Вереск и мёд

      - Цзян Ваньинь, - голосом Лань Чжаня можно было заморозить весь Китай. Белое и без этого лицо вовсе стало снежным, а от меча потекла ледяная едкая духовная сила.       - Лань Ванцзи, - ответил Цзян Чэн интонацией едва ли теплее.       Вэй Усянь нервно поёрзал в постели.       Старцу Ша повезло. Создавая вино из вереска и мёда, в самом худшем случае он рисковал получить уксус вместо богатого напитка, оскорбив собственный вкус. Вэй Усянь же, смотря на двоих дорогих ему людей, отчётливо понимал всю наивность своих желаний соединить две противоположности. Однако, противоположности созданы для того, чтобы Вэй Ин их пробовал соединить...       Не найдя лучшего момента, Вэй Усянь, вложив всю свою душу, громко и почти натурально охнул. Скрещённые взгляды распались, одинаково обеспокоенно метнувшись к его распластанной фигуре на кровати.       - Ой-ой-ой, – запричитал Вэй Усянь, зажмурив один глаз, а другим пристально наблюдая за происходящим в комнате. – Ногу … ногу больно!       Он даже перестарался, неловко дёрнув раненой конечностью, поэтому к тому моменту, когда Цзян Чэн и Лань Чжань наклонились над ним, Вэй Усянь корчился уже по-настоящему.       - Придурок, - беззлобно констатировал Цзян Чэн, увидев, как на повязке проступили капли крови. Он аккуратно вернул ногу в прямое положение, сложил указательный палец со средним, пуская с подушечек тонкий поток духовной энергии. Боль в ноге постепенно сменилась приятным зудом, и Вэй Усянь расслабленно откинулся на подушки. Лань Чжань, помедлив, вернул Бичэнь обратно в ножны и слегка коснулся лица Вэй Ина влажным полотенцем, стирая выступивший пот. Затем прохладная рука расслабила ворот ханьфу, ложась на грудь.       Два разных потока пустились по телу Вэй Усяня. Даже на маленьких оборотах оба потока соперничали друг с другом, борясь за право первым заполнить измождённые меридианы, а Вэй Ин млел от странного, но по-своему идеального сочетания бури и штиля в Золотом ядре. Боль отступала, тело понемногу наполнялось силой, но вздремнуть себе Вэй Ин не позволил, уж слишком обстановка была не располагающая. Молчание двух было больше похоже на затишье перед грозой, когда замолкают птицы и утихает ветер.       Потоки оплели Золотое ядро. Оно всколыхнулось, пуская ростки, как дерево, долго изнывающее без воды, вдруг получило живительную влагу. Вэй Усянь с трудом разлепил веки, замечая прямой, но спокойный взгляд медовых глаз. Не было в них уже ни гнева, ни боли, только едва проскальзывающая улыбка. Лань Чжань всегда был прилежным учеником, и сейчас он с поразительной скоростью учился раскалывать все проказы и шалости Старейшины Илин.       Чего не сказал бы он о Цзян Чэне. Духовная сила неровной прерывающейся струёй текла от напряжённых дрожащих пальцев шиди; то бледнеющее, то краснеющее лицо черкали блики от каких-то стеклянных колокольчиков на окне. Наконец, Вэй Усянь поймал потемневший от неизвестного чувства взгляд, но Цзян Чэн вдруг фыркнул и стремительно унёсся из комнаты, будто фиолетовый смерч. Дверь хлопнула так, что с потолка посыпались опилки да шлёпнулись на дощатый пол пара мелких пауков. *       Гроза завершилась, так и не успев толком начаться. Но в проёме восточных окон виднелись ещё грозные хмурые облака, кругами плывших над вересковой пустошью. Солнце снова распласталось на каменных тротуарах, нагревая воздух, и тот дрожал, искажая силуэты домов и редких прохожих. Пчёлы беспокойно вились в воздухе, залетая в комнату, однако, подхватываемые сквозняком, быстро уносились прочь.       