Вереск и мёд

      Это смех? Это точно детский смех разливался в сознании, дробясь осколками стеклянного колокольчика. Сладковатый запах проник в ноздри, вытягивая Вэй Усяня из забытья. Он слегка шевельнул руками. Простыня под ладонями перестала ощущаться как раскалённое ложе, а в груди было легко-легко. Под веки вползал утренний серый свет. Хотелось пить.       Снова детский смех с улицы и ответом ему ласковый говор женщины. С трудом открыв глаза, Вэй Усянь уставился на знакомый свод потолка, где балки скреплялись крест-накрест, образуя уходящий вверх купол. Точно, они же выбрали самую угловую комнату с небольшим балкончиком. Когда это было? Несколько дней или веков назад? Он умер?       Тело болело слишком нещадно для умершего и воскресшего. И жажда зверски драла горло.       Ветер скользнул в комнату, шевеля какие-то растения на подоконнике, а перед глазами вдруг метнулись два конца голубой ленты и опали. Рядом сидел человек в голубых одеяниях, опустив голову на край кровати, и спал.       - Лань Чжань? – в горле тут же забегали мелкие насекомые, кашель разодрал его напополам. Человек в белом встрепенулся, просыпаясь, подал пахучий отвар из медуницы. Лекарство залило пламень в груди, Вэй Усянь обессиленно откинулся на круглую подушку.       - Господин Вэй. Вы слышите меня?       Вот кому принадлежала эта духовная сила. Деликатная и нежная, но постоянная и немного монотонная – как небольшой водопад среди каменистых гор – энергия принадлежала Лань Сичэню. Именно с его лентами играл ветер.       - Господин Вэй?..       Не найдя силы ответить, Вэй Усянь просто кивнул. В груди было ужасающе пусто: Золотое Ядро истратило все свои ресурсы на заживление ран.       - Вы пробыли в беспамятстве четыре ночи и три дня, - голос Главы ордена Лань был тих, перебивался криками пробуждающегося города за окном. – Ванцзи отдыхает, я его сменил этим утром.       Вэй Усянь лишь опустил глаза, на движение головой сил уже не было. Он помнил. Помнил встречу с незнакомцем, волков и опоясывающий страх. Хорошо, что Лань Чжань не пострадал. Остальное было уже не так важно.       Липкая дрожь окутала ноги, возвращающаяся лихорадка покусывала тело, как оголодавший пёс. Ему снова дали отпить отвара, но другого, от которого тут же начало утягивать в сон. Вэй Усяню хотелось многое спросить, однако сил не хватало. Лань Сичэнь затих, видимо, подумал, что Вэй Усянь снова заснул. Мягкий бирюзовый эфир коснулся Золотого Ядра, наполняя до краёв осторожно и деликатно, чтобы у Вэй Усяня остались силы залечить раны. Неясный шум послышался в соседней комнате, словно кто-то заспорил, лопнула разбившаяся посуда, потом воцарилась тишина, прервавшаяся тихим вздохом Цзэу-цзюня.       Когда он очнулся в следующий раз, увидел глубокую ночь. В окно смотрела молодая луна, перебивая блеск не без того тусклых звёзд. Лихорадка отпускала нехотя и с трудом, вгрызаясь в тело до самых органов. Нога и плечо болели, а вот рана на животе совсем не беспокоила. Вэй Усянь попробовал пошевельнуться, но боль в конечностях ощущалась приглушённо, видимо, из-за лечебных трав. Голову неожиданно поддержали, дали отпить прохладной воды, показавшейся волшебно-вкусной.       Аромат сандала стал сильнее, словно зажгли благовонную палочку.       - Поиграй мне, - хрипло попросил Вэй Усянь. Эту холодную искристую духовную силу он угадал бы на расстоянии даже сотен ли. Просьба сорвалась сама по себе, смутно напоминая из прошлой жизни зеркальную просьбу другого человека, утонувшего в пурпурных лепестках.       Лань Чжань легонько сжал его пальцы, достал гуцинь и погладил струны.       