Будет ещё хуже

      Той ночью холодный ветер резво гонял по дорогам опавшие листья. Асагири недавно исполнилось двадцать; жизнь била ключом. Он не жалел себя, и это давало плоды — его имя больше не ассоциировалось с безвкусными журнальчиками и астрологическими бреднями. Он успешно защитил степень по психологии, начал практику. Тем не менее, основной доход менталисту приносили ТВ-шоу и живые выступления. Они же требовали сложной работы — постоянного взаимодействия с важными людьми, частых выходов в общество.              В клубе стояла тяжёлая духота. То и дело вспыхивали в темноте режущие взгляд прожекторы, выхватывали на секунду толпу танцующих тел и угасали.         Заведение не было основным бизнесом владельца, потому в нем на многое закрывали глаза. Ген готов был биться об заклад — только этот аспект принес невзрачному, безвкусному клубу репутацию «элитного». И только из-за этой репутации Асагири терял в нём который вечер.               Харизма помогала Гену очаровывать людей и быть с каждым первым на короткой ноге. Так, через два рукопожатия и три шота, список друзей менталиста пополнился наконец хозяином клуба — директором известной киностудии. Крупный и суетливый мужчина средних лет оказался совершенно очарован «юным талантом». С его легкой руки менеджеры уехали составлять договор о сотрудничестве прямо в половину первого ночи.              Эта сделка в глазах менталиста окупила неимоверно трудный вечер. Он прекратил всякие активные разговоры, прилежно отсидел положенное приличием время и легко вырвался из тяжелой духоты клуба.       На воздухе стало легче. Ген накинул на плечи алый пиджак и покачал головой, разминая шею. Время вернулось в прежний ритм: оно больше не застывало янтарем и не спешило быстрее секундной стрелки.               Свет луны таял в неоне улицы. Белый шелк рубашки притягивал каждый цветной оттенок, обращаясь в хаотичную палитру красок. Под шуршание декоративных деревьев отступила мутная усталость.       Ген зажмурился, изо всех сил пытаясь удержать это удивительное чувство покоя. Он знал, что когда откроет глаза, то увидит не ласковую осеннюю ночь, а зеркало в сверкающей раме. В его гримёрку постучат, он улыбнется себе на пробу и выйдет в студию. Будут слепить софиты, а интервьюер завалит вопросами, которые нужно будет обыграть в свою пользу — Ген любил все это.        Но в голове застряла несчастная ночь: тогда Сенку написал ему ровно в два, пропустил мимо ушей выговор о том, что «порядочным ученым в такой час спать положено», а затем позвал на испытания ракеты. Он как раз закончил очередную модель, и ожидание было ему невыносимо. Конечно, Ген тут же назвал таксисту новый пункт назначения.             «Я бы позвонил, — сказал гений, почесывая ухо, когда Ген добрался до импровизированного испытательного полигона, — но будить не хотел. Ты, знаешь, сонный — совершенно неэффективен».        Асагири улыбнулся — тогда, обвив чужую руку с самым счастливым видом, и сейчас, сжав тонкими пальцами подлокотники. Он мало что смыслил в точных науках, но знал наверняка — его эффективность при любом раскладе стремилась к нулю. Конечно, это замечание Ген оставил при себе. Не хотел разрушать оправдание, в которое Сенку искренне верил.        За дверью гримерной послышались шаги.        — Асагири Ген. — сказал осторожный женский голос, — пять минут до эфира.       Воспоминания о ночи трехгодичной давности растворились, точно их и не было. Хрупкое душевное равновесие рассыпалось карточным домиком.        — Замечательно! Уже иду.       Распахнулась дверь, и Ген, совершенно преобразившийся, показался на ее пороге. В рабочие часы не было места тревогам.       По сигналу студия вышла в эфир. Улыбчивый ведущий в цветном пиджаке энергично приветствовал зрителей, его корпус поворачивался то к одной, то к другой камере — Ген знал, что над нужной загоралась лампочка.               