратилось в почти физическую потребность. В одну из тех, что находятся в основании пирамиды Маслоу. Маккой мог отказаться говорить, мог накричать на Джима, требуя оставить его в покое. Он мог даже его ударить, черт возьми. Джим не стал бы уворачиваться. Но не собирался позволять Боунсу и дальше прятаться в своей стерильной лаборатории или делать вид, будто Джима нет на борту. Он готов был встретиться с Боунсом в любом его состоянии: злом, разочарованном, обиженном. Джим нашел бы способ справиться с этим. Все лучше, чем бесконечные прятки и игнорирование. Джим надеялся поймать Маккоя в его каюте после смены. И немного удивился, когда компьютер сообщил о местонахождении Лейтенанта-коммандера Маккоя на смотровой площадке верхней палубы. Сердце колотилось о ребра, пока он шел по коридору. Джим колебался всего секунду, стоя у закрытой двери. Он снова вел себя эгоистично, решив отыскать Боунса, не выдержав того, как Маккой его избегает. Так же эгоистично, как когда позволил Боунсу поцеловать его, а потом поцеловал в ответ. Потакание собственным желанием из раза в раз ухудшало ситуацию. Что если в этот раз он испортит все окончательно? Но ведь Маккой уже вычеркнул его из своей жизни, и вряд ли что-то могло быть хуже. Джим должен был хотя бы попытаться объяснить, что произошло, из-за чего он был вынужден лгать. Глубоко вздохнув, Джим активировал панель открывания двери. Смотровая площадка верхней палубы была самой маленькой на корабле. А Боунс все еще терпеть не мог открытый космос, даже спустя столько лет службы. Так что Джим был весьма удивлен, подобным выбором. Но зайдя в помещение, он обнаружил, что оба смотровых иллюминатора поляризованы, а свет приглушен. Здесь было темно, и казалось, что никого нет. Только когда глаза Джима привыкли к полумраку, он заметил Боунса сидевшего на одной из скамеек у стены, отвернувшимся от иллюминаторов. Боунс держал в руках падд, и экран мягко светился в почти полной темноте комнаты. Он не поднял голову, а после звука открывшейся двери плечи напряглись сильнее. Джим медленно подошел к Маккою, слыша громкое эхо своих шагов. — Свали отсюда, — прорычал Боунс, не оборачиваясь. Большинство экипажа, услышав подобное, немедленно сбежало бы, но Джим упрямо подошел ближе. Боже, как сильно он соскучился по Боунсу, даже по его ворчанию. — Как только так сразу, — ответил Джим, и Маккой заметно вздрогнул, кажется, даже забыл, как дышать. — Как только скажу то, что хотел. Я думаю, тебе нужно это услышать. — Джим, чтобы это ни было, я не хочу… — Они не пускали меня к тебе, — прервал его Кирк. — Нибилианцы, после крушения шаттла. Они не пускали никого, кто не был родственником. И я… я не подумал. Но я не знал, что ты очнешься с амнезией, что тебе придется поверить в то, что мы женаты. И не мог сказать тебе правду. Ты уже был сбит с толку, не понимая, что происходит, ты поверил в этот брак, и я не мог забрать у тебя единственную опору среди отсутствующих воспоминаний. Джим стоял в шаге или двух от Боунса, все еще недостаточно близко, но мог видеть его лицо в полумраке комнаты. Маккой прищурил глаза и сжал губы в тонкую линию. Джим понятия не имел, как расшифровать это выражение. — Да, я лгал тебе. Я пытался избежать этого, я действительно не хотел… но продолжая притворяться, что мы женаты, я не мог не соврать о некоторых вещах. Это… это меня не оправдывает, знаю. Я не должен был лгать тебе. Но… Я хочу, чтобы ты знал, что не все из этого было ложью. Факты — да. Дата нашей свадьбы, обручальные кольца, общая каюта –это было ложью. Сердце Джима колотилось как бешеное, а ладони вспотели. Он понятия не имел, почему так разволновался. Но продолжил: — Но было и кое-что еще. Все что я рассказывал о нас, наших отношениях, о том, что… о том, что я чувствую, было правдой. Я лгал о деталях, касающихся фактов, но не о том, что было по-настоящему личным. Я знаю, что ты не хочешь меня слушать, но для меня очень важно, чтобы ты понял, что я не хотел причинить тебе боль. Я хотел помочь, но это вышло из-под контроля. И все это только моя вина, я признаю это, могу только представить как сильно это ранило тебя, но… но ты нужен мне, Боунс. Ты единственный человек, без которого я не могу жить, и мне нужно, чтобы ты понял, почему все произошло так, как произошло. Джим не знал, что еще сказать. Он не привык говорить о чувствах. Может быть, потому что до этого они никогда не имели особо значения. Плечи Боунса слегка вздрогнули, и Джим мог видеть, как он качает головой, словно отказываясь принять услышанное. — Джим… Это прозвучало так надломлено, что оборвало что-то внутри Джима, вызывая какое-то новое неизвестное, хорошо запрятанное чувство. — Мне нравилось, — снова прервал он Боунса, боясь, что тот потребует уйти. — Мне нравилось быть с тобой в браке. Я знаю, это несправедливо, обрушить все это на тебя, но это правда. Мне нравилось твое присутствие в моей жизни в подобной роли. Очень. Это… все это — засыпать вместе с тобой в одной кровати и просыпаться перед сменой. Быть рядом с тобой. Не как друг, как кто-то более близкий. И это не значит, что я больше не хочу быть твоим другом. Конечно, хочу. Но мне нужно, чтобы ты понял, что эти чувства были настоящими. Я просто не осознавал их прежде. Джим все еще помнил, что чувствовал, когда Боунс поцеловал его, как он не хотел, чтобы это заканчивалось, как все эти годы он не замечал, что все, что когда-либо хотел, было прямо у него перед носом. Нельзя было забрать что-либо из сказанного, но Джим и не стал бы. Боунс не смотрел на него, вместо этого уставившись в поляризованный иллюминатор. Джим сделал все что мог, и оставалось только надеяться, что каким-то чудом (которого он не заслуживал), Боунс сможет его простить. В затянувшейся тишине, Джим достал из кармана обручальное кольцо Боунса. Он носил его с собой с тех пор, как нашел на краю стола, упрямо не желая избавиться от него. А затем стянул с пальца собственное, чуть прокрутив его, когда кольцо с усилием прошло через сустав. Рука казалась странно легкой и пустой без его веса. — Я хочу, чтобы они остались у тебя. Знаю, что для тебя все происходящее было ложью, но для меня они много значат. Вернее, не они, а то, что они обозначали. Это правда. Джим потянулся к свободной руке Маккоя, той, что не держала падд, и вложил кольца в раскрытую ладонь. Сжав пальцы Боунса на теплом металле, Джим надеялся, что тот поймет, что это не только про кольца. Он отдал Маккою не только кольца, он отдал свое сердце. И Боунсу было решать, что с этим делать. Джим глубоко вздохнул, а затем развернулся и вышел, не сказав больше ни слова.