В темноте ничего не было видно, луна давала мало света, а слабая свеча, трепыхавшаяся где-то позади Лань Чжаня, бросала густые тени. Вся комната дрожала от неровного пламени, и звуки гуциня разливались льдистыми полутонами*. Чудилось Вэй Усяню многое в простой мелодии: и извинение, и сожаление, и знакомая тоска, не раз накрывавшая его в Пристани Лотоса. В утонувшей во мраке комнате Вэй Усянь различал лишь склонившуюся фигуру Лань Чжаня и его изящные движения руками. В какой-то степени он даже был рад, что не может разглядеть глаз Ханьгуан-цзюня. Больно было бы видеть окаменелость в этих ставших смолистыми глазах, заморозивших собственные метания и чувства, как было уже однажды несколько десятков лет назад после Ночного города. Горе Лань Чжань переживал тихо, но самые тихие потоки несут в себе самые страшные разрушения.       Духовные силы Лань Чжаня погружали его в полусон. Вэй Усянь поддался, уходя в медитацию, и перед глазами предстал зимний лес, терявшийся кронами в густых поздних сумерках. Остовы деревьев окружали небольшое чёрное озеро, падавший крупными хлопьями снег таял, едва коснувшись поверхности. Ни ветра, ни криков птиц, лишь безмолвное молчание, даже звук дыхания тонул в безмолвии снегопада. Здесь ничего не болело, тело словно утратило способность к боли, и Вэй Усянь без труда скользнул к чёрнеющему озеру сквозь сугробы. Было холодно, но после горячки ощущать прохладу чужой духовной силы было приятно. Подойдя к озеру вплотную, Вэй Усянь вгляделся в него, но не увидел ни своего отражения, ни отражения тяжелых облаков и крон деревьев. Он коснулся пальцами глади воды – холод куснул, предупреждая о льдистой глубине. Вэй Усянь задержался на мгновение, потом повернулся спиной к глади и позволил себе упасть в объятия темнеющих вод. Гладь сомкнулась над ним, окончательно отрезая от снегопада, от этого места, он погружался всё глубже, чувствуя, что скоро спиной достигнет дна. Золотое Ядро ровно пульсировало, впитывая даримую столь щедро чужую силу, разгоняя потоки колкой льдистой струёй.       Мягкий толчок дна вернул его в комнату. Гуцинь молчал, как и его обладатель, но Вэй Усянь был уверен, что за ним внимательно наблюдают. Он протянул руку – она казалась пудовой – но пальцы охотно встретили, снова сжали в ответ, остужая прохладой. Ночь по-прежнему скрывала всё происходящее, но и свет был сейчас уже лишним. Пальцы, шершавые от постоянной игры на гуцине, поднялись выше и коснулись запястья, погладили, а следом руки коснулись подрагивающие губы и шёлк волос. На Лань Чжане не было налобной ленты и заколок, и Вэй Усянь запустил руку глубже, прося придвинуться ближе.       - Не бойся, я буду в порядке, - прошептал он, покрываясь дрожью то ли из-за возвращающейся лихорадки, то ли из-за послушного Ханьгуан-цзюня, забравшегося к нему в постель. Он скинул легкое ханьфу, обнажившись до торса, осторожно откинул одеяло и прижался к Вэй Усяню. Тот застонал; собственное тело казалось пламенным, и прильнул плотнее, зарываясь носом куда-то в грудь. Щека ощутила ожог от тавра, и Вэй Усянь, повернув голову, запечатлел лёгкий поцелуй на нём.       - Вэй Ин?       - Да?       - Я… хотел бы тебе рассказать кое о чём.       - Потом, Лань Чжань.       И Вэй Усяня обняли, уже по-настоящему, крепко, но осторожно, не тревожа раны.       Молодая луна скрылась за сводом окна, и горизонт слегка посветлел.       