Вереск и мёд

      Течение времени всегда изменяло рельеф природы — там, где раньше были моря, теперь расстилалась равнина, там, где некогда возвышался лес, теперь были пожарище и пустошь. Но время обходило стороной Гусу, обтекая его своим жестоким течением, как обтекает бурная вода камень посреди реки. Облачные глубины совершенно не изменились: вся та же широкая, но мелкая речка, огромные изумрудные холмы, серые гранитные камни и клубящиеся облака на вершине. Вэй Усянь с грустью окинул взглядом мощёную дорожку в Облачные глубины и прикрыл глаза: вот, кажется, совсем скоро из-за кустов выглянет лисье лицо Не Хуайсана, который припрятал неподалёку пару кувшинов вина, а Цзян Чэн тут же начнёт с ним препираться.       Нефриты Гусу Лань первыми прошли сквозь ворота. Вокруг расплылись белыми лужицами редкие холодные сады с навесными мостиками, гладкие молочного оттенка камни устилали площадки. Влажный пар от водопадов окутывал кроны высоких деревьев, а солнечные лучи виднелись едва-едва, с трудом пробиваясь сквозь толщу облаков.       Юные адепты с немалым удивлением провожали фигуру Вэй Усяня, явно, ну очень явно выбивающегося из привычной гармонии этого места.       Они прибыли под вечер; ослабленное Золотое Ядро не дало Вэй Усяню долго продержаться на чужом мече, поэтому им пришлось днём остановиться в небольшом городке по пути. Пока Два Нефрита Гусу Лань бродили по окрестностям, Старейшина Илин безбожно проспал два часа в снятой комнате гостиницы.       До отбоя в Гусу оставалось совсем немного. Сумерки уже укутывали синей мглой холмы и деревья, а первые звёзды едва заметно блестели сквозь покрывало облаков.       Лань Сичэнь остановился, сказал пару слов Ванцзи и, кивнув Вэй Усяню, ушёл. Лань Чжань же повёл их в ту сторону, где находился дом его матери. По дороге Вэй Усянь увидел своего ослика, которого забрал Сычжуй. Яблочко пришлось оставить у порта перед отплытием в Пристань Лотоса, на что ослик обиделся, но сейчас он выглядел весьма довольным жизнью, поедая овёс из одной кормушки с кобылой Цзэу-цзюня. Та ласково покусывала его за длинные уши и толкала шутливо мордой.       — А-а-а, Яблочко, ты же уже не сердишься на меня? — Вэй Усянь потянулся к мокрым от слюны ушам ослика, выхватывая их изо рта кобылы. — Вы только посмотрите, шикарно же устроился?       Яблочко потряс головой, совершенно игнорируя хозяина, зато белоснежная лошадь уставилась на Старейшину Илин своими большими печальными глазами. Вэй Усянь почесал ей за холкой, и кобыла ласково потянулась к его лицу, выпрашивая угощение. Как же разительно она отличалась от жеребца Цзян Чэна — тот норовил откусить пальцы и нос, когда его седлали, а уж сколько слуг получили копытом по мягким и не очень местам — не сосчитать.       — Эй, Лань Чжань, а когда нам выбираться в Дунфэн?       — Завтра утром.       Вэй Усянь похлопал лошадь по шее на прощание, и они продолжили путь до цзинши.       — Кто-нибудь помимо твоего брата отправится с нами в дорогу?       — Мгм.       Вэй Усянь сладко потянулся, зевая во весь рот. Он знал, что не будет Сычжуя и других молодых адептов, к которым успел привязаться ещё в прошлом путешествии — у них было какое-то своё задание у южных границ.       Цзинши, к которой они пришли, была знакома Вэй Усяню до каждой половицы. Сердце невольно заныло, когда створки дверей разъехались, пуская их внутрь. Знакомый запах — немного подтаявших свеч и прохлада сандалового дерева — окутал Вэй Усяня с ног до головы.       — У меня такое ощущение, что я вернулся домой, — пробормотал Вэй Усянь и, потянувшись, как кошка, упал на кровать. — Пусть это и скучные Облачные глубины, я всё же рад оказаться здесь.       Последние слова прозвучали глухо, потому что проговорил он их в длинную овальную подушку. Зато прекрасно слышал, как Лань Чжань тоже прошёл внутрь, как раздался мягкий стук — меч положили на стол — и какое-то шуршание. Спустя несколько томительных мгновений в воздухе разлилась густая певучая нота гуциня.       