Вереск и мёд

      На следующий день к Цзян Чэну без устали приходили люди. Раз в пол-луны Орден Юньмэн Цзян открывал дворец для прошений и поклонов. Люди непрерывным потоком приходили к Главе или просто выразить своё уважение и преподнести дар, или же посещали его с просьбой. Цзян Чэн на удивление был спокоен, и Вэй Усянь не стал попадаться ему на глаза. Всё-таки хорошее настроение шиди было таким же редким гостем, как и солнце в Облачных глубинах. Он наспех перекусил – до обеда оставалось совсем немного – и сел в своей комнате за книги. Погода была чудесная – яркое солнце щедро поливало золотом, прохладный ветер едва шевелил колокольчики, мелодично отвечающие на его проказы, где-то далеко на озере лениво перекрикивались рыбаки, довольные богатым уловом. Вэй Усянь отвлёкся раз, отвлёкся другой, а потом окончательно бросил книги, чтобы выбраться на озеро. Ослепительно сверкала вода, мягко покачивались кувшинки, по которым осторожно бродила всё та же пёстрая якана со своими цыплятами. День был чудо как хорош, солнечные блики и умытые свежие доски пристани рождали тихую мелодию где-то в глубине души, заставляя отречься от всех забот. Повинуясь настроению, Вэй Усянь заиграл на своей чёрной флейте. Пение Чэньцин нежно взвилось, паря под голубой эмалью неба. Освобождённая, она послушно выводила звуки, повинуясь малейшему дыханию Старейшины Илин. Стрекозы, чувствуя вибрации, пару раз пролетели мимо и унесли неторопливую мелодию на своих крыльях. Рыбаки, услышав музыку, замерли над работой, пытаясь разглядеть одинокую фигуру в чёрном одеянии на пристани. Птицы замолкли, убаюканные нежным напевом, хриплые переходы бамбуковой флейты ветром перенеслись через горы, достигая водопадов. И где-то далеко-далеко, за пределами Пристани, такой же одинокий молодой господин замер с кистью в руках, почти слыша эту мелодию, обращённую к нему. Ветер лениво поиграл его голубыми лентами и растрепал красивые черные волосы, пошуршал листами на столе и ласково погладил колокольчики над окнами и дверьми. Вэй Усянь играл ему, этому молодому господину, и мелодия лилась откуда-то из самых глубин его души, касаясь мягкими кошачьими лапами всех сердец, которые слышали эти медленные переливы…       Дыхание Чэньцин медленно затихло с последней мелодией. Птицы снова робко подали свои голоса, а рыбаки, словно очнувшись, наклонились над сетями. Умиротворённый и довольный игрой, Вэй Усянь развернулся, чтобы уйти с озера, но неожиданно натолкнулся на Цзян Чэна. Миндалевидные карие глаза его заволокло какой-то дымкой, он смотрел на Вэй Усяня и, в то же время, словно смотрел сквозь него.       - Для кого ты играешь? – спросил Цзян Чэн.       «Для шицзе», - хотел ответить Вэй Усянь, но вдруг понял, что это не совсем верно.       - Просто так.       Шиди по-прежнему не двигался, лишь опустил взгляд, и, обойдя его, Вэй Усянь вернулся к себе в комнату.       Понемногу полдень раскалял воздух над Пристанью.       Цзян Чэн был молчалив весь день. *       До самого вечера Вэй Усянь колдовал над снадобьем из медицинской книги. Оно должно было расширить меридианы и заставить Ядро поглощать больше духовной силы, но некоторые ингредиенты вгоняли Старейшину Илин в недоумение. К примеру, раскрошенный именно белой ступкой птичий скелет или китайская роза обязательно с нечётным количеством лепестков… С грехом пополам найдя все необходимое, Вэй Усянь приготовил снадобье и, долго не раздумывая, отпил только половину. Первые несколько минут ничего не происходило, но потом жар разлился сначала по ладоням, по ногам, сконцентрировавшись где-то посередине грудной клетки и в низу живота. Во рту появился странный привкус, но на это Вэй Усянь особого внимания не обратил. Учитывая оригинальность некоторых ингредиентов, Старейшина Илин скорее удивился бы отсутствию какого-либо привкуса. До прихода Цзян Чэна оставались считанные мгновения, и Вэй Усянь решил немного разогнать кровь, чтобы снадобье лучше разошлось по меридианам. Поднялся, делая торопливые шаги по покоям и вскидывая руки, а потом внезапно обнаружил, что член его встал, и встал так сильно, что даже свободное одеяние немного давило и мешало. Вэй Усянь хихикнул, подумав со свойственной ему неунываемостью, что если это снадобье окажется бесполезным Золотому Ядру, то как возбуждающее быстро завоюет себе поклонников.       Тень Цзян Чэна упала на дверь в свете фонарей, и Вэй Усянь торопливо сел, поправив внимательно все складки на одежде. Цзян Чэн зашёл, как обычно, не постучавшись, сел напротив него, избегая прямых взглядов.       В этот раз духовная сила Цзян Чэна была не обычной, потоки двигались несогласованно и не в унисон, совсем как струны в расстроенном музыкальном инструменте. Вэй Усяню было сложно подстроиться, Золотое Ядро, раззадоренное снадобьем, то задыхалось от избытка духовных сил, то жалобно сжималось от её недостатка. Цзян Чэн явно был рассредоточен. Вэй Усянь открыл глаза, вглядываясь в лицо шиди. Глаза беспокойно двигались под веками, губы были плотно сжаты, а две глубокие морщины прорезали основание тонких бровей. Видимо, день у главы Ордена Юньмэн Цзян был сложный. Вэй Усянь осторожно и незаметно впустил струйки своей духовной силы в неровный поток, компенсируя и выравнивая его. А затем обволок, как и в прошлый раз, направляя против основного движения. Ощущения усилились в стократ, меридианы гулко зашумели, как ниспадающие водопады, но в этот раз Цзян Чэн молчал, лишь задышал чаще. А Вэй Усянь полностью растворился в шуме этого потока, чьи иглы вонзались в чувствительные от снадобья меридианы, наполняя их по-настоящему своей огромной силой. Золотое Ядро наполнялось, пело и набухало в груди, посылая по всему телу искорки и шипы. Поток внезапно стал больше и гуще, пронзительное ощущение наполненности вдруг опрокинулось на Вэй Усяня, голова неистово закружилась, мысли размазались по этой карусели, и вся сила вдруг разорвалась под веками пурпурной шаровой молнией.       Очнулся он на полу. Бледное наклонившееся к нему лицо Цзян Чэна выделялось среди тёмной комнаты. Вэй Усянь попробовал встать – не сразу, но получилось. Все фонари и свечи в комнате, оказывается, погасли от той вспышки встретившихся духовных сил, хлопок которой успел услышать он перед тем, как потерять сознание. М-да, снадобье явно было лишним.       - Ты доиграешься когда-нибудь, - мрачно предрёк Цзян Чэн и выпрямился, когда убедился, что Вэй Усянь в полном порядке. Старейшина Илин посмотрел на свои пальцы, в которых сейчас пульсировала почти та же духовная сила, какая была в его прошлом теле, и ему не терпелось испытать какое-нибудь заклинание. Но он знал: нельзя. Нельзя, пока стенки Золотого Ядра не научатся копить и держать подобную силу. Однако энергия требовала выхода, заставляя тело звенеть от силы, эйфория грозила свернуть всё на своём пути и найти хозяину приключения на задницу.       - Пойдем искупаемся, - предложил вдруг Вэй Усянь.       Цзян Чэн немного опешил, фыркнул, хотел было уже сказать какую-нибудь колкость, но Вэй Усянь схватил его руку, поднялся и потянул наружу. Ноги подгибались, однако он хохотал как безумный, радостный от силы, его наполнявшей, и хотел лишь одного – окунуться в озеро, чтобы тело остыло от пережитых ощущений. Цзян Чэн не сопротивлялся, правда, на берегу немного замешкался, снимая фиолетовое ханьфу, но всё же нырнул вслед за Вэй Усянем. Они плавали долго, наслаждаясь согретой за день водой, распугивая рыб в окрестностях. Смех рождал искорки где-то в груди, зажигая тёплое пламя, хотелось быть беспечным, как мальчишка - и Вэй Усянь зачерпнул горсть воды, брызгая в лицо Цзян Чэна. Тот ошеломленно замер, но ответил на проказу, и вскоре вся округа наполнилась барахтаньем и весёлыми криками. Обоих унесло на много лет назад: они снова были детьми, которые самым несносным образом сбежали из своих постелей, и вскоре потревоженная их вознёй шицзе тоже тайком выберется на берег, позовёт их и…       Голос её прозвучал так явственно, что оба замерли и повернули головы к берегу. Но никого, конечно, там не оказалось. Только тишина и шелест заплутавшего ветра в прибрежных флагах. Пахнуло сыростью и тиной, запах этот вдруг согнал с них дурашливое настроение. Не переглядываясь, они поплыли к берегу и молча оделись, задевая друг друга локтями. Лишь напоследок Цзян Чэн одарил странным взглядом, мягким, глубоким и невыносимо долгим. Только после его молчаливого ухода Вэй Усянь понял – Цзян Чэн тоже тосковал. И тоска его была настолько глубока, насколько мог быть глубоким его гнев. Чем-то расстроенный и немного разбитый, Вэй Усянь вернулся в цзинши.       Сон к нему не шёл. Вэй Усянь лежал в кровати и страстно хотел испить вина. Но запасы свои он исчерпал, а пополнить их ещё не успел. Безлунная ночь заглядывала в окна, являя из глубины прекрасные россыпи звезд. Ветер улёгся, затих в ветках, отовсюду слышались сонные звуки ночи: сверчки, шелест крыльев, писк комара где-то в кустах и далекое пронзительное пение соловья. Вэй Усянь думал о Цзян Чэне, о его карих глазах, почерневших от тоски и невыразимой утраты. Всё это время его шиди жил здесь, изо дня в день неся память о страшных событиях, не давая потускнеть воспоминаниям. Поэтому он не перебрался в спальню родителей, поэтому восстановил всё, как было раньше, поэтому так и не нашел себе спутницу. Уязвленный, одинокий, он запер себя в собственных воспоминаниях метаниях, подпитывая свою угрюмость и злобу да охотясь на тёмных заклинателей. И всё это время он таким и был – израненным, напуганным мальчиком, который в один день лишился отца и матери, а потом, спустя время, и сестры. Борясь за честь ордена, он отказался от Вэй Усяня, а когда тот погиб, окончательно остался одинок. Только Цзинь Лин, по полгода гостивший в Пристани, заставлял Цзян Чэна подбираться и скрывать истинные чувства. И выкарабкался он, как всегда, на одном своём упрямстве. Но сегодня… Сегодня Цзян Чэн позволил увидеть гораздо больше, чем сам того хотел. Тоска, которую испытывал здесь Вэй Усянь, была тоской его шиди. Все вокруг – столбы, комнаты, даже сам воздух – впитали одиночество и грусть Цзян Чэна. Только сегодня панцирь, прятавший всю боль и грусть, почему-то треснул.       Вэй Усянь долго ещё раздумывал обо всем, пока не погрузился в тревожную дремоту под самое утро. Он не слышал, как в соседней комнате громко разбилась какая-то посуда. *       Погода была пасмурной, пахло сыростью и полынью. Вэй Усянь пару раз чихнул и окончательно проснулся. Давящее серое небо уныло заглядывало сквозь лёгкие занавеси, обещая долгий дождливый день. Вэй Усянь встал, ополоснул лицо холодной водой. Он перегнулся через низкое окошко и сорвал пару листиков сорной травы, растёр между пальцами, ощущая терпкий запах. Сейчас было самое время сорвать её для снадобий: напитанная влагой полынь хорошо держала свои свойства, а при сушке становилась ломкой хрусткой корочкой, идеальной для порошка. Вэй Усянь потянулся, срывая только верхушки сорняков. Влага приятно холодила ладони, и шёпот дождя здесь был убаюкивающий. Вэй Усянь всё дальше и дальше высовывался из окошка, рискуя свалиться, но, чудом балансируя на подоконнике, умудрялся срывать макушки у самых дальних растений. Сквозняк пробежал по спине и пояснице, но Вэй Усянь этому значения не придал… А зря. Когда сзади раздалось неуверенное и почти вопросительное «гав», Старейшина Илин от испуга всё же свалился на землю, уткнувшись носом во влажную почву. Порядочно наглотавшись земли, Вэй Усянь поднялся и со страхом оглянулся. В проёме его окна виднелась огромная волосатая морда самого настоящего чудовища. Крапчатый пёс с ярко-синими глазами смотрел на замершего Старейшину, слегка наклонив голову. Потом облизнулся.       Это стало последней каплей. Взвизгнув, Вэй Усянь припустил, куда глаза глядят, теряя все бережно собранные макушки несчастной полыни, собирая на ночное одеяние репейники и капли воды. В спину звучали весёлое гавканье и смех Цзян Чэна.       Вэй Усянь не знал, сколько пробежал, очнулся он только на каком-то дереве, дрожа от ужаса и праведного гнева на Цзян Чэна. Напугать его таким образом! Немыслимо! Дождь тем временем усилился, вскоре Вэй Усянь вымок до последней нитки. Но слезать и возвращаться во Дворец он даже и не думал, пока это шерстяное чудовище там свободно разгуливало. Под деревом раздались шаги, и, взглянув вниз, Вэй Усянь увидел Цзян Чэна под зонтом и ту же злосчастную собаку, вилявшую хвостом.       - Цзян Чэн, это нечестно! – обиженно крикнул Вэй Усянь, стараясь перекричать шум дождя.       - Я не хотел тебя пугать, - ответил ему шиди, все еще храня озорную улыбку в уголках губ. – Собака нужна для сегодняшней охоты, я велел её привести. Я не думал, что она последует за мной к твоим покоям.       Собака гавкнула, словно подтверждая его слова, но Вэй Усянь лишь крепче вцепился в мокрую ветку.       - Уведи её!       Цзян Чэн хмыкнул, но позвал слугу. Тот прибежал с поводком и увёл собаку.       - Ну, всё, теперь слезай.       Вэй Усянь, оглядываясь, спустился на землю.       - Ты это специально, Цзян Чэн! Знаешь же прекрасно, что я боюсь собак.       - Я думал, за эти годы ты переборол свой страх, - Цзян Чэн невозмутимо стоял под зонтиком, разглядывая его с ног до головы и явно издеваясь. – Сегодня пойдешь на ночную охоту.       Вэй Усянь на мгновение замер, оставив попытки смахнуть застрявшие веточки с волос.       - На охоту?       - Думаю, хватит тебе задарма есть наш рис, пора и дела поделать.       Вэй Усянь внимательно посмотрел на Цзян Чэна. Никак его шиди разумом повредился, что зовёт ненавистного Магистра дьявольского культа на совместную охоту. Однако все его мысли вытеснила только одна.       - И собака тоже пойдет?       - Тоже. – Цзян Чэн развернулся и пошел в ту же сторону, куда увели собаку.       - Подожди, Цзян Чэн! – запротестовал Вэй Усянь, бросаясь вслед за ним. – Я не пойду на охоту вместе с этим блохастым мешком!       - Пойдешь.       - Цзян Чэн!!!       - У тебя все лицо в грязи, ты знаешь об этом?..       Голоса двух спорящих братьев не утихали до самого дворца. *       Под вечер всё же ненадолго выглянуло солнце. Едва закат опрокинул багрянец на небо, заклинатели Юньмэн Цзян вышли за ворота Пристани Лотосов. Цзян Чэн резко отдавал приказы, от его шутливого настроения не осталось и следа. Вэй Усянь, поигрывая флейтой, смотрел на прямую спину своего брата, пытаясь разглядеть вчерашнего уязвимого и потерянного мальчика, но не находил. Сердитые складки у его бровей разгладились, а рот больше не кривился презрительно, едва он видел Старейшину Илин. Поймав себя на том, что слишком долго разглядывает фиолетовые одеяния шиди, Вэй Усянь отвернулся и посмотрел на чернеющую макушку леса.       Разведка с собакой ушла вперёд, они выдвигались следом. Сумерки наступили быстро, едва они вступили на тропу. Цзян Чэн привёл их на поляну, где была недавняя охота, но прошло какое-то время, потом ещё – никто не потревожил их покой. Лес как лес: шорохи ночных её обитателей, крики птиц да стрекот цикад. Немного погодя к ним присоединилась разведка, они тоже ничего не нашли, да и собака мало чего учуяла. Пришлось им вернуться домой, так и не поохотившись на саньцзу. Чему Вэй Усянь был отчасти рад – проводить время до утра вместе с собакой он не хотел.       Едва они вернулись домой, как снова пошёл дождь. Вэй Усянь не спал, хотя время уже приблизилось к полуночи, он всё совершенствовал свой компас. Полынь он все-таки собрал, только предварительно убедившись, что собака заперта в противоположном углу Пристани Лотоса. Цзян Чэн после неудачной охоты закрылся у себя и начал писать письма – гонцы с ног сбились, выполняя поручение за поручением, не смотря на позднее время.       Вэй Усянь сидел на крыльце, ковыряясь железным прутиком во внутренностях компаса, в свете большого бумажного фонаря. Он наблюдал за гонцами, понимая, что их отправляют за каким-то крупным заказом, и пообещал себе разузнать всё от Цзян Чэна. Время совместной медитации приближалось. Вэй Усянь был доволен успехами. Во всяком случае, дела шли намного быстрее, чем он ожидал: Ядро становилось крепче, и сейчас, со вчерашнего вечера, почти не потеряло силу. Приближалось время его испытать.       Двери мягко разъехались, и на пороге своего цзинши показался Цзян Чэн. Он отдал последний свиток слуге, и тот, поклонившись, удалился. Цзян Чэн приблизился к Вэй Усяню.       - В ближайшие дни не будет охоты, - сказал Цзян Чэн. – Завтра мне нужно уехать к Цзинь Лину.       - Я слышал, что он пока не нашел себе невесту, - хмыкнул Вэй Усянь. – В любовных делах Цзинь Лин – полный профан.       - Уж не хочешь ли ты сказать, что можешь научить его этому искусству? – фыркнул Цзян Чэн. – Известный бесстыдник всего Илина и близко не подойдет к моему племяннику с такими уроками!       Вэй Усянь закатил глаза, подражая Цзян Чэну.       Они вместе зашли в комнату. Там царил хаос: лежали тут и там инструменты вперемешку с талисманами, книги; недоделанные изобретения громоздились в кучу с вывороченными механизмами.       Перед тем как начать совместную медитацию, Вэй Усянь зажёг курильницу, и в воздухе расплылся едва заметный аромат китайской розы, перебивавший запах потревоженной полыни за окном.       - Сыграй на флейте, - вдруг нарушил тишину Цзян Чэн. Вэй Усянь замер на половине движения, вглядываясь в лицо брата. В комнате горел только один фонарь да слабая свеча, и половина лица Цзян Чэна скрывалась в тени. Мягкий свет стер резкие черты, волосы казались темнее и гуще, а фиолетовые одеяния и вовсе стали почти чёрными. Их молчание длилось недолго, но не было неуютным. Вэй Усянь знал: что-то неуловимо поменялось в их отношениях. Но что именно и в какую сторону – он не понимал. И нужно было ли?..       Он достал Чэньцин. Провел по ней ласково ладонью, согревая холодное дерево своим теплом, мысленно перебирая мелодии.       - Сыграй ту, которая звучала над озером, - попросил Цзян Чэн.       - Не могу, - покачал головой Вэй Усянь. – Она не…       Что «она не»? Не для этой комнаты? Не для Цзян Чэна?       Цзян Чэн словно услышал мысли в голове у Вэй Усяня, сглотнул и на мгновение прикрыл глаза. Пламя свечи дрогнуло и погасло от сквозняка, и лицо Главы ордена стало сумрачнее и жёстче.       - Она не записана на бумаге, - ответил тихо Вэй Ин. – Это была импровизация.       - Жаль… Такие ноты нужно записывать, - Вэй Усяню чудился какой-то намёк в этом тоне, хотя лицо Цзян Чэна оставалось бесстрастным, между бровями упорно проявлялись две резкие злые чёрточки.       - Я сыграю тебе другую, - и Вэй Усянь взял первую ноту.       Дыхание Чэньцин, только проснувшееся, звучало немного хрипло и приглушённо. Но именно такая мелодия подходила к этой ночи и к этим двум людям. Она не звучала резко и стремительно, а мягко, обволакивая неспешной сказкой, льющейся из её уст. В ней было мало высоких нот, лишь постоянные, легкие переливы; мелодия словно рассказывала о вечерах в Юньмэн: тихие, уютные неспешные разговоры у очага, пока дождь шуршит у порога, даря жизнь всходам и посевам, плавающие кувшинки и нежные лотосы, растущие на озере, огни на Пристани, маленькие лодочки, пускающиеся вдаль…       Вэй Усянь самозабвенно играл, прикрыв глаза, и не видел, что Цзян Чэн смотрит на него, не отрывая взгляда, как сжимает всё сильнее пурпурные складки своего одеяния, силясь успокоить сорвавшееся в скачку сердцебиение. Чэньцин будила сожаление. Сама тоска была в её имени, и музыка поднимала со дна души самые тяжелые думы и воспоминания, тревожа затянувшиеся раны. Вэй Ин поднял глаза, видя, как тяжёлая слеза скатилась по щеке Цзян Чэна и упала на его колено. Он прекратил играть. Молчание разлилось, как мёд, по цзинши, в которой светил только один бумажный фонарь.       - Ты хорошо играешь, Вэй Ин, - прошептал вдруг Цзян Чэн. – Не только на флейте, но и душами людей.       - Ну, мне с моими умениями куда далеко до Лань Сичэня, - он отложил флейту и потянулся к Цзян Чэну. – Что-то сегодня очень мокро в Юньмэне…       Он нежно вытер слёзы, улыбаясь почти беспечно, но нежно, вспоминая, как было уже такое однажды в храме. Цзян Чэн сжал его запястье, не отстраняя, но и не приближая. Сердце Вэй Усяня вдруг забилось, чувствуя что-то неотвратимо надвигающееся, как гроза. Глаза Цзян Чэна влажно блестели, он часто и нервно сглатывал, словно брал обратно невысказанные слова. Вэй Усянь перестал улыбаться, когда Цзян Чэн потянулся вперед. Карие глаза медленно приближались, а запах озона и дерева вдруг стал сильнее, кружа голову. В глазах Цзян Чэна снова была тоска, размером с огромное чёрное озеро, и мутные тени разрезали эту поверхность, не давая обладателю ни на мгновение забыть о них. Запястье сжали сильнее, и Вэй Усянь почувствовал, как от этого места забегали по телу маленькие искорки, прерывая дыхание, ударяясь куда-то в живот. Уже и чужое дыхание коснулось губ, а Вэй Усянь не понимал, что происходит и с кем, и приготовился встретить касание уже раскрывшихся губ…       Внезапно совсем близко раздался волчий вой, тут же прервавшийся визгом. Цзян Чэн вздрогнул, глаза его расширились. Он отшатнулся, прерывисто задышал, бледнея. Перевёл взгляд на чужое запястье, которое всё еще крепко сжимал, и вдруг, отбросив руку Вэй Ина, вскочил и убежал из цзинши. Вэй Усянь встал, порываясь бежать за ним, а потом остановился на пороге, всматриваясь в усилившийся ливень. Потревоженные охранники бросали вопросительные взгляды друг на друга и на Вэй Усяня, не понимая, что делать.       - Повздорили, - ответил на молчаливый их вопрос Вэй Усянь, замечая, как охрип его голос. Охранники ещё раз переглянулись, и один из них всё же пошел следом за Главой. И как бы ни хотелось броситься следом за шиди, Вэй Усяню пришлось вернуться в покои. Он сдвинул створки дверей, сел было за столик, но снова вскочил. В коленках поселилась мелкая дрожь, а сердце так и продолжало отбивать быстро такт, как барабан. Что же это было? Мелодия флейты их одурачила? Или ночь набросила на разум свой чёрный покров? Ответов Вэй Усянь не знал. И получить их не мог. Понимал в душевной сумятице только одно: к этому шло уже давно, наверное даже с того момента, как Цзян Чэн узнал, каким способом ему вернули Ядро. Уж не поэтому ли Лань Сичэнь вдруг заговорил о его поездке? Вэй Усянь схватился за гудящую голову и попытался успокоить круговерть в голове. Не важно, всё это пока не важно. Важно лишь, чтобы Цзян Чэн не повязал свою горячность себе на шею и не утопился в озере.       Он выскочил наружу, под ливень, не додумавшись взять зонт. На воротах громко и зло каркала хриплая ворона. Слуги указали ему, где искать Цзян Чэна, но у стрельбища его не оказалось. В два счёта намокнув, Вэй Усянь уже подумывал вернуться, как осенила догадка. И он бегом припустил к пристани, где они купались вместе не так давно. Дождь бил нещадно, заливая глаза, нос и уши. Силясь разглядеть фигуру шиди в ночи сквозь стену ливня, Вэй Усянь прикладывал руки к глазам, бродя по берегу, хотел было уже крикнуть, пока буквально не споткнулся обо что-то живое. Это оказался Цзян Чэн. Вымокший до нитки, как и Вэй Усянь, он сидел на траве. Лицо его было мокрое, но не понять: слезы это или просто влага от дождя. Вэй Усянь схватил за наручи, чтобы тот не смог убежать, но Цзян Чэн замер, глядя на него, как кролик на удава. Мокрые пряди спутались и обвили лицо, руки были ледяными. Все слова, которые рвались из груди, вдруг пропали, как в бездонном омуте – не выловить, не разглядеть. Да и не услышал бы никто, дождь слишком силён, а сердце сейчас глухо к словам. Цзян Чэн выглядел уязвимым и уязвлённым. Ничего не оставалось, кроме как крепко обнять. И обнял, разделяя боль и тоску, как однажды делил с ним горе от смерти его родителей, обнял так, что острые ключицы впились в грудь, ощущая, насколько спина горяча под его руками. Они запутались, слишком долго враждовали и совсем мало друг друга понимали, но сейчас было по-другому. Цзян Чэн никогда не принимал всё сразу, да и сейчас Вэй Усянь чувствовал, как он начинает сопротивляться, когда ошеломление прошло, руки его, потрескивая фиолетовой молнией, силились оттолкнуть, но Вэй Ин был непреклонен. Цзян Чэн обмяк, и Вэй Усянь отстранился, глядя ему в глаза, держа за плечи. Слов всё еще не находилось, да и нужны ли они были сейчас? Иногда словам придают слишком много значения, взгляды и жесты бывают намного красноречивее. Вот и сейчас Вэй Усянь провёл рукой по щеке Цзян Чэна, успокаивая, будто говоря, что тоже запутался и что ему тоже пока ничего не понятно. Лицо Цзян Чэна было как никогда открыто, растеряно, и Вэй Усянь чувствовал, как разгорается в нем немыслимое желание прижать этого упрямого, несносного и вспыльчивого мальчишку к себе и не отпускать, чтобы впитать в себя весь его гнев и всю его боль, которую он причинил. Это было словно наваждение, морок, самый тёмный час перед рассветом, когда тени пугают сильнее, а чувства становятся острее. Что это, что же это?       Кто начал поцелуй – Вэй Усянь так и не понял. Может быть, их губы встретились на полпути? Они жадно пили друг друга, сгребая волосы в горсть и прижимаясь сильнее, стараясь вплавить сердца в единое целое. Острое желание впилось куда-то в позвонки, свело поясницу – и Вэй Усянь упал на спину. Губы согрелись от столь желанного и вымученного поцелуя, дыхание сбилось и частило, а сердца обоих и вовсе было не остановить, да и пусть! Пусть! Вэй Ин раздвинул чужие губы своими, бесстыдно исследуя рот языком, Цзян Чэн над ним дрогнул, задохнувшись от опаляемого желания. Духовная сила его вспыхнула, проникая в тело Вэй Усяня, он застонал, выгибаясь то ли от желания, то ли от шипучих искорок, исследующих тело. Чужое колено вклинилось между ног, раздвигая их – мокрые одеяния мешали и липли к телу, но даже через них чувствовалась плоть, желающая разделять и обладать, и Вэй Ин почти вскрикнул, ощутив между бёдер член Цзян Чэна. Всё это заходило куда дальше, чем можно было предполагать. Чужой язык проник так глубоко, что мысли объяло огнём, тело вновь выгнулось, бесстыдно прося больше, и тут Цзян Чэн вдруг остановился. Дождь тут же остудил лицо и губы. Ночь была темна, фонари погасли от ливня, но, даже не видя лица, Вэй Усянь знал, какой Цзян Чэн сейчас: раскрасневшийся, с алыми от поцелуев губами, с опьянённым блеском в глазах. Цзян Чэн медленно встал, помогая выпрямиться и Вэй Усяню – колени у обоих дрожали и подгибались. Откуда-то донеслись быстрые шаги, и Вэй Ин понял – вспышка духовной силы напугала стражу. Блики фонарей осветили их, выхватывая фигуры из темноты.       - Глава ордена Цзян, всё в порядке?       Цзян Чэн кивнул, не в силах отвести глаза от Вэй Усяня. Грудь его часто вздымалась, но он почти совладал с собой. Снова кивнув, он пошёл ко Дворцу, разрезая густую влажную ночь, и Вэй Усянь, глядя на прямую спину, обтянутую пурпурным узорчатым ханьфу, впервые обрадовался слухам о вражде с Цзян Чэном. По крайней мере, дозор подумает, что они просто пытались подраться друг с другом.       Они разошлись по комнатам, бросив друг на друга быстрые взгляды, стража, успокоившись, снова заняла свои места. Вэй Усянь немного постоял, подперев спиной двери, успокаивая разум, а потом неспешно переоделся в сухое ночное одеяние. В голове было пусто; тело, согреваясь, наливалось тяжестью. Суша волосы у очага, Вэй Усянь думал о том, как порой судьба путает людские жизни, плетя витиеватый узор, милостиво сводя и безжалостно отрезая цветные нитки. Разум его был опутан пурпурными шёлковыми нитями, мешая размышлять правильно это или не правильно – целовать своего шиди. И тут же вплелась бело-голубая нить, тянущаяся от сердца к макушке... Он думал о Лань Чжане, с которым тоже было не до конца ясно, и, горестно вздохнув, понял, что судьбу его плетёт совсем уж неумелая пряха: перепутала узоры и нити и всё грешит на станок. * Утром Цзян Чэн отбыл в Ланьлин Цзинь, предсказуемо не попрощавшись.