Проснулся Вэй Усянь поздним утром уже один. Солнце палило жарко и нещадно, до ноздрей едва доносился запах раскалённого металла на крыше. Люди по-прежнему громко общались на улице, а с площади по-прежнему долетал весёлый гомон базарных лавок. Его уже не мучили сны и видения, значит, лихорадка понемногу отступала. Боль в плече утихла, нога же беспокоила больше всего. Помня вывернутую стопу, Вэй Усянь попробовал приподняться и откинуть одеяло. Он был одет в простое хлопковое ханьфу с чужого плеча. Правая ступня была зафиксирована деревянными палками и белыми медицинскими лентами, и, слава всем духам Байфэнь, находилась в том положении, в каком задумала природа. Плечо почти не болело, скорее всего, из-за близости к Золотому Ядру, которое в первую очередь постаралось залечить именно его. Разобравшись с собственными ощущениями, Вэй Ин огляделся.       В комнате был небольшой беспорядок. Напротив – разворошенная постель, но в ней никого не было; собственные чёрные одеяния, залитые старой кровью, лежали на сундуке. Рядом на дубовом столе, за которым они пили когда-то вино, теснились настои и чистые неиспользованные повязки. С замиранием сердца Вэй Усянь заметил тёмный продолговатый предмет среди спрессованных трав – красная бахрома казалась маленьким пожаром среди высушенных листьев. Чэньцин!       Он ничего порядком не помнил. Не знал, как его нашли и где подобрали Чэньцин, и нашли ли тёмного заклинателя. Вэй Ин хорошо помнил слова чужака о том, что раны – это предупреждение, но кому? Двум Нефритам Гусу Лань? Всем орденам? И как потомок Цишань Вэнь смог скрыться во время Аннигиляции Солнца и пробраться в Дунфэн? Вэй Усянь зажмурился, припоминая черты лица. Из-за капюшона мало что было видно, но голос звучал молодо и крепко. Возможно, он смог улизнуть ещё ребенком? Чтобы подчинить себе духов животных и уметь ими управлять, нужно было обладать недюжинным магическим потенциалом. Вполне вероятно, мальчишка не из простых кровей.       Вэй Усянь подтянулся ещё выше. Плечо возмутилось было болью, и левой рукой он попытался поправить одеяло, но голубая лента, обвязавшая его запястье, привлекла внимание. Это была налобная лента Лань Чжаня. Оборачиваясь несколько раз вокруг руки, она заканчивалась аккуратным узлом. Концы её слегка испачкались высохшей кровью. Вэй Усянь невольно улыбнулся.       Дверь комнаты дрогнула, едва слышно отворилась, и в комнату вошли. Вэй Усянь хмыкнул, поднимая запястье, чтобы состряпать шуточку для Лань Чжаня, но все слова провалились обратно в глотку, когда вместо белых одеяний он увидел пыльные пурпурные.       Это был Цзян Чэн. Человек, которого меньше всего ожидал увидеть в богом забытом городе, в чьём названии скрыта опасность*. Значит, ему не привиделся шиди у постели?..       Цзян Чэн медленно положил меч на стол, сдвинув к самому краю все отвары и флейту, подошёл к его постели, садясь на низкий стул, оставленный Лань Чжанем. Тяжёлый взгляд блуждал по телу Вэй Усяня, останавливаясь на плече и обнажённой покалеченной ноге, становясь физически ощутимым. Он молчал, сдвинув брови на переносице, губы крепко сжаты, почти до белизны.       - Как Цзинь Лин? – спросил Вэй Усянь, и взгляд шиди стал тяжелее, наполняясь до боли знакомой чёрной тоской. Потом он устало смежил веки, опуская голову ему на постель. Перепуганный Вэй Усянь попытался схватить Цзян Чэна за тёмно-фиолетовые наручи, но сил осталось так мало, что захват превратился в слабое царапанье.       - Цзян Ваньинь! Заклинаю тебя всеми богами, что с Цзинь Лином?       - Даже будучи при смерти всё печёшься о других? – отозвался шиди, не открывая глаз и не отнимая голову от постели. – Цзинь Лин в порядке. Ему повезло, если не сказать, что его намеренно оставили в живых, как…       - Как предупреждение? – тихо закончил за него Вэй Усянь.       