Вэй Усянь приподнялся, сел на кровати, подогнув ноги и рассматривая Ханьгуан-цзюня. Руки того плавно перебирали струны, извлекая из них мягкие и нежные звуки. Тонкий профиль его лица постепенно стирался наступающими сумерками, а серебряная заколка ловила красноватые блики от горящих свечей. Музыка ли, исполнитель ли — что-то неясно шевелили в груди Вэй Усяня, будя знакомые, крепко уснувшие чувства. Цзян Чэн в этих покоях казался пурпурным наваждением, неясным сном в утренние часы. Вэй Усянь прикрыл глаза, позволяя мелодии Очищения сердца полностью завладеть им. Щекотка обвивала грудь, и Золотое Ядро послушно пустило потоки, едва ощутимо пульсируя в такт. Звуки погружали в мягкую полудрёму, и Вэй Ин отдался волнам, позволяя им унести его куда-то далеко.       Духовная сила Лань Чжаня — как глубокие снега на пустынной равнине. Вэй Усянь стоял по пояс в этом белоснежном холодном великолепии, но не чувствовал ни влаги тающих снежинок, ни холода. Он шёл вперёд, разрезая покрывало глубокого снега, с трудом переставляя ноги и опасаясь провалиться. Отчего-то он знал, что где-то под обманчиво твёрдыми настами есть опасные полыньи. Кругом простирались поля, насколько хватало глаз, а небо было затянуто свинцовыми низкими облаками. Крупные снежинки медленно опускались сверху, укрывая слой за слоем. Вэй Усянь развернулся и упал на спину в снег, раскинув руки и ноги. Снежинки продолжали кружить, и вот уже подол чёрного одеяния едва виднелся на белоснежном покрывале этой равнины. Золотое Ядро тоже погружалось в дрёму: оно совсем перестало пульсировать, замирая, наполняясь холодной духовной силой, пробирающей до самых костей.       Вэй Усянь крепко заснул, даже не услышав вечернего колокола. Он не чувствовал, как его уложили, ослабив пояс и стянув с него сапоги, укрыли тонким покрывалом. И подарили едва заметную ласку, проведя пальцами по щеке и бровям. *       — Вэй Ин. Проснись.       Вэй Усянь отмахнулся рукой, переворачиваясь на другой бок.       Чужая ладонь тронула за плечо, но Старейшина Илин не собирался так просто покидать сладкое царство снов, поэтому невразумительно что-то промычал (весьма нецензурное) и крепче прижал к себе подушку.       На несколько мгновений воцарилась благословенная тишина, Вэй Усянь уже почти погрузился обратно в крепкий сон, но одеяло с него безбожно сорвали, впустив под одежду промозглый сырой воздух. Тело тут же задрожало, лишённое тепла, но этого мучителю оказалось мало — окна и двери со стуком открыли, и сквозняк окончательно согнал с Вэй Усяня последние остатки сна. Он встал, потирая глаза, пытаясь разглядеть человека, который разбудил его столь бессовестно.       Лань Чжань стоял, полностью собранный, с самым бесстрастным выражением лица. Вэй Усянь посмотрел в окно — небо вовсю розовело на горизонте.       — Лань-гэгэ, пожалей несчастного уставшего гостя, дай поспать хоть ещё саааамую малость?..       Ханьгуан-цзюнь оставался непреклонным.       Беспрестанно зевая, Вэй Усянь поднялся, умылся в холодной воде, сгоняя остатки сонливости. Так как одежда вся помялась, ему пришлось намочить подол, чтобы он хоть немного расправился.       — В следующий раз, Лань Чжань, тебе нужно меня раздеть полностью. Иначе как я могу появиться с тобой в таком неприглядном виде?       Лань Чжань ничего не ответил, лишь посмотрел более пристально.       — Ха-ха, шучу-шучу…       Дразнить Ханьгуан-цзюня было привычкой и весьма дурной. В прошлый раз такие выходки довели до того, что им пришлось разойтись. Вэй Усянь никак не мог сдержаться от постоянного хождения по грани, где по одну сторону были весьма безобидные подстрекания, а по другую — неоднозначные намёки. Вот и сейчас, смутившись сам, Вэй Усянь с преувеличенной заботой тряс своё одеяние. От неловкой паузы их спас Лань Сичэнь, который бесшумно поднялся на ступени и негромко их поприветствовал. Позавтракали все втроём в цзинши. Лань Сичэнь всегда был учтивым и интересным собеседником, вот и сейчас он с удвоенным вниманием расспрашивал Вэй Усяня о его странствиях. Глядя на его богато расшитую голубую накидку, Вэй Усянь силился вспомнить что-то, но мысли разбегались, как рассыпавшийся горох. А потом он случайно заметил маленькое чернильное пятнышко на белоснежном отвороте манжеты. По всей видимости, Лань Сичэнь только что посвящал себя рисованию картин. Лань Чжань пару раз рассказывал, что Цзэу-цзюнь очень талантливый художник. Чернильное пятно также навеяло и другие мысли.       — Глава ордена Лань, помнится, вы разрешили мне посетить вашу библиотеку, — в одну из пауз вставил Вэй Усянь. — Могу ли я перед нашим отъездом туда заглянуть?       В светло-голубых глазах Лань Сичэня промелькнула улыбка, хотя губы даже не дрогнули.       — Разумеется, господин Вэй. Мы как раз с Ванцзи посетим Лань Цижэня, визит займет не больше полдня. Это время будет полностью вашим. Только одного вас правила Гусу не позволят оставить в нашем святилище, поэтому с вами останется кто-нибудь из адептов.       Вэй Усянь пожал плечами, мол, переживём.       После завтрака они разошлись на одной из тропинок, а у самой библиотеки уже ждал довольно юный адепт, прижимая к себе необычный меч с синей рукоятью. Навершие орудия венчалось крупным бирюзовым камнем, а черенок обвивала серебристая змейка. Змейка невольно напомнила Вэй Усяню о его шиди, настроение тут же из шутливого перешло в беспокойство. Он же забыл о Цзинь Лине и о его проклятии! В груди словно треснул лёд, растекаясь по меридианам холодноватыми каплями. Золотое Ядро отдалось беспокойной пульсацией, будто только что очнулось. Уж не Лань Чжань ли приложил тут руку, в прямом смысле этого слова заморозив чувства Вэй Усяня, заставив его забыть о весьма печальном расставании?       Он окинул взглядом напрягшегося адепта, прикидывая идею.       — Слушай, у клана Ланьлин Цзинь есть золотые бабочки-вестницы. Сможешь сотворить такую же?       Адепт неуверенно покачал головой.       — Такое могут сотворить только очень сильные заклинатели. Боюсь, у меня мало знаний по этой части, — скромно потупился он. — Вам нужно обратиться за помощью к Главе ордена Лань Цзэу-цзюню.       Вздохнув, Вэй Усянь махнул рукой, прося открыть библиотеку. Беспокойство осталось где-то в глубине грудной клетки, напоминая зубную боль: едва тронешь — болит.       В библиотеке пахло так же, как и многие десятилетия назад: стойкий запах сажи, из которой изготавливали чернила, дерево и какой-то особенный запах, присущий всем библиотекам. Будучи юношей, Вэй Усянь был уверен, что так и пахнет старина. Юный адепт с опаской открыл ему запретную секцию, видимо, до конца не понимающий, почему почти что случайному человеку разрешено было спуститься в святая святых. И пока Вэй Усянь сидел за изучением книг о Золотом Ядре, не беспокоил его, но в тёмных глазах его всё так же плескалось недоумение. Он отдалённо напоминал белого попугайчика с черными выразительными глазами, даже как-то голову по-птичьи наклонял, наблюдая за Старейшиной Илин.       Впрочем, вскоре последний и вовсе забыл о наблюдателях, читая книги и просматривая свитки. Даже в богатейшей библиотеке Гусу было не очень много написано о Золотом Ядре, зачастую шло повторение того, что было в свитке Вэнь Нина и в библиотеке Пристани Лотоса. Вэй Усянь даже успел немного разочароваться, пока на глаза ему не попался очень старый свиток, чернила которого почти стёрлись на сгибах, и очертания некоторых иероглифов можно было только угадать. Всё то же: совместная медитация, наполнение чужой духовной силой, тренировки выносливости Ядра… И только несколько строчек подали Вэй Усяню надежду: для лучшего освоения духовных сил Золотому Ядру требовалось одновременное вливание разных типов духовных сил. Это таило, естественно, в себе много опасностей. Самым безобидным был разрыв Золотого Ядра, самым страшным — изнашивание стенок без дальнейшего возможного восстановления. Вэй Усяню не впервые было действовать по методу «или пан или пропал», он тут же начал думать, кто может ему в этом помочь? Сычжуй слишком юн. Цзян Чэн отпадает. Не Хуайсан откажет. Просить Лань Сичэня?..       В глубокой задумчивости Вэй Усянь покинул библиотеку и спустился в один из садов Гусу Лань. Юный адепт с явным облегчением запер библиотеку, почтительно откланялся и ушёл.       