Вэй Усянь полулежал на своей кровати. Слабость постепенно окутывала не только тело, но и разум, погружая в полусон. Простыни неприятно пахли из-за отваров и жирных мазей. Было душно, и тело, ощущавшееся чужим, было покрыто липким потом; лихорадка, терзавшая его несколько дней, возвращалась. Вэй Усянь кутался в тонкое одеяло, он мёрз, но боль утихла, успокоенная травяными настоями. Лань Чжань перед своим уходом напоил его двумя чашами отвара из череды, подарил короткий поцелуй и ушёл с Цзэу-цзюнем, оставив Вэй Ина на растерзание сомнениям и лихорадке.       Горячий влажный воздух вплывал сквозь открытые окна, страстно хотелось дождя, чтобы прибить пыль и духоту, в которой вязло сознание. Короткими всполохами проносились под веками быстрые неясные сны. Кто-то пару раз входил в комнату, давал отпить прохладной сладковатой воды, и от рук его пахло незнакомым эфирным маслом и отчего-то камфорным спиртом.       Слышалась далёкая музыка, кто-то играл на флейте, и Вэй Усяню виделось, как рыбак, сидя на лодочке, напевает незатейливую лёгкую мелодию, поправляя у ног мелкую сеть с блестящими серебряными чешуйками. Ему не хватало в этом душном городке свежести Пристани Лотосов, когда даже в самый жаркий день прохладный воздух проникал в комнаты с реки, неся с собой аромат воды и зелени, и солнце было другом, а не существом, беспощадно выжигавшим всё, что встречалось ему на пути. В этой пустоши тело пламенело под жаркими косыми лучами, словно в жаровне, и Вэй Усянь попробовал позвать кого-нибудь, чтобы отодвинули его кровать подальше от окна, но пересохшее горло не слушалось. Веки были тяжелыми и каменными, не было даже сил поднять руку, чтобы скинуть с себя ставшим ватным одеяло. Видения снова овладели им, и хотя они не были такими яркими, глубокими, проснуться не получалось. В солнечном сплетении словно разлили жидкий огонь, он растекался по венам и меридианам, иссушая духовные силы и открывая заново раны, и внезапно рана на животе вдруг кольнула и распалась жгучей болью. Вэй Ин вскрикнул и распахнул глаза. Сознание вытолкнуло его во влажную комнату, избавив от неясных липких снов, и он скорчился, отрезвлённый болью. Солнце не освещало кровать, как ему казалось, жёлтыми пластами упало оно далеко от изножья – тело Вэй Усяня сжигалось ядом и лихорадкой. Здоровой рукой он скинул одеяло на пол, торопливо и небрежно раскрывая верхнее ханьфу. Рана на животе вспухла и открылась, пошла чёрными пульсирующими рубцами; они, как чёрные змеи, медленно обвивали всё тело, посылая мучительную агонию. Сознание снова заполонили мрачные картины, где-то далеко звала тонким голоском женщина. Взметнулись под веками языки пламени, простыни будто раскалились, и вот-вот собственная кожа истлеет, если он ничего не сделает…       Вэй Усянь закричал, что есть сил, но чернота настигла его раньше, чем помощь. *        Капли воды попали на лицо. Именно они помогли Вэй Усяню окончательно выскользнуть из челюстей тёмной ци, источавшей болезненные видения. Сознание возвращалось медленно, рывками. Влага холодила тело, от былого огня в венах не осталось и следа. Чьи-то прохладные руки обтирали его, Вэй Ин покачивался на волнах, и ему чудился запах готовых зацвести лотосов, когда бутоны крепко закрыты, но сквозь них едва теплится аромат. Мягкая тряпочка снова