От предвкушения подрагивали пальцы. Асагири чувствовал энергию толпы и упивался ей. В ожидании звездного часа растворялись тяжелые мысли, а волнение давно не трогало менталиста на работе, даже если в жизни его было хоть отбавляй — один только Сенку мог поднять столько шума, что в ушах закладывало не то от взрывной волны, не то от скаканувшего давления. Подобные штучки вполне молодого организма не радовали, но куда деваться?             «Все умрем, — заключил Ген, похрустывая суставами. — А я, быть может, уже». Стадия отрицания позволила воспринимать все с ироничным покаянием, словно это случилось не с ним. Асагири даже заготовил несколько острых фраз на тему аварии и был готов использовать их в программе. Все равно вопросов об этом не избежать — не после их с Наной рекламного хода.              Наконец закончилась подводка, и Ген, проверив наличие в ухе гарнитуры, чинно вышел под прицел десятка камер. Зал зашумел. Мигом взлетели в воздух плакаты с лицом менталиста, фиолетовые сердечки и флаг Японии. Асагири раскинул руки и поклонился, а затем вспомнил, что трансляцию наверняка смотрит Сенку, обложившись томами молекулярной химии. Недолго думая, он послал зрителям воздушный поцелуй, и площадку захлестнула волна невероятного шума. Люди его любили. После суток хаотичных мыслей на грани паники это ощущалось возвращением в родную гавань.              Он сел в удобное кресло с серебристыми подлокотниками и бодро обменялся приветствиями с мужчиной напротив. Неспешно потекла беседа.        — Кстати сказать: для человека, ускользнувшего от смерти, ты выглядишь сногсшибательно! — начал ведущий, когда закончились вопросы класса «на разогрев».              Ген не раз пересекался с ним раньше, до всей чехарды со смертью: Кано Ямомото был приятным собеседником и любимцем публики. Неудивительно, что именно его предпочел умирающий разум менталиста.       — Ты тоже ничего, — стандартно, с небольшой — рабочей — долей флирта ответил Ген, мимолетно оглядывая своего собеседника. — Ускользнул от смерти? Брось, Кано-чан!              Голос Наны в наушнике молчал, и Ген посчитал это за верный знак. Политика преуменьшения ситуации была их ведущей, все внимание команда Асагири планировала перевести на прошедший тур.       — Для нас это так, — серьезно ответил Кано, качнувшись в кресле. — Мы — твои поклонники — едва не потеряли своего кумира. Часы ожидания новостей показались нам вечностью!       — Ох, — приложил руку к сердцу менталисит. Мурлыкающие довольством нотки в его голосе не были напускными. — Каюсь за то, что заставил вас понервничать. Боюсь, СМИ здорово приукрасили ситуацию.       — Не мог бы ты рассказать все из первых уст? Понимаю, это был травмирующий опыт, и я приму твой отказ.              «Вот оно», — подумал Ген. Идеальная возможность без каких-либо усилий. Сейчас главное — удержать ее и раскрыть тему ровно под тем углом, под которым она будет наиболее выгодна.             Ровно выдохнуть. Печально улыбнуться. Послать в пешее эротическое звон автобусного стекла, визг шин и тупую боль во всем теле, словно все кости разом развалились на крохотные кусочки. «Этого не было», — шептал здравый смысл голосом менеджера. «Солги им, что этого не было», — сказал себе Ген.       — Не такой уж и тяжкий урон нанесен моей психике, — начал он, оставаясь полностью спокойным внешне, но нервно хохоча в душе. — Известно, что недавно я завершил тур по Японии, посвященный выходу завершающей части цикла «Удивительная психология». Это были невероятные три недели. Все шло так хорошо, что я заранее предвидел грядущую неудачу. Так и случилось.              Ген выдержал паузу, усиливая акцент на важном моменте — своей интуиции.       — В автобусе на меня нашёл неясный страх, и я попросил водителя сбавить скорость. К счастью, он не первый год за рулём. Мою команду спасло в том числе и его мастерство.               