Время за книгами и свитками прошло быстро, полдень угадывался по белоснежной монете солнца за низкими облаками. В саду было влажно, слышался глухой шум воды от водопада неподалёку. Тяжёлая сочная листва свисала над головой, а в воздухе разливался едва заметный свежий запах самшита. Небо, всё так же лишённое ярких солнечных лучей, приглушённо дарило свет этому саду, и в отдалённых углах его и вовсе было сумеречно. Шуршали кролики; их отчего-то оказалось совсем немного, лишь семь-восемь белых хвостиков грызли сухую кору дуба. Вэй Усянь присел на влажную землю и поднял одного из них. Красные глазки внимательно посмотрели на него, а ротик продолжал жевать длинную травинку. Невольно вспомнился Сычжуй, который рассказывал, что Ханьгуан-цзюнь, не знающий как унять детский плач, просто приносил его на поляну и усаживал между этими комками хрупкого снежного пуха. Вэй Усянь засмеялся, представив растерянность Лань Чжаня, впервые познавшего родительство.       — Господин Кролик, куда ты дел всех своих подданных? — весело спросил Вэй Усянь, теребя мягкое ушко. — Они ушли от тебя? Ты отправил их завоёвывать новые страны? Подземелья?       — Их утащила лиса.       Лань Чжань вышел из-за поворота сада, и белое одеяние колыхал невесть откуда взявшийся прохладный ветерок.       — Жаль, Ханьгуан-цзюнь, не доглядел ты за кроликами, — надул губы Вэй Усянь, наблюдая за его приближением.       Лань Чжань остановился перед ним, а затем поднял другого кролика, кончиками пальцев почёсывая умильную мордашку.       — Когда мы с тобой путешествовали, за ними никто особо не смотрел. А-Юань прогнал лису, но она возвращалась снова и снова.       Вэй Усянь задержал взгляд на его руках. Он знал, какими они могут быть сильными, могущими согнуть железный прут в восьмёрку. И как бережно эти же руки гладили хрупкие лапы белого кролика! Кроличьи кости — что лучинки, пережмёшь и всё. Нет кролика. Вэй Усянь улыбнулся, наблюдая, как любопытный ушастый пополз вдруг по плечу, зарываясь носом куда-то в шею Ханьгуан-цзюню, и тот аккуратно опустил его на землю, поднимая свой взгляд. Глаза — как мёд под солнцем. Сейчас тающий, переливающийся, а в глубине бушующего золотистого океана чёрные аккуратные точки внимательных зрачков. Не раз Вэй Усянь видел, как замерзал этот мёд, когда Лань Чжань вдруг обращал свой взгляд на кого-то чужого, как острыми кристаллами обрастала радужка, как будто и не таила никогда в себе так много солнца.       — Лань Чжань, не ты ли утащил солнце в Облачных глубинах? — пробормотал Вэй Усянь, совершенно очарованный бликами. Глаза напротив вспыхнули, и Лань Чжань отвернулся. Вэй Усянь смутился, вспомнив о своём обещании не дразнить его больше, и хотел было извиниться. Лань Чжань смотрел куда-то в сторону, но вряд ли что-то видел перед собой, мочка его уха стала алой, как пламя. Вэй Усянь не выдержал, прыснул от смеха, кролики испуганно разбежались и попрятались под коряги и в норы. Но когда чужая ладонь крепко схватила за кожаные наручи, притягивая невозможно близко к золотому океану, смех прервался, рассыпавшись в воздухе.       — Вэй Ин, не дразнись.       Дыхание, коснувшееся лица, приятно пахло какими-то травами. Наверное, Лань Цижэнь заварил племянникам лучший свой чай. Разомкнутые губы были бледны, а лицо по большей части утратило свою хладнокровность. Вэй Усянь, очарованный и будто опьянённый, не мог отвести взгляда. Четыре года назад они не понимали, какого рода чувства их связали. Сейчас же всё вставало на свои места. Влечение, жажда, стремление уберечь и защитить, и их побег от всего этого, потому что страшно и незнакомо. Но сейчас… не так страшно сделать первое движение навстречу, всего-то расстояние в одно дыхание, чтобы почувствовать прохладу или жар, горечь или сладость, а может быть, и то, и другое. И чувство, распирающее грудь, как золотой шар, готовое прорваться наружу, оставив в голове лишь лёгкую пустоту.       Раздались шаги, и волшебство вдруг стремительно развеялось, когда запястье отпустили. Из того же поворота показался Лань Сичэнь. Он остановился, но если он что-то и подумал, глядя на них, то это осталось глубоко внутри его головы, потому что лицо ничуть не утратило своей невозмутимости.       — Нам пора, — сказал он, лёгкой поступью проходя мимо. Лань Чжань и Вэй Усянь встали и рука об руку направились вслед, избегая смотреть друг на друга.       