Цзян Чэн выпрямился, взгляд его блуждал по комнате:       - В твоей ране на животе был яд. Глава ордена Лань сказал, что участок кожи вокруг ранения навсегда потерял чувствительность. Так же и у Цзинь Лина, только на правом бедре. В него пустили стрелу, пока он загонял свирепого одержимого кабана. Целители Ланьлин Цзинь не знают состав яда.       - Почему ты здесь?       Цзян Чэн опустил голову, скрывая взгляд. Волосы густым водопадом упали на плечи.       - Я получил бабочку-вестницу от Цзэу-цзюня. В два дня преодолел я этот путь от Благоуханного дворца, чтобы найти тебя почти при смерти.       Вэй Усянь не нашёлся, что ответить. Он снова потянулся к нему, опасаясь, что оттолкнут, но Цзян Чэн схватил крепко руку, пряча своё лицо. Горячие слёзы скользнули по запястью Вэй Усяня, будя в нём сочувствие и сожаление. Воистину, шиди был выдающимся человеком. В два дня преодолеть огромный участок пути от владений Ланьлин Цзинь, до этого всё время вести дела двух орденов, помогая Цзинь Лину, убить саньцзу, восстановить собственное имя из пепла – чем сложнее была жизнь, тем сильнее и крепче становился Цзян Чэн, расцветая подобно вереску на голых камнях под испепеляющим солнцем. Цзинь Гуанъяо ошибся: не в Золотом Ядре дело, добровольно отданном, а в самом человеке, чья стойкость и сила с годами только росли и крепчали.       Цзян Чэн привёз в Дунфэн грозу и дождь. Лучи солнца скрылись. Отдалённые раскаты с каждой минутой становились громче, первые капли упали на крышу, перебивая зной.       - Я уже умер один раз. Не страшно умирать во второй, - сказал Вэй Усянь после долгого молчания. – Всегда считал, что мне нечего терять в жизни, и всё, что я мог, уже растерял.       Цзян Чэн поднял на него глаза. Тоска всё так же плескалась в глубине зрачков, въевшаяся с тяжелыми годами и потерями, и вряд ли когда-нибудь она навсегда покинет угрюмого и сурового господина Пристани Лотосов. Лицо его приблизилось; едва коснулись губ чужие, осторожно запечатлев поцелуй на искусанных лихорадкой устах. Вэй Усянь замер, удивлённый открытой ласке, но Цзян Чэн словно растерял всю свою суровость, глядя на него открыто и уязвимо, как в прошлые разы их близости.       Молния сверкнула остро и резко, следом прогремел оглушительный гром. Капли застучали по крыше быстрее, сливаясь в один неумолчный шум. Цзян Чэн прислонился собственным лбом к чужому, смешивая дыхания. Вэй Усяня жгло его присутствие, хотелось крепко обнять, стать единым целым, сплавившись сердцами. Знакомо пахло озоном и металлом, и Вэй Усянь потянулся первым, притягивая Цзян Чэна за ворот ханьфу. Поцелуй вышел смазанным, но желанным, шиди явно осторожничал, памятуя о ранах, но Вэй Ин грубо куснул его за губы, чтобы не смел жалеть.       Дверь в комнату снова открылась, но из-за шума дождя двое не почувствовали присутствие третьего. Цзян Чэн первым услышал звон вынимаемого из ножен меча.       Пурпурный бушующий океан встретился с золотым льдом. Духовные силы столкнулись с оглушающим грохотом, перебивая даже раскат летней грозы. В соседних комнатах испуганно забегали, раздались взволнованные крики юных адептов. Из приоткрытой двери показалась голова того самого мальчишки, так напоминавшего попугайчика из-за непослушных прядей в причёске, но он понятливо глянул и скрылся, притворив дверь.       Цзян Чэн выпрямился, вставая с кровати, а Лань Чжань подошёл ближе, всё ещё держа меч. Двух мужчин разделял теперь лишь маленький деревянный столик.       Вэй Усянь вздохнул, жалея, что очнулся именно в этот час и в этот день.       За окном крепчала гроза.