Все слова на поверку были сотканы из лжи. В той версии событий, которую Ген помнил, автобус мчал, с лихвой превышая. Он очень торопился вернуться. Долгий тур измотал его, каждая минута пути казалась часом.       — Запомните, на сложном участке всегда следует держать ухо востро. — продолжал щебетать Асагири под аккомпанемент голоса в наушнике: «камера шесть; теперь восемь».              Воспоминания отвлекали от основной цели, и речь, по сути, пускалась на самотек. Сколь бы не был у Гена язык подвешен, подобный промах мог дорого стоить. Усилием воли менталист переключился на настоящее, где он соловьем разливался о сотне вещей: в его устах реклама книги путалась с фразами о ценности жизни, а любовь к фанбазе опоясывала все это безобразие.               Асагири завершил монолог и потянулся за стаканом с минералкой, когда на большом экране появилось фото суточной давности. Будь самоконтроль менталиста слабее, все вода оказалась бы на нем. Он знал, что без селфи у могилы в эфире не обойтись, но увидеть его все равно было тяжело. Оно ощущалось насмешкой. Словно Ген должен быть мертв, словно он призрак в собственной жизни; а она всё течет, но уже без его контроля.       — Да, именно эту инсталляцию я имел в виду, когда говорил о том, что общественность приукрасила действительное положение дел.              Ген сложил руки замком и отвернулся от экрана. На лице сияла спокойная улыбка.              Отточенный до совершенства контроль, человеческое воплощение лжи. Сенку не уставал восхищаться им снова и снова.              Ишигами следил за эфиром пристальнее, чем от себя ожидал. Обычно он ставил подобные мероприятия на фон, слушая голос, а не произносимые им слова. Теперь же он анализировал все: интонацию, жесты, скорость речи, оттенок взгляда. Сенку волновался за Гена. Это не было чем-то иррациональным (интуитивным, как сказал бы менталист со стажем). Беспокойство парня имело под собой все основания.              Ген не отвечал на сообщения. Его номер был вне зоны, социальные сети замерли после несчастного фото. Вишенкой на торте оказалось то, что Ген ночевал в своей квартире — без (почти уже ритуального) визита к Сенку, без очередной попытки склонить его к переезду. Пусть они не имели успеха, Асагири имел привычку повторять их снова и снова, а потом плевал и оставался на ночь. Ишигами держал оборону уже из чисто спортивного интереса: как скоро менталист поймет, что это его зубная щетка стоит в ванной ученого, что не просто так небольшая комната отведена под его гардероб, а двухспальная кровать гордо высится посреди спальни второй год? Да и предложения казались все более заманчивыми — в прошлый раз, смертельно соскучившись после тура, Ген с пластырем на лбу целовал его и обещал перестроить восемьдесят процентов площади своей («нашей») квартиры под лабораторию.       — Восемьдесят пять, — со смешком торговался Сенку. — Больше. Но не меньше.              То было в день аварии: по приезду Гена едва ли не силком втащили в местную больницу, где налепили пластырь для вида и отпустили с миром — тот все шесть минут осмотра вертелся ужом на сковородке, клялся в полном своем здравии и просился домой.             Разговор веселил, но нить его все дальше ускользала от ученого. Ген, казалось, задумался над предложением, но лишь на секунду. Вместо очередного поцелуя он прикусил кожу у ключицы и сказал строго:        — За кухню буду драться.                     И пересчитал пальцами чужие ребра снизу вверх. Сенку взвился и издал звук, напоминающий что-то между протестующим возгласом и хрюканьем. Руки его рефлекторно взлетели и сжали плечи изо всех сил. Ген, к слову, почти этого не почувствовал — с грубой силой у Сенку были некоторые сложности. Иными словами, акция протеста прошла незамеченной.               