На площадке собрались адепты, которые должны были сопровождать их на охоте. Среди них Вэй Усянь разглядел и того самого попугайчика, который наблюдал за ним в библиотеке. И вспомнил о Цзян Чэне.       — Глава ордена Лань, — Вэй Усянь подошёл ближе, почти задевая широкие рукава голубой накидки. — Сумеете ли вы сотворить заклинание бабочек-вестниц?       Лань Сичэнь кивнул:       — Конечно.       Он протянул руку назад, кто-то из молодых адептов подбежал и дал ему чистый листок для заклинаний. Лань Сичэнь сложил печать, тихо произнёс заклинание, и вощёная бумага вдруг сложилась в маленькую бабочку.       — Вам нужно просто мысленно продиктовать ей послание, приложив немного духовной силы, — и Лань Сичэнь аккуратно передал ему вестницу.       Вэй Усянь держал ладони лодочкой, пытаясь унять волнение.       «Как Цзинь Лин? Я беспокоюсь. Надеюсь у вас всё хорошо». Подумал и добавил: «Береги себя». Представив разгневанное лицо шиди, Вэй Усянь уже хотел было убрать последнее предложение, но бабочка внезапно выпорхнула и растворилась в воздухе.       — Беспокоитесь о племяннике? — проницательно спросил Лань Сичэнь и, получив кивок, лишь сочувственно улыбнулся и отдал приказ выдвигаться.       Путь у них занял время до самого вечера. Где-то они предпочитали двигаться пешком, а где-то приходилось вставать на мечи. Но чем восточнее они продвигались, тем пустыннее и скалистее становилась местность. На песчаных почвах выживали немногие растения, одному пурпурному вереску всё было нипочём. И чем беднее становилась почва, тем обильнее цвели эти фиолетовые кустарники. Глядя на это пышное пурпурное цветение, Вэй Усянь невольно вспоминал Пристань Лотоса с его суровым Господином в одеяниях такого же цвета. Дождливая ночь в Юньмэне, охота на саньцзу и почти преступные отношения, от которых Вэй Усяня тут же бросило в жар. Он отодвинул ворот в сторону, и, заметив движение, обернулся Лань Чжань. Золото в его глазах успокоилось, застыло; под проницательным и внимательным взглядом стало немного неуютно, будто всё было написано у Вэй Усяня прямо на лице.       Адепты шли где-то сзади, тихо переговариваясь, солнце палило нещадно, вскоре все устали от невыносимой жары. Но до Дунфэна оставалось ещё несколько ли, и на привал останавливаться не стали. Здесь было мало деревьев, жидкие и слабые тени давали только чахлые низкорослые кусты. В воздухе звенели пчёлы, собиравшие мёд, да слышалась музыка из приближающегося поселения.       Ворота города были каменными, высокими, покрытые рыжеватым мхом. За ними притаился Дунфэн, большой и шумный город, пронизанный узкими улочками и оранжевыми пузатыми, как тыква, фонарями. С низких резных балкончиков на них с любопытством смотрели жители, а внизу тянулись торговые лавки, доверху наполненные диковинными изделиями. Народец здесь жил славный: что мужики, что женщины — невысокие и коренастые, с длинными волосами, в которых виднелись пурпурные шёлковые ленты. Улыбчивые и дружелюбные, они с интересом разглядывали гостей и весело зазывали купить товар непременно у них в лавке. Адепты понемногу разошлись, увлечённые незнакомым порядком здешней жизни. В одном из магазинчиков Вэй Усянь задержался — там продавали украшения из нефрита, слоновой кости и яшмы. Камни кошачьего глаза всех оттенков поблёскивали на черных подушечках, и у Старейшины Илин зачесались руки их приобрести для своих опытов и оберегов. Словоохотливый продавец не очень хотел скидывать цену, однако внезапно появившийся за плечом Вэй Усяня Ханьгуан-цзюнь возымел положительный эффект, и камни достались ему почти в половину цены.       Остановились они в небольшом гостевом доме на окраине деревни. Отсюда хорошо виднелись скудные фермерские поля и макушка негустого леса; людей на улочках было меньше, но музыка с базарной площади долетала даже сюда. Не привыкшие к неумолчному шуму юные адепты Гусу Лань выглядели растерянно, и Лань Сичэнь распорядился всем занять комнаты для отдыха. Хозяин гостиницы был очень услужлив, а комнаты оказались просторными и чистыми, рассчитанными на двоих постояльцев. Лань Чжань и Вэй Усянь заняли угловую, откуда открывался вид на поросшие мхом скалы и столбы из песчаника.       