и снова проходила по лбу и щекам, капли пощекотали губы, поползли вниз по шее, а за ними прошлись и чужие пальцы. Это не было случайным движением, скорее, явной лаской. Вэй Усянь открыл глаза. Зрение было мутным, виднелись только блики свечей да мягкий сумрак. Раненая нога была над водой – кто-то бережно поставил её на край широкой бадьи, чтобы не намочить раны. Под спиной бережно поддержали, не давая сползти ниже, и Вэй Усянь с запоздалым смущением осознал, что лежит обнажённым на чьей-то груди. Он обхватил чужие руки, пытаясь на ощупь угадать обладателя, и ему терпеливо это позволили. Крепкие суставы, широкая ладонь и мозоли, но не на подушечках, как у Лань Чжаня, а между указательным и большим пальцем из-за своенравного меча. Вэй Ин откинул голову, и дыхание брата приятно коснулось уха и шеи. Говорить не хотелось, да и сил было немного, но Цзян Чэн не торопил, он лишь продолжал медленно купать его в живительной воде, прогоняя лихорадку.       Пели сверчки; запах грозы усилился, и сквозь веки Вэй Ин улавливал всполохи зарниц. Едва слышно отворилась дверь, зашуршали одеяния, и звякнул фарфор: принесли отвары, странно пахнувшие болотной травой и листьями шелковицы. Но никакая вонь настоек не смогла бы перебить неизменный прохладный запах сандала. Запястья Вэй Усяня коснулись, считая пульс, и он приоткрыл глаза. Обычно спокойное лицо Лань Чжаня сейчас было подёрнуто волнением, глаза потемнели, в сумраке становясь почти карими.       - Лань Чжань? – вырвалось поневоле, и Ханьгуан-цзюнь тут же поднял взгляд, обеспокоенно ощупывая его лицо. Затем глаза метнулись дальше, встречаясь с Цзян Чэном на какую-то долю мгновения, но шиди непроизвольно замер, останавливаясь на полудвижении. Блеснула зарница, оставив тревожные тени на стенах, но гром звучал очень далеко, будто кто-то за сотни ли катал железную бочку на скалистой горе.       - Как ты, Вэй Ин?       Вэй Усянь ощущал спиной напряжение Цзян Чэна, от недавнего умиротворения не осталось и следа. Напряжённый и озлобленный, он представлял собой стрелу, готовую отправиться в полёт.       Вэй Ин снова уронил голову на чужое плечо, ощущая себя безжизненной куклой. Сердце Цзян Чэна билось ему прямо в спину, быстро отстукивая ровный ритм.       Когда-то давно, целую жизнь назад, Вэй Усянь ловил перепёлок и воробьёв, чтобы изучить их, гладил острые коготки и шершавые клювики, ощущал пальцами сумасшедшее биение крохотного сердца, готового разорвать хрупкие птичьи кости и истечь кровью прямо на его ладони. И сейчас ему казалось, что сердце Цзян Чэна готово разорваться напополам от ревности и злости, истечь, но не кровью – желчью.       Цзян Чэн был для Вэй Ина выстраданным, потерянным и снова обретённым сокровищем, которое потерять ещё раз он был не в силах.       - Бывало… хуже, - наконец выдавил из себя Вэй Ин. Руки снова коснулись, и прохладное крошево духовной силы влилось в меридианы, окончательно остужая воспалённый ядом разум. Длинные чёрные волосы Лань Чжаня мазнули по лицу, от них остался на губах привкус жжёных трав и сандала. Сознание колебалось, как блики свечей на воде. Что-то резко спросил Цзян Чэн у Лань Чжаня, но слов Вэй Усянь уже не разобрал. Уже проваливаясь в сон, Вэй Ин успел подумать, что любви его хватит на двоих, а если не получится – то откажется от обоих.       