Ишигами хмурился, смотрел в экран и прокручивал тот день снова и снова. Переделка, в которую менталист попал, не значила для него ничего. «Даром, что аварией зовут, — звонил и уверял он спустя минуту после остановки транспорта. — Занесло слегка, обочечник* чёртов выскочил прямо у поворота, а ведь даже пробки не было! Куда только гнал? Стоим теперь в этой глуши — полицию ждём. Попутку что ли поймать?»              В голосе трусливого по натуре Гена не было ни намека на дрожь. Тогда Сенку принял это за хороший знак, а сейчас корил себя за столь опрометчивый вывод. Ему стоило догадаться — то было защитой. Так уж устроен человеческий разум: он всеми силами ограждает себя от опасностей, иногда — самыми гнусными методами. Ген твердил это сто миллионов раз. Сия фраза едва ли не девизом вылетала из его рта, стоило менталисту распутать клубок проблем очередного своего клиента. Ведь такой была суть вещей, нерушимая аксиома мироздания.              Сенку звучно приложился лбом о стол. Ошибка не только задела его ученое эго — она свернулась пенькой на шее и, кажется, мешала дышать. Ишигами словно не оправдал доверие — Гена и свое собственное. Недосмотрел. Недопонял. Не успел. Дважды на те же грабли.               Асагири на экране был спокоен, как пульс покойника. Улыбался. Сверкал глазами. А ответить на телефонный звонок — боялся. И это говорило гораздо больше лживых масок и уверенных жестов.       — Ген, — в некотором оторопении сказал ведущий, отнимая руку от звуковой гарнитуры. — Почему же ты не поделился главной новостью вечера?              У менталиста в голове закрутились шестерёнки; он решительно не понимал, о чём идёт речь.  Молчание затягивалось. Счёт пошёл на секунды. Ген перебирал в голове всё, что мог, а когда Нана в наушнике тихо выругалась, понял — это бессмысленно. Оставалось только юлить. Тогда он расслабленно улыбнулся и сказал самым наигранным тоном, на который был способен:       — О чем это ты?              И подмигнул. Самая очевидная провокация из всех возможных.       — Так и знал, что самое интересное ты оставишь на сладкое! — Кано погрозил ему пальцем и обратился к залу. — Друзья! Только что наша корреспондентка, Хокутазай Минами, сообщила о том, что полиция Японии обзавелась новым превосходным консультантом — Асагири Геном.               Студия, точно по хлопку фокусника, оказалась в совершенной тишине.       — Мы получили официальное пригласительное письмо две минуты назад, когда она, мать её, успела? — негодовал голос Наны в наушнике. — Выкручивайся. Я звоню юристам — эта девица явно влезла в частные данные.       Лицо новоиспечённого «превосходного консультанта» на секунду дрогнуло. Пальцы, стиснутые в замок, побелели от напряжения. Выкручивайся! Как, спрашивается, он должен это делать? Ему даже не оставили право выбора — просто поставили перед фактом.       Выкручивайся!..       — Эта работа для меня — огромная честь.       Сенку фыркнул:       — Ага, эта работа для тебя — сплошная головная боль.       — Помогать стражам порядка, бросать все силы на благо страны — что может принести человеку вроде меня большее счастье? — пламенно молол Ген. — Ничего.       — Я убежден, что твой вклад в государственную службу будет неоценим. Но это же невероятная ответственность! Скажи, как у тебя хватило смелости согласиться на подобное?       «Знать бы самому». — тоскливо подумал менталист.       — Думаю, — тихо и вдумчиво заговорил он, — я всегда видел это апогеем развития моих способностей. От того и не колебался, когда получил письмо.       Повисла пауза. Зрители вдруг почувствовали себя так, словно смогли заглянуть своему идолу в самую душу. Это казалось совершенно иным уровнем честности.       Ген тут же смекнул, что переборщил. Впрочем, поздно было пить боржоми — слова уже вылетели из его рта и осели в сердцах фанатов.       — Спасибо за откровенность. — прочувствовавшись моментом, Кано на пару секунд накрыл его руку своей. — Сегодня с нами был Асагири Ген — психолог, менталист, консультант специального отдела полиции.       Эфир закончился.