На столике в середине комнаты были расставлены сосуды и чашки, и Вэй Усянь тут же заинтересованно понюхал пробку. Пахло алкоголем, но жидкость была не прозрачной, а мутновато-золотистой, отдававшей мёдом и неизвестной горькой травой. Хозяин, увидев его интерес, усадил их за стол, налив каждому по большой чашке напитка.       — Попробуйте, прошу вас, наше местное вино, выжатое из цветущего вереска и приправленное мёдом. Такого вина не найдёте в других уголках Китая!       — Кто же первым догадался из кустов выжать вино? — поинтересовался Вэй Усянь, задумчиво рассматривая напиток. В желтой фарфоровой чашке оно и вовсе стало густого яичного оттенка.       — Основатель нашего города, старец Ша, был бродягой, который и построил здесь первое жилище.       — Строить в таком месте город? Древесины мало, вода далеко, лишь камни, ветер да песок… — Вэй Усянь задумчиво перевёл взгляд на хозяина и отпил немного вина. Вкус был насыщенный, пряный, и с непривычки Старейшина Илин поперхнулся, чувствуя на языке целый бутон привкусов. Сам вереск сильно отдавал горечью, но мёд смягчал угрюмый вкус, рождая многогранность — пробуешь, каждый раз чувствуя новые оттенки. Хмель распространился по телу, согревая тут же ладони и ступни.       — Молодой господин, чем каменистее и беднее почва, тем гуще вереск на этих скалах и тем слаще мёд, который собирают с него пчёлы, — склонился в поклоне хозяин, подливая ему ещё. — Но такое вино сложно изготовить, и мастера из поколения в поколения передают свои секреты виноделия, никому постороннему нельзя быть посвящённым в тайны семьи.       Лань Чжань не притронулся к вину, лишь вдохнул немного аромат. Вэй Усянь же, опустошая чашку за чашкой, чувствовал, как медовый хмель медленно оплетает золотистой паутиной его разум. Хозяин поклонился и ушёл, Вэй Усянь остался один на один с Лань Чжанем.       — Не пей много, нам ещё нужно обойти гору.       Вэй Усянь задумчиво кивнул, всё ещё размышляя о старце, который в первый раз приготовил такое вино. Горечь и сладость, хмель и свежесть трав — сочетание, ударяющее по разуму дымным послевкусием. Кем же был этот человек и как он смешал столь разные по сути своей ингредиенты? Дело случая или скрупулёзного изучения и опытов?       — Никогда не пробовал ничего подобного, — заключил Вэй Усянь, отодвигая сосуд на край стола. — Слишком сложный вкус. «Улыбка императора» не сравнится с вересковым вином.       Лань Чжань не сводил с него глаз, и Вэй Усянь замолк. Расплавленное золото, вылитое из его взгляда, снова тянуло и манило, тая загадку, как и вино в хрупкой фарфоровой чашке, созданное неизвестным человеком неизвестным путём. Так и их сотканные чувства в этом треугольнике: горечь ревности и сладость поцелуев в одном сосуде, целое противостояние в хрупком фарфором теле. Что там говорил приветливый хозяин? Чем суровее и каменистее почва, тем лучше цветёт вереск. Как и Цзян Чэн, вмиг повзрослевший на руинах собственного дома во времена вряд ли лучшие для всего Китая. Горький и угрюмый, цвета постоянной борьбы ярости и безмятежности, но безнадёжно проигрывающий сладости чувственных медовых поцелуев.       Лань Чжань был полной противоположностью: сладкий, тягучий и богатый, как мёд с цветущих полей. Глупая чёрная мушка, увлёкшаяся янтарным нектаром, легко увязнет в этом расплавленном огне, не видя собственной смерти. Но чем слаще мёд, тем горче его избыток…       Но всё вместе рождало пьянящее вино, сотканное из противоречий, и в нём плавал безнадежно пропавший Вэй Усянь, не увидевший собственной погибели. В душе его смешалось столько чувств, и сложный букет не разгадаешь с первого раза.       Он снова отпил хмельного напитка, ощущая, как сладость во рту медленно оборачивается горечью.       — Лань Чжань, попробуй. Немного совсем.       Ожидаемо покачали головой в ответ. Но правила Гусу Лань были написаны для того, чтобы их нарушал Вэй Усянь.       — Ну же, Лань-гэгэ, приехать в самый восточный город Китая и не попробовать их вино?       