Возьми меня за руку

— Я понимаю, для многих детей из Англии и… Других стран стены нашей школы стали пристанищем. Но чтобы вот так… Из Лондона… — седой мужчина лет шестидесяти, глядя на стол, развел руками, усиленно пытаясь понять происходящее. — Наша история не так проста, Отец-настоятель. Три месяца назад родители мальчика трагически… Погибли… — черноволосый молодой мужчина во фраке сделал паузу, вытирая перчаткой левый намокший от слез глаз. — И теперь я являюсь невольно исполняющим обязанности его преданного благодетеля. Не говоря уже о проблемах с кредиторами, которые начались у него после смерти родителей — я вижу в этом неминуемую угрозу душе и телу моего мальчика. Поэтому мы решили оставить в доме управляющего, а самим отправиться к черту… Ой, простите мне мое волнение… — он промокнул платком вспотевший лоб. — Я хотел сказать: послать к черту жизнь в Лондоне, а самим поехать в это благословенное место. Настоятель, сидя с чугунным лицом, невольно поправил воротничок рясы. — Простите, мистер Михаэлис… У мальчика на редкость хорошие сочинения по английскому и французскому… Я бы сказал — превосходные для его уровня. Уж простите, я недооцениваю домашнее образование. Но наше учреждение не может принять всех нуждающихся. Каким бы благотворительным оно не значилось. На лице молодого собеседника появилась лукавая улыбка. — Мы ведь отнюдь не о нужде пришли плакаться, — он, интимно понизив голос, приблизился к самому уху настоятеля. — Я хочу вас попросить опустить руку в мешок со змеей… Священнослужитель выпучил глаза. — Простите?.. Мужчина, не отводя от него взгляда, положил на стол темно-зеленый бархатный мешочек с вышитой на нем золотом змеей. — Не бойтесь же, — он придвинул мешочек к настоятелю, наслаждаясь его недоуменным выражением лица. Тот боязливо поднес руку, беззвучно шлепая толстыми губами. Брюнет утвердительно склонил голову, прищурив раскосые глаза. Настоятель сперва потрогал мешок, затем ловко запустил в него руку. Когда он внимательно ощупал содержимое и заглянул внутрь, его маленькие блеклые глаза забегали. — Пятьсот фунтов стерлингов, — тихо и гордо утвердил мужчина, складывая руки на груди. — Скромная часть состояния моего подопечного… Можете пересчитать, но я вас уверяю, Эбигейл можете доверять. — Он ласково погладил золотую змею на мешке и тут же шепотом прибавил: — Само собой, это не входит в счет тех божеских пятнадцати фунтов, которые мы обязуемся вносить раз в год и, кстати, уже внесли, о чем имеется справка от казначея. Настоятель потер ладонями наливающиеся краской обвислые щеки. — Я, право, не знаю, что сказать, мистер Михаэлис… Молодой собеседник накрыл ладонями его руку и резко подался вперед, прошептав в самые губы: — А ничего говорить и не надо. Эта тайна будет существовать только между нами… Тремя… Священнослужитель нервно переводил взгляд с тонких губ, растянутых плутоватой улыбкой, на вороные пряди волос, упавшие на, как ему казалось, смотрящие прямо в душу глаза. — Простите… — начал было Настоятель, не совсем понимая, о ком «третьем» идет речь. — Мной, вами и Эбигейл, — тот, словно прочитав его мысли, снова погладил мешочек. Священнослужитель хлопотливо принялся убирать деньги в ящик стола, словно сам с собой размышляя вслух: — Но ведь в Англии есть немало школ, так сказать, соответствующих вашему статусу… — О, ни слова больше, Святой Отец! — мужчина выставил вперед ладонь. — Во-первых, мальчик принял крещение в Католической Церкви, а во-вторых… Мне известно о суровых нравах вашей школы… — Суровых нравах… Это верно. Особенно в столь черные времена, ниспосланные нашей школе, — тихо произнес настоятель последние слова. — Такое несчастье, такие потери… Вы ведь знаете? Право, сейчас мало кто решится определить ребенка в нашу школу. Все напуганы так же, как и мы… — Ох, несчастья, потери… Я знаю, Святой Отец. Верьте, все знаю! — молодой человек схватился за голову и, страдальчески глядя в пустоту, на выдохе прибавил. — Но если бы хоть одна живая душа знала о несчастной судьбе дворецкого-мученика?.. Настоятель хотел что-то сказать, но тот не дал ему. — Нет, вы выслушайте меня, прошу вас! Кто еще меня выслушает, если не вы? Я так устал от всего… Я смертельно устал! Я мечтаю наконец обрести долгожданный покой. Господи! Неужели я не заслуживаю этого?! — почти заголосил он, простирая руки к невысокому потолку кабинета. — Ох… — он схватился за сердце. — Воды, ради бога, воды, Святой Отец… — Ну, ну, что же вы?.. — Настоятель налил воды из графина и подал ему стакан. — Вы ведь еще так молоды. — Я молод… — он залпом осушил стакан. — Ох, я молод… Вы бы знали, на сколько десятков лет этот мальчишка меня состарил! Да он, знаете ли, у