Сверкнула зарница, и яркий красноватый отсвет заставил Лань Чжаня и Цзян Чэна прекратить разговор и вглядеться в тревожную ночь за окном. *       Вэй Усянь провалялся в лихорадке ещё три дня. Четвёртый день он проспал, только спросонья испивал воды и отваров, когда его насилу будили. Истощённый и слабый проснулся он следующим днём и застал у кровати того самого адепта, так похожего на встрепанного попугайчика. Тот обрадовался совсем как-то по-детски искренне, зашуршал мешочками, вытряхивая оттуда какие-то лекарства и настойки в бутылочках из тёмного стекла, разогрел воду, приготовил чай, поменял повязки – и всё это сопровождалось неуёмной живой речью. Вэй Усянь даже пару раз усмехнулся: в первый раз он видел такого болтливого ученика Гусу, кроме Лань Цзинъи. Тогда, у библиотеки, юноша отнёсся к нему настороженно, поскольку не привык видеть посторонних людей настолько близких к Цзэю-цзюню и Ханьгуан-цзюню.       - Где Лань Чжань? – спросил Вэй Усянь. Голос по звучанию напоминал несмазанную калитку.       Адепт замолк, смутившись молочного имени своего учителя.       - Ханьгуан-цзюнь, Цзэу-цзюнь и Глава ордена Юньмэн Цзян отбыли с несколькими адептами день назад в проклятый лес, едва вам стало немного лучше, господин Вэй. Я остался тут не один, со мной несколько моих товарищей и целитель, приехавший с Главой ордена Цзян.       Если бы у Вэй Усяня осталась хоть толика сил, он бы тут же встал и присоединился к поискам врага. Но, трезво оценив свое плачевное состояние, понадеялся, что никто не попадётся так глупо, как попался он сам.       Ему поднесли чай, и Вэй Усянь с удовольствием отпил, замечая запах камфорного спирта, исходящий от рук адепта. Есть не хотелось, как бы ни предлагал ему этот живой и искренний юноша. Меч его, оставленный на резном столике под окном, сверкая под солнцем бирюзовым камнем, озарял комнату синеватыми бликами. Синяя рукоять и серебряная змейка на ней матово светились, а длинное узкое лезвие покоилось в простых синих ножнах. Таких изящных мечей Вэй Усянь видел немного.       - Откуда у тебя такой меч? – спросил он.       Адепт немного грустно улыбнулся.       - Достался мне от отца. Он ещё плохо меня слушается, - торчащие пряди дрогнули, видимо, никакие заколки и ленты не могли усмирить буйный нрав иссиня-чёрных волос ученика Гусу Лань. – Меня нашёл Цзэу-цзюнь, когда отправился в путешествие по северу Китая. Орден Вэнь тогда только начинал буйствовать, нападал на местности, богатые нефритом. Тогда я и осиротел.       Вэй Усянь вздохнул. Отставив ополовиненную чашку, он попытался приподняться, чтобы лечь повыше, и юноша тут же его поддержал, взбивая подушки. Ласковостью своей и готовностью помочь он напомнил Сычжуя, вызвав у Вэй Усяня приступ острой тоски. Много жизней искромсала война, оставив детей без родных, и немногих настигала такая удача: обрести вторую жизнь в стенах приёмного клана или в семьях простых людей. Другие же просто погибали, становясь маленькими точками в кровавых росчерках войны.       - Меня воспитал Цзэу-цзюнь, - адепт улыбнулся, и в уголках глаз появились мелкие линии морщинок. – Он подарил мне этот меч, как только мне исполнилось шесть лет, а ещё рассказал об отце, он погиб, защищая дом от псов клана Вэнь.       Раздался хрустальный звон подвесок у окна, и они повернули головы. Влетела бирюзовая полупрозрачная бабочка, от взмаха её крыльев запели те самые нежные колокольчики.       - Это вестница Цзэу-цзюня! – обрадованно воскликнул юноша, протягивая к ней белые и изящные пальцы. Бабочка цепко обхватила чёрными ножками указательный, немного пошевелила хоботком.       - Цзэу-цзюнь говорит, что они перебили пятерых волков и сожгли их тела. Нашли след тёмного заклинателя, но убежище его запрятано за печатями – не найти.       Потом замолк, слушая что-то предназначенное только для его ушей, улыбаясь одними уголками губ. Потом бабочка снялась с его пальца, покружила немного, задев большими крыльями нос Вэй Усяня, и улетела в окно.       - Ты спросил, когда они вернутся? – Вэй Усянь вспомнил хищные оскалы этих тварей и внутренне содрогнулся, надеясь, что те подохли самой страшной смертью.       - Нет, я не умею ещё диктовать бабочкам-вестницам послание. Моя духовная сила нестабильна, Цзэу-цзюнь говорит, что это скоро пройдёт, - юноша смутился и растерянно потёр бровь. – Каждая попытка наговорить что-нибудь бабочке кончалась тем, что она просто лопалась…       А потом он закрыл белоснежными рукавами зардевшееся лицо:       - Мне было ужасно стыдно перед Цзэу-цзюнем.       Вэй Усянь усмехнулся, вспоминая свои первые попытки обуздать духовную силу и постичь магию талисманов. Он протянул было руку, чтобы утешить юнца, как резкая боль в животе заставила охнуть и согнуться пополам. Памятуя о чёрных рубцах, Вэй Ин откинул одеяло и раскрыл ханьфу, осторожно оторвал повязку, но под ней не было ни огромной припухлости, ни чёрных змеевидных линий, лишь обыкновенная рана от ножа – такие он повидал на две жизни вперёд.       - Послушай, пока я был в беспамятстве, рана распухла? Чадила тёмной ци? – спросил Вэй Ин.       Адепт помолчал, вспоминая.       - Нет, господин Вэй, она была нормальной настолько, насколько может быть нормальной рана от ножа.       Вэй Ин хмыкнул на его бесхитростно сплетённый ответ, но на душе стало тяжелее: яд влиял на разум? Тогда и Цзинь Лин в серьезной опасности... Может быть, ему и это всё видится?       - Ущипни меня, - сказал Вэй Ин, выпрастывая руку из-под одеяла. – Хочу убедиться, что всё реально.       - Я не буду вас щипать, господин Вэй! – испуганно осадил назад юноша.       - Щипай!       - Господин Вэй!       Вэй Усянь помолчал.       - Скажи, а Лань Ванцзи и Цзян Ваньинь… Ну, они ладят?       Юноша сглотнул, испуганно смотря на Вэй Ина, словно опасаясь, что тот выкинет опять коленце.       - Нет, господин Вэй, в ту ночь, когда вам стало хуже, Глава ордена Цзян чуть не напал на Ханьгуан-цзюня, но Цзэу-цзюнь сказал им что-то, что услышали только они двое, и битвы не было.       Вэй Усянь кивнул. Будь это видением, Цзян Чэн подарил бы цветы Лань Чжаню и признался тому в вечной любви. Представив это, Вэй Ин захохотал, забыв о своих недугах, и тут же поплатился: приступ кашля и боль в животе скрутили его надолго, забрав все оставшиеся силы. *       Вечером, когда духота спала, в Вэй Усяне пробудился аппетит. Это обрадовало как его самого, так и юношу, который принес ему сваренных овощей и нежный бульон. Ночью лихорадка вернулась, однако не истязала тело и разум как в прошлые разы. Лишь какие-то смутные тени бродили в сонном сознании, бередя давно забытые болезненные воспоминания.       Утром следующего дня снова прилетела бабочка-вестница, принёсшая не очень хорошие новости: ночью на лагерь напали волки, и некоторые адепты были тяжело ранены. Поиски тёмного заклинателя Вэнь не увенчались успехом, поэтому, проверив ещё раз лес, к вечеру они должны были возвратиться.       - Цзэу-цзюнь желает вам доброго здравия и рад, что вы очнулись, - с улыбкой закончил адепт. Бабочка сделала неровный полукруг и вылетела. Наверное, в тот раз она принесла на крыльях отзвуки духовной силы не только адепта, но и его, Вэй Усяня.       Юноша сменил повязки и вышел, сказав, что следует подготовить комнаты и свежие отвары для тех, кто придёт к вечеру, и Вэй Ин остался один. От мысли о встрече с Лань Чжанем и Цзян Чэном сладко заныло где-то под сердцем, что-то заметалось в глубине рёбер, беспокойно растрёпывая ворох мыслей. Находиться между ними было сложно. Два огня могли сжечь его дотла, опьянить, как вино, разметать по частям. Но не любви боялся Вэй Ин, а того, что сердце одного из троих может быть разбито. Для себя он давно решил: выбора не будет. Оба дороги ему и оба нужны, и он покажет им всё как есть. Душа Вэй Усяня для многих черна, как самая тёмная ночь в году, но не для этих двоих.       В каком-то смысле Лань Чжань и Цзян Чэн были противоположными отражениями друг друга: ледяное спокойствие и яростный натиск, выдержка и запальчивость, твёрдая уверенность и постоянные сомнения… Только одно объединяло этих двоих: умение любить напропалую, всем сердцем, всей душой и всей жизнью. И любовь эта пьянила Вэй Усяня как вересковое вино, настоянное в сырых и тёмных подвалах. Обоих он любил. Обоих он хотел. Не было времени размышлять, хватит ли ему сил и самообладания не потерять обоих, они давно увязли в этих отношениях, как глупые мушки в янтарном мёде. Понимают ли Цзян Чэн и Лань Чжань это?..       Вечер наступал постепенно, выплёскивая на горизонт янтарные и багровые краски. Тут и там темнели небольшие облачка, их пронзал тонкий силуэт коршуна, поющего свои протяжные переливчатые песни, похожие на хрипловатую флейту. Дунфэн жил своим чередом: кричали дети в переулках, пели женщины у небольшого пруда, унося выстиранные шелка в туго сплетённых корзинах, доносились с базара крики торговцев и резковатый говор местных, перебиваемые редким ржанием лошадей и мычанием худых молочных коров.       Вэй Ин едва сдерживался, чтобы не сорвать повязку на плече и не почесаться. Укус медленно заживал, покрылся корочкой и страшно зудил, а вот нога пока не давала и шанса в ближайшие дни ступить Вэй Усяню самостоятельно. Большой радостью, однако, было хотя бы то, что он мог пошевелить чуть-чуть большим пальцем на ноге, не испытав при этом адской боли. Рана на животе затягивалась медленно и с неохотой. То и дело вытекала тёмно-красная сукровица, пачкая свежие повязки и портя простыни, кожа вокруг раны, шириной примерно в два пальца, потеряла чувствительность. Но не это огорчало Вэй Ина, больше его угнетало ощущение собственной слабости. Без еды он исхудал, острые рёбра и вовсе обтянулись бледной кожей, скулы выдвинулись вперёд, оттеняя запавшие глаза. Вэй Усянь хмыкнул и отбросил маленькое зеркальце, найденное в мешочке цянькунь. Как невеста перед выданьем, цзянши раздери!       Вэй Усянь посмотрел в окно. Багряные оттенки уже сменялись тёмно-синими прожилками, мягкие сумерки кутали Дунфэн. Прохладный ветер ворошил занавеси и подвески, свежий вкусный воздух наполнял пропахшую кровью и болезнью комнату Вэй Усяня. Несмотря на всё случившееся, он испытывал отчего-то сейчас умиротворение, но едва хрип лошадей и шум повозок ворвались в начинающуюся ночь, спокойствие слетело с него, как шелуха.       - Вернулись! – крикнули юные адепты в соседних комнатах и сбежали вниз.