Собственный голос казался воркующим, пока он медленно наклонялся через стол, и где-то на задворках совестливо замелькала мысль, что он опять дразнит друга, хотя недавно обещал себе прекратить. Лань Чжань не отодвинулся, замер, следя, как снова отпил Вэй Усянь верескового вина, оставляя на языке пару капель. Опираясь руками на крепкий дубовый стол, Вэй Усянь коснулся рта Лань Чжаня, едва прихватывая нежную кожу. Самым кончиком языка он провёл между чужих губ, и Лань Чжань вздрогнул, раскрываясь, быстрое дыхание выдало бушующий океан внутри него. Вэй Усянь тут же юркнул языком в податливую глубину рта, деля с ним вкус хмельного напитка. Мысли бросились прочь, оставляя только гулкую пустоту, голова закружилась, и словно сквозь толщу воды слышен был звон разбившегося сосуда с остатками вина. Чужие руки властно потянули к себе, углубляя поцелуй, и вот уже Вэй Усяня пьют до дна, заставляя тело звенеть мелкой дрожью. Стол под ним сдвинулся куда-то в сторону, мир завертелся, переворачиваясь вверх дном, Лань Чжань навис над ним, и в лице его уже ни намёка на спокойствие или отрешённость, он весь как натянутая тетива. Мёд в его глазах потемнел, когда Вэй Усянь слизнул с губ остатки вина и чужого поцелуя, духовная сила пробежалась ледяными иголками, заставляя покрыться мурашками. Запоздало пришло понимание, что они пропали, заглянув за край медово-горькой пропасти, и что уже обратной дороги нет. Вэй Усянь снова потянулся к прекрасному лицу, ему тут же ответили поцелуем, жадным и ненасытным. Кровь хлынула от головы куда-то вниз, скапливаясь томным ощущением в паху. Вэй Усянь руками зарылся в чёрные, как смоль, волосы, чувствуя острые края серебряной заколки, но его тут же распяли под собой, фиксируя руки. Ладони Лань Чжаня сильные и властные - хотелось вырваться и, одновременно, покориться, касания губ не давали ни шанса очнуться. Только один раз оторвались от него, когда Лань Чжань немного неуверенно сжал чужую напряжённую плоть, но прикосновение словно жгло, вырывая тихий проглоченный стон. Он подался вперёд, желая больше всего на свете ощутить, наконец, эту властную руку там, где она была нужна. Ханьфу затрещало от их торопливых движений, комната полнилась шумным дыханием и едва сдерживаемыми стонами. Но когда горячие пальцы грубо пробежали по его члену, стало всё равно, кто их услышит, и нежный громкий стон прокатился по стенам, отдаваясь в ушах стуком разгорячённого сердца.       — Лань Чжань… Лань Чжань, позволь м-мне… — Вэй Усяню с трудом дались слова, но руки отпустили. Он поменялся с ним местами, и теперь уже Ханьгуан-цзюнь лежал на дощатом полу, невыносимо порочный. Волосы живописно разметались на полу, ворот белого ханьфу съехал вниз, обнажая ключицу, и Вэй Усянь медленно провёл по ней пальцем, опасаясь за свой рассудок. Он чувствовал, как кипит кровь под этой кожей, как бурлят потоки, отдаваясь шумом в ушах и рождая в золотистых глазах желание. В два счёта ослабив пояс, он нырнул руками под нижние одежды, добираясь до завязок. Кожа податливая и горячая, как раскалённый шёлк. Ткань съехала вниз, обнажая крупный влажный член, дернувшийся под его взглядом. Вэй Усянь потянулся, тронул языком прозрачную густую каплю, и взгляд Лань Чжаня стал почти беспомощным. Он попытался что-то сказать, но все слова вылетели из него выдохом, едва Вэй Усянь разомкнул губы, принимая влажную плоть почти до основания. Серебряная заколка со стуком упала на пол, и едва слышный стон пронзил Вэй Усяня от макушки до пят.       Лань Чжань оказался отзывчивым на каждое движение языка и губ. Влажные звуки наполнили комнату, заставляя его покраснеть до кончиков ушей, однако бёдра бесстыдно и откровенно просили ещё и ещё. Затылок и рот онемели, собственное возбуждение требовало разрядки, но тут шёпот, едва слышимый, но продравший насквозь:       — Вэй Ин!       И руки потянули его за волосы, пытаясь отодвинуть, но Вэй Усянь мотнул головой, сбрасывая их, ускоряясь и нажимая языком на уздечку, и Лань Чжань задрожал, забился, едва слышно выстанывая его имя. Горечь ударила в нёбо резко и почти неожиданно, заполнив рот полностью. Тонкие струйки потекли из уголков рта, Вэй Усянь поднял взгляд, ловя осоловевшие глаза напротив. Его потянули наверх, аккуратно усаживая на бёдра, чужие руки властно обхватили член, двигаясь сразу резко и быстро. Огненный шар внизу вспыхнул с новой силой, и Вэй Усянь, не в силах выдержать, захныкал, опускаясь к чужим губам, встретивших глубоким порочным поцелуем. Лань Чжань словно пробовал себя на вкус, как несколькими минутами ранее пробовал горечь верескового вина, а потом прерванный поцелуй вдруг отозвался болью на шее. Сладость и боль ударили под дых, и Вэй Усянь почувствовал, как взорвался огненный шар внутри него, тело выгнулось, получая долгожданное освобождение и выплёскиваясь на белоснежные одеяния Ханьгуан-цзюня. Он почти упал на него, скатился на бок и лёг, зарывшись носом куда-то в шею Лань Чжаня, желая лежать так вечность и чуть больше.       Тишина, воцарившаяся в комнате, убаюкивала, но руки Вэй Усяня жили собственной жизнью. Они гладили грудь и живот Лань Чжаня, желая впитать пальцами бархат кожи и твёрдость мышц. Разум был глух и спокоен, только сытость и безмолвное счастье наполняли сонным послевкусием. Лань Чжань повернул голову, запечатлев на виске невесомый, как крылья бабочки, поцелуй.       — Лань-гэгэ, если бы я знал, какой ты, то давно затащил бы в кровать, — пробормотал Вэй Усянь. Двигаться не хотелось совершенно, но Лань Чжань зашевелился, привставая на локоть. Он медленно убрал прядь волос с его лица, аккуратно надавил на покрасневшие уголки губ, тут же отозвавшиеся немного неприятной ноющей болью.       — Я был груб.       Вэй Усянь хмыкнул, облизывая трещинки.       — Я и не против. В следующий раз свяжешь меня, гэгэ?       Лань Чжань вспыхнул и отвернулся, мочка его уха снова стала огненно-красной. Вэй Усянь залился смехом.       — Чур, я первый в бочку с водой окунусь! — и, спотыкаясь в раскиданных одеяниях, побежал за перегородку. Вода была прохладной, и она немного остудила Вэй Усяня. Обласканное тело отдавалось истомой, думать не хотелось совершенно. В комнате слышались шаги Лань Чжаня, а потом неожиданный плеск.       — Тут две бочки, — ответили на немой вопрос. Вэй Усянь постарался высунуть голову как можно дальше за ширму, наблюдая, как Ханьгуан-цзюнь скинул верхнюю накидку и скрылся за другой, точно такой же деревянной перегородкой.       Наскоро ополоснувшись, Вэй Усянь вытерся и оделся, внимательно проверяя одежду. Убедившись, что следов их страсти не осталось, он лукаво заглянул за перегородку, рассматривая сидящего Лань Чжаня. В комнате стало темновато, поэтому Вэй Ин щёлкнул пальцами, зажигая несколько фонарей и свечей. Тёплое и живое пламя весело заплясало на почерневших от времени боках деревянной бочки.       — Почему купальни делают такими маленькими? — заныл Вэй Усянь, наблюдая, как вода стекала по молочно-белой коже Лань Чжаня. — Это надо непременно поправить: придумать бочки для двоих!       — Это непрактично.       — Зато романтично! — весело ответил Вэй Ин и присел рядом. Немного несмело он опустил руку в воду, зачёрпывая её и подушечками растирая на прохладной коже. Под его прикосновениями она тут же покрылась мурашками. Влажные волосы змеились по спине, прикрывая шрамы, краснота которых не сходила до сих пор. Внимательные глаза не отпускали Вэй Ина, и тому казалось, что обнажён в комнате именно он. Потемневшие радужки потеряли медовость из-за сумерек, стали, скорее, светло-карими, спокойными и тёплыми. Внутри груди шевелилось неясное чувство, дёргая за ниточки и беспокойно ворочаясь, от этих движений Вэй Усяню хотелось обнять Лань Чжаня и не отпускать.       — Тогда, почти четыре года назад… — слова лезли сами, желая заполнить чужой слух и, возможно, сердце. — Лань Чжань, я, кажется, немного сглупил.       Лань Чжань ничего не говорил, лишь смотрел, и Вэй Усянь понял, что слова действительно порой излишни. Всё было сказано несколькими мгновениями ранее, и сказано это было более искренно, чем словами. Сердца теперь их оказались накрепко связанными, и обоих это пугало, но влечению подвластны даже боги и бессмертные.       Мир маленькой комнаты наполнял только запах Лань Чжаня — неуловимо мужской и немного сандаловый. Лань Чжань потянул Вэй Ина за руку, приближая его пальцы к своим губам. Не поцелуй, но почти.       — Ханьгуан-цзюнь! Господин Вэй, — раздалось из-за двери после тихого стука. — Цзэу-цзюнь ожидает.       Вэй Усянь с сожалением встал.       — Идем, Ханьгуан-цзюнь, дела зовут! — и ослепительно улыбнулся.