самого дьявола всю кровь выпьет! — он снял перчатку с правой руки и принялся ею обмахиваться. — Дорогой, не поминайте его имени, — священнослужитель перекрестился и погладил оголенную руку мужчины. — Но самое страшное, — продолжил он, смиренно закрыв глаза. — Я люблю его. Да, я люблю это чудовище, Святой Отец! И, поверьте, я предчувствую, что моя любовь помешает его строгому воспитанию, коего он непременно заслуживает, и моему желанию спокойно жить и работать. В то же время существует то, что делает нас неразрывно связанными… Он вдохновенно закатил глаза. — Мы словно скитальцы, которые не могут друг без друга и которым некуда больше идти, кроме как к Богу… — Я понимаю, — настоятель обрадовался, что его собеседник наконец успокоился. — Вы оба найдете пристанище в нашей Господней обители. У нас давно освободилось место садовника. Вы ведь, надеюсь… Умеете…? Молодой человек не дал ему сформулировать мысль. — Поверьте, я много чего умею. И не сомневайтесь, я охотно справлюсь с любыми обязанностями, — он улыбнулся, прищурив левый глаз. — Однако… — Настоятель замялся. — Ввиду сложившейся неблагоприятной ситуации… Сами понимаете, мы осуществляем жесткий контроль при подборе работников. Во время испытания ваше жалование будет несколько меньше… — Ни слова о деньгах, Святой Отец, — мужчина поднял палец. — К сожалению, я не из тех, кто ради денег готов продать собственную душу, — он с грустью вздохнул. — Иначе я бы не прослужил в дворецких столь долго… Согласен всем своим существом войти в ваше положение! Настоятель задышал чаще и нервно почесал голову. — Тогда считайте, что мы договорились. Мужчина учтиво склонил голову и крепко пожал протянутую трясущуюся руку настоятеля.

***

      Юноша в черной сутане стоял возле кровати, нервно заглаживая прилизанные редкие светлые волосы, ожидая своего потенциального подопечного, который лениво изучал комнату. Изысканный вид мальчика на фоне обветшалой спальни казался грустным, и в то же время в этом было и что-то романтическое. — Поторопитесь! Вот ваша кровать. Подойдя к кровати, Сиэль уже хотел сесть, чтобы опробовать ее мягкость, но юноша-префект остановил его. — Не положено! — и привычно прибавил, видя недоуменный взгляд новенького ученика. — Не положено днем сидеть на кроватях. Вот ваша форма. Переоденьтесь. Он положил на кровать сложенную форму. Сиэль потрогал ее: отвратительный на ощупь дешевый и грубый шерстяной материал — такое даже трогать было неприятно — не то что надевать. — Снимите кольцо, — приказал префект. — Что? Зачем? — возмутился Сиэль, уже тысячу раз пожалев о том, что надел его. — Снимите. В нашей школе запрещены украшения, — ответил префект, не меняя каменного выражения лица. — Но я его никогда не снимаю! — мальчик сделал еще одну отчаянную попытку оказать сопротивление. — Не волнуйтесь, его поместят в ваш именной шкафчик под замок вместе с вашей тростью. — А что не так с тростью? — Сиэль недоуменно пожал плечами. — На территории школы запрещены любые предметы, которые можно использовать как оружие, — отчеканил префект. «Вот ведь блажь! Еще бы галстуки запретили, потому что на них можно повеситься», — подумал Сиэль и неохотно отдал кольцо префекту. Тот некоторое время помолчал, разглядывая мальчика, а потом коснулся пальцем обоих мочек своих ушей. Сиэль закатил глаза и вынул серьги. — Переодевайтесь. Я провожу вас на обед. Мальчик, скрестив руки на груди, смотрел на префекта как на сумасшедшего. — И как я, по-вашему, должен одеваться, если на кровать садиться нельзя? Префект молчал, очевидно, воспринимая недоумения новенького как норму. Мальчик снял темно-синий жилет и брезгливо взял в руки шерстяной блейзер. — Можно, я в своей рубашке останусь? — он искоса посмотрел на префекта. Тот, видно, понимая, что это может затянуться надолго, утвердительно кивнул.       Трапезная, куда его и должны были отвести, находилась на первом этаже здания школы. Интерьер ее был таким же унылым, как и спальни. В первую очередь бросилось в глаза большое скопление одинаково одетых мальчиков почти всех возрастов (только сидели они за разными столами, видимо, здесь, как и в обычных школах, было деление на старшую и младшую), отдельно был стол старшеклассников, одетых в сутаны, — как Сиэль уже понял, это были префекты, и в конце зала на возвышении располагался стол, очевидно, настоятеля и его приближенных. — Вам туда. Стол для старшей школы, — префект указал рукой. Возле стола стояли не стулья, а деревянные скамейки, через которые очень неудобно было перепрыгивать. Он сел за общий стол, впрочем, даже не взглянув на того, кому он адресовал общепринятое «здесь не занято?». Старшеклассники спешно расставляли тарелки с едой. Исходящий от нее запах чего-то прокисшего усилил только начинающую проходить тошноту. Он взял стоящую рядом алюминиевую кружку и сделал благодатный глоток холодной воды — стало немного лучше, даже захотелось попробовать размазанную по тарелке овсянку. Пригубив ложечку, он тут же поморщился и прижал салфетку ко рту. — Что это такое? — он никому не адресовал этот вопрос, скорее, это были просто мысли вслух. — На обед здесь почти каждый день дают овсянку. Жаль, сезон тыкв еще не настал… — хрустальным колокольчиком отозвалось по правую сторону. — Тебе не кажется, что она немного… Испорчена? — Сиэль не спешил поворачивать голову, делая вид, что изучает свою ложку с остатками каши. — Брось! Тебе показалось! Стали бы нас кормить испорченным? — создание, сидящее по правую руку, мягко хихикнуло. Сиэль наконец повернул голову: школьный блейзер (это было неудивительно), копна лохматых огненно-рыжих волос, аккуратное, чуть заостренное ушко и хитро прищуренный бирюзовый глаз… Точь-в-точь юный лепрекон со страниц детских сказок. И от него приятно, ненавязчиво пахло мятным зубным порошком и розовым маслом. Однако когда это создание проглотило полную ложку вонючей холодной каши, Сиэля передернуло. Он сразу представил себе чашку от «Spode», набитую землей для рассады — это не дурновкусие, это просто неприемлемо. Сиэль удрученно вздохнул и продолжил водить ложкой по тарелке, дабы скоротать время, отведенное на обед. Вдруг у него на коленях возникло яблоко. С невозмутимым видом он гордо отодвинул его. Рыжеволосый сосед не собирался так просто отступать и вернул яблоко на колени Сиэля. — Бери. Тебя укачало, наверное. На остров ведь долго плыть… На теплоходе укачало действительно сильно — не поспоришь. Сиэль покорно взял яблоко, поблагодарив соседа сдержанной светской улыбкой. — На занятиях мы будем сидеть вместе, — безапелляционно утвердил тот. «Так вот, что значит твое яблоко! Хитро, однако…» — подумал Сиэль и спросил: — Это почему? — Потому что мы одинакового роста, — ответил тот, подмигнув. «Значит, у вас рассаживают по росту? Что ж, ладно», — Сиэль готов был принять еще одно правило, тем более что хуже конфискованных кольца и трости уже ничего быть не могло.       По расписанию должно было быть одно из нескольких дополнительных занятий, на которое каждый ученик обязан был записаться. Сиэль записался на античную литературу. Он сам не знал, что им в этот момент двигало, но, скорее всего, это было желание поскорее и как можно аккуратнее во всем разобраться, ввиду чего — записаться куда-нибудь, все равно куда.       Окинув взглядом класс, он расположился за первой партой, помня «принцип роста», коему уже сам придумал название, ближе к двери, в проходе. Мальчики, которым суждено было теперь играть роль одноклассников, за несколько минут успев оценить новенького, тут же столпились около него. Сиэль умышленно не обращал на них внимания, однако успел понять, что настрой у них недружелюбный. До него доносились обрывки фраз, которые едва ли можно было различить в море выкриков, восклицаний и шепота: — Ты новенький? — Что ты тут делаешь? — Как тебя зовут? — Надо же, какой денди! Абстрагироваться было все сложнее. То и дело несколько чужих рук норовили дотронуться до его дорогих бриджей, несколько башмаков — до его туфель, чья-то рука даже попыталась дернуть за волосы. Выдержка Сиэля уже была на пределе, однако знакомый голос хрустального колокольчика заставил потерять к новенькому интерес. Будто стадо чертей окропили святой водой: — Уйдите, уйдите, оставьте его! «Нашелся заступник… Впрочем, спасибо», — мысленно поблагодарил его Сиэль. Однако один из чертей оказался на редкость стойким и отступать не собирался. — Эй, а с глазом у тебя что? — бесцеремонный вопрос сопроводил зловонный горячий выдох прямо в лицо. — Не трогай! — крикнул закипающий изнутри Сиэль и перехватил тянущуюся к прикрывающей глаз повязке толстую грубую руку с обгрызенными ногтями. Разгорающийся конфликт прервал (что было очень кстати) вошедший в класс учитель-священник. — Оливер… Оливер… Погруженный в себя Сиэль, чуть было не забывший, что теперь он Оливер, вздрогнул от обращенного к нему шепота. Рыжеволосый заступник, сидевший все-таки не рядом, а за соседней партой, протягивал ему какую-то картинку. «Взять или не взять?» — Сиэль колебался. Незнакомец явно пытается заслужить доверие… Но зачем? Скорее всего, обычный интерес к новенькому ученику, приплывшему с большой земли. — Мистер Коннелли! — послышался довольно строгий, но не злой голос учителя. Мальчишка легким, незаметным движением перебросил картинку на парту Сиэля и обратил свое внимание на учителя. — Адам Коннелли, я здесь! — учитель делано улыбнулся и поднