Вереск и мёд

      Прошло семь дней, как Цзян Чэн отбыл в Ланьлин Цзинь. Вэй Усянь от скуки слонялся по рынку и по дворцу, много читал и собирал свои изобретения. Несколько слуг вернулись два дня назад, таща на себе крепко связанные в круглые тугие комки сети божественного плетения. Вот куда писал письма Глава ордена Цзян – он искал ловушки по всей округе, да ещё и выкупил дюжину у Ланьлин Цзинь. В тот же вечер сети были установлены в лесу, слуги ежедневно их проверяли, однако пока так никто не попался. Вэй Усянь начал искать легенды о саньцзу, но толком ничего и не нашёл, кроме вытертой до дыр детской книжонки про стрелка Хоу И, который сбил стрелами девять саньцзу и спас мир*. Людские сплетни мало помогали, более того, легенда обрастала уж совсем неправдоподобными деталями. Вэй Усяню нужно было собственными глазами взглянуть на эту загадочную птицу, чтобы понять, с чем он имеет дело.       Битва с чудовищной вороной не казалась ему чем-то непреодолимым, гораздо более сложной представлялась встреча с шиди.       Едва солнце растворялось на горизонте в багряной мари, чувства начинали кипеть и бурлить, Вэй Усянь метался между мыслей, окончательно потеряв сон. Он думал о Цзян Чэне, его тоске и скорби, думал о Лань Чжане, чьи медовые глаза снились ему иногда. И ничего, абсолютно ничего не мог придумать. Вэй Усянь всегда легко относился к чувствам девушек, с которыми порой заигрывал от скуки, но чувства этих двух не казались ему игрушками. Тот поцелуй с Цзян Чэном, будто морок или наваждение, сон или грёзы, то мучил Вэй Ина, то бросал в трепет, и ничего он не мог с собой поделать.       Мрачные размышления он прервал, переступив порог Храма Предков. Остановившись у алтаря, Вэй Усянь глубоко вздохнул, отметая все мысли, и улыбнулся. Запах жжёных благовоний распространился под сводами, будя в душе сожаление и грусть. Вэй Усянь поклонился три раза, представляя светлое прекрасное лицо шицзе. Он жаловался ей на то, что совсем заплутал в своих чувствах и что только он, конечно, во всём виноват. Да и судьба была к нему совсем не милостива, не то что шицзе, прощавшая и более страшные промахи…       Он замолк, слушая плеск струящейся воды, и задумался. Ноздри дразнил вкусный запах бурлящего супа из кухни, где-то далеко слышались удары палок – адепты тренировались самостоятельно. Понемногу тёплый вечер накрывал Дворец Лотосов, слуги заменяли бумажные фонари, которые порвала вчерашняя короткая буря. Их тихий разговор убаюкивал, голова Вэй Усяня наклонялась всё ниже и ниже под этот шелест, пока не встретила бортик фонтана, и Старейшина Илин так сладко засопел на мраморной плите, как не сопел в свою мягчайшую подушку.       Снились ему тихие короткие сны: вот он на коленях щизце, которая читает книгу; вот он пакостничает с Цзян Чэном, вымазывая свиток каллиграфической тушью, а вот госпожа Юй гневно хмурится, когда видит на пороге комнаты Вэй Усяня. Её глаза, никогда не дарившие ласку, похожи на звёзды – холодные и далёкие. Она заносит правую руку, и Цзыдянь летит прямо в голову, но Вэй Усянь успевает отскочить. Картинка меняется, и вот перед ним Облачные глубины и тихие сады в нём; голосок робкой птички и едва слышные шаги на ровной дорожке, лежит он не на коленях шицзе, а у мужчины, налобная лента которого своими кончиками касается лба Вэй Усяня. Ветер тихо шевелит бледно-голубые кисточки у колокольчиков. Глаза у Лань Чжаня как горный хрусталь, преломлённый солнцем. Долго в них не посмотришься – взгляд проходит сквозь кожу и кости, достает до самой души, выворачивая её наизнанку своим прекрасным и ясным светом. Лань Чжань осторожно касается его бровей, проводит по губам – и так явственно это ощущение, что Вэй Усянь ловит своими пальцами чужие, прикладывая к щеке и ластясь, будто кот. Рука ласкающего сухая и тёплая, пахнет отчего-то сталью и грозой, а не сандаловым деревом, она проворно выбирается из плена и проходит вдоль лица, словно пытаясь разбудить.       - Не буди меня, Лань Чжань, - шепчет Вэй Усянь, сжимая крепче замершую руку. Звон колокольчиков становится сильнее. Лань Чжань едва улыбается, одними уголками изящных губ.       - Вэй Ин, - зовёт Лань Чжань. – Вэй Ин…       Голос звучит выше и звонче, рассыпаясь переливами и солнечными зайчиками.       Вэй Усянь проснулся. Солнце село, и в храме стало сумрачно, несмотря на лампадки. Над ним склонился Цзян Чэн. Рукой он касался лица Вэй Усяня, а взгляд, непривычно мягкий и задумчивый, бродил по стенам храма, фонтану, благовониям и подношениям. От него пахло дорожной пылью, бурьяном и сталью, волосы слегка растрепались от скачки – он явно только что вернулся. Вэй Усянь раскрыл было рот, но ладонь, жестковатая от мозолей, пресекла его попытку говорить.       - Может, нужно было отослать тебя в Облачные глубины? – задумчиво проговорил Цзян Чэн. – Ещё не слишком поздно…       Вэй Усянь оторвал голову от мраморной плиты и сел на пятки. Цзян Чэн выпрямился. Взгляд его, вмиг потяжелевший, замер.       - Я много думал, Вэй Усянь. Все эти дни я думал о тебе.       Вэй Усянь не знал, что сказать. Имя, сорвавшееся с его сонных губ, всё ещё блуждало по Храму сотнями отголосков эха, и тоскливо-щемящий взгляд Цзян Чэна внезапно стёрся из его глаз, словно где-то внутри в душе захлопнули тяжёлую дверь. Он снова окинул взглядом алтарь, поджал губы, взгляд его посуровел, и извечные сердитые морщинки снова проявились между тонких бровей. Неизвестно, что ещё сказал бы Цзян Чэн, но готовые сорваться слова вдруг прервал бросившийся на порог слуга.       - Глава ордена Цзян! Десять сетей божественного плетения порваны!       Цзян Чэн мгновенно переменился в лице и приказал немедленно собраться. Головой поманил Вэй Усяня, и не успела прогореть половина палочки благовоний, как их отряд был на опушке. Крапчатую собаку спустили с поводка, и она с лаем перепрыгнула кусты можжевельника и скрылась. Они медленно вошли под полог леса, прислушиваясь к каждому звуку. Вэй Усянь шёл в самом конце, чутко принюхиваясь и поёживаясь. Чувствовалась тяжёлая энергия ци, вспугнувшая всех лесных обитателей: не кричали вечерние птицы и не стрекотали сверчки, даже ветер замер среди густой листвы. В низинах и оврагах поселился туман, и вскоре стало совсем темно. Они подошли к первой ловушке. Сети были разодраны в клочья, мелкие волокна усыпали всю округу и слабо отсвечивали золотом на земле. Вэй Усянь растёр волокна между пальцами – их драли очень острыми когтями. Вторую ловушку постигла та же участь, и когда они подошли к третьей, внезапно раздался треск, хриплое карканье и жалобный собачий визг. Все всполошились, бросились в сторону звука. Лай не умолкал, звуча надрывно и зло, а вскоре у небольшого подлеска встретилась и сама собака, поджимающая переднюю лапу. На крапчатой шерсти запеклась бурая кровь. Она лаяла куда-то вверх, но в кронах чёрных деревьев не было видно ничего.       - Ирис, ко мне! – негромко позвал Цзян Чэн, и пёс тут же подбежал к нему. Кости лапы не были сломаны, но рана имела рваные края, словно Ирис попал в зубчатый капкан.       - Умница, умница, - приговаривал шиди, цепляя на неё поводок и отдавая в руки слуге. – А теперь посиди смирно.       Пёс лёг под куст, тяжело дыша и вылизывая пострадавшую конечность.       Воцарилась тишина, прерываемая редким ворчанием пса. Дыхание заклинателей казалось громким из-за густой темной ци, движения стали вялыми и оцепеневшими. Саньцзу была где-то здесь, она караулила их, одурманивая своей магией. Большая тёмная тень всколыхнулась бесшумно где-то под кронами – кто-то увидел и крикнул – а в следующее мгновение с громким карканьем атаковала заклинателей. Засвистел ветер в маховых перьях, клацнул клюв. Все в ужасе попадали на землю – и вовремя, когти трёхлапой вороны схватили пустоту, и она унеслась обратно наверх.       - В стойку! – крикнул Цзян Чэн, и заклинатели образовали круг, встав спиной друг к другу. Снова воцарилась зловещая тишина. Сверху, кружась и паря, упали два огромных чёрных пера, размером в два локтя.       - Саньцзу не такие крупные, - подал, наконец, голос Вэй Усянь, рассматривая перья. – В ней так много черной ци, что ещё немного – и она лопнет.       - Да, но перед этим она успеет нас задрать, - раздражённо ответил Цзян Чэн, крутя головой. Саньду свирепо поблёскивал в темноте, а Цзыдянь возбуждённо сверкал на запястье. – Она стала ещё крупнее, чем в прошлый раз.       Вэй Усянь выхватил флейту и прижал к губам. Контролировать птицу он не мог, но сбить её с толку, заставить атаковать у него получится. Цзян Чэн кивнул, выражая готовность. Вэй Усянь прикрыл глаза.       Звук, сорвавшийся с флейты, был резким и злым. Он вкручивался в слух, как игла, ломаясь на самой высокой ноте, дёрганный и изломанный, раздражал и злил саньцзу. Хриплое карканье перекричало флейту, и сверху приземлилась огромная туша одурманенной вороны. Заклинатели разбежались. Под потоками тёмной ци трава жухла и сворачивалась. Клюв саньцзу беспрестанно раскрывался, разбрызгивая вокруг комки чёрной слизи, жирно блестящие ощетинившиеся перья дыбились вверх, а глаза, как влажная брусника, мрачно сверлили группу заклинателей. Ворона выглядела измождённой, но очень свирепой. На трёх лапах сверкали двенадцать острых блестящих когтей – её самое грозное оружие. Она широко раскрыла клюв, готовясь напасть. Первый удар Цзыдянь зацепил за когтистую лапу, но она ловко скинула с себя путы клювом и бросилась на адептов. Началась схватка. Вэй Усянь юркнул за деревья, наблюдая за дракой и внимательно разглядывая ворону. Ему приходилось постоянно кружить вокруг опушки, поигрывая на флейте, чтобы сбить с толку саньцзу и заставить её задыхаться от ярости, и ему это удавалось: ворона поворачивала свою голову в сторону мелодии, а Цзян Чэн успевал наносить ей удары. Вэй Усянь заметил вдруг, что правое крыло её плохо складывалось, маховые перья волочились за ней по земле.       Раздался вскрик. Саньцзу выхватила из толпы одного заклинателя, отлетела подальше и в два счёта выпотрошила несчастного. Влажные внутренности упали под лапы, ещё паря теплом, и ворона жадно склевала кровавую пищу. Вэй Усянь поражённо замер. Фиолетовая молния прорезала тьму и ударила в морду чудовищу, саньцзу заверещала. Красный глаз лопнул, вытек кровавой рекой, и капли её падали на одежду заклинателей, пока ворона неистово трясла головой. Потом она замерла, зло поблёскивая целым глазом, раззявила рот и снова бросилась в атаку. Донеслись крики, топот трёх её лап. Вэй Усянь судорожно соображал, потом отбежал немного подальше, вглубь леса и снова заиграл на флейте. Звук вышел ещё резче, почти яростная и изломанная мелодия пронзила лес, достигая слуха саньцзу. Разозлённая до бешенства ворона снова мотнула головой, откидывая в сторону какого-то бедолагу, и неуклюже ринулась на звук, ломая молодые деревца. Огромный клюв щелкнул над Вэй Усянем, тот припустил по кругу, стараясь держаться слепой стороны вороны. Она следовала за ним, не обращая внимания на мечи заклинателей – её вниманием завладел тот, кто злил своей музыкой. Снова в опасной близости щелкнули челюсти от затылка Вэй Усяня, но тот успел нырнуть в подлесок, ища неповреждённую золотую ловушку. Ворона ненамного отстала – Цзян Чэн снова полоснул её кнутом, лишая половины хвоста.       Вэй Усянь метался от дерева к дереву, пытаясь найти целую сеть, и только на восьмом удача улыбнулась. Он подтянулся, стараясь забраться повыше. Руки скользили по коре, пот заливал глаза, а ветки цепляли волосы, но Вэй Усянь торопился изо всех сил – он видел, как ворона, хищно наклонив голову, крыльями отметая нападающих заклинателей, надвигалась на Цзян Чэна. Руки соскользнули, и Вэй Усянь едва удержался, ногой найдя крохотную опору. До вершины оставалось чуть-чуть.       Саньцзу заверещала, готовясь напасть, она резко забила крыльями по земле, поднимая пыль и сор, ослепляя своих противников, Цзян Чэн невольно зажмурился. Жёсткие крылья вдруг мазнули по лицу, и Цзян Чэн закричал от боли – ворона впилась своим клювом ему в плечо, готовясь оторвать голову. Томная мелодия вдруг разлилась по поляне, и ворона замерла, перестав раздирать добычу. Музыка была иной, не резкой, а, наоборот, протяжной и медленной. Она влекла к себе, подзывала и манила, она пахла кровью и болью, и саньцзу, очарованная и податливая, потеряв интерес, отшвырнула от себя Цзян Чэна. По-птичьи наклоняя голову, ворона шла на зов музыки, обещавшей столь много всего соблазнительного, но не могла понять, с какой стороны доносился звук: одновременно отовсюду и в то же время ниоткуда. Она рыскала по поляне, неуклюже переваливаясь, снова и снова поправляя крылья, клювом забираясь в кусты. Мелодия неожиданно оборвалась, а большая золотая сеть божественного плетения упала сверху на саньцзу. Она заверещала, пытаясь её скинуть – золото обжигало тварь не хуже плети.       - Концы! Держите концы, - крикнул Вэй Усянь, спускаясь с дерева в длинном изящном прыжке, и подбежавшие заклинатели схватили верёвки, пытаясь удержать саньцзу. Клювом она всё-таки прокусила самую середину сети, и от натяжения ловушки голова её просунулась сквозь щель. Лишённая возможности отбиваться крыльями, она пыталась достать клювом сначала Вэй Усяня, а потом и заклинателей. Фиолетовый кнут обернулся вокруг чёрной шеи, в горле у саньцзу что-то булькнуло, и она захрипела. Средняя лапа принялась стремительно раздирать нити, Вэй Усянь закричал:       - Цзян Чэн, сети рвутся!       Но Цзян Чэн не нуждался в подначках, он прыгнул, срезая голову саньзцу одним литым движением, и изящно приземлился, несмотря на раненое плечо.       Хрипы чудовищной вороны тут же замолкли, сама она замерла, голова её влажно съехала с шеи, а потом и всё туловище тяжело упало на землю. Чёрная ци и кровь плеснули на траву, сжигая дотла. Обнажившаяся луна осветила мощные когти, ещё бессильно скребущие воздух. Раздались победные первые вскрики, и Вэй Усянь бессильно опустился на землю, дрожа от пережитой схватки.       Цзян Чэн, держась за плечо, подошёл к туловищу вороны. Она была крупнее в два раза обычной лошади, но тёмное и злое дыхание ци покидало её тело, немного уменьшая размеры. Вэй Усянь с трудом поднялся и встал вплотную, разглядывая и изучая туловище.       - Помогите раненым, - отдал приказ заклинателям Цзян Чэн. – И подсчитайте убитых.       Голос шиди был уставший и разбитый.       Вэй Усянь ощупывал жёсткое крыло, то самое, которое не давало ему покоя. Оно было целым, не сломанным, значит, дело было в другом. Ладонью проведя под перьями у самого основания крыла, Вэй Усянь нашёл, что искал, и вытащил. Глубоко в плоти чудовищной вороны плотно сидели три иглы. Они были необычайно искусно выполнены – в палец толщиной и длиной в полторы ладони, перевитые странной узорчатой вязью. Рисунок показался ему очень знакомым. Он оттёр кровь с игл подолом одеяния, зажёг огненный талисман, а потом, внимательно вглядевшись, звонко хлопнул себя по лбу, ругая на чём свет стоит слабую память. Снова.       Цзян Чэн, всё это время внимательно за ним наблюдавший, ещё больше нахмурился.       - Что это? Иглы?       - Именно, Цзян Чэн! И если бы не моя дурацкая память, я бы раньше обо всём догадался! Когда я жил в Илине, Лань Сичэнь охотился на гуля у озера. По его рассказам, он был свиреп и огромен, гораздо крупнее обычного… и у него мы нашли такие же иглы, только немного меньше.       - Лань Сичэнь? – враждебно спросил Цзян Чэн, и его глаза зло прищурились. – Почему везде, где происходит какая-то беда и неразбериха, клан Лань и ты находитесь в самом центре?       - Сам поражаюсь, - хмыкнул Вэй Усянь, продолжая разглядывать иглы. – Но кому нужно было такое сотворить? Хитёр ведь, духа послал, а сам притаился, как мышь, далеко отсюда…       Ярко вспыхнул костёр. Заклинатели сжигали ворону. Снопы искр взлетали в беззвёздное небо, а красные языки пламени жадно пожирали отрубленную голову чудовищной вороны, некогда бывшей благороднейшим существом.       Возвращались домой весьма потрёпанные. Плечо Цзян Чэна истекало кровью, не переставая, раненые заклинатели стонали всю дорогу. Кто-то лишился пальцев, кому-то ворона почти проломила череп, четверо уже больше не откроют глаз – такова была цена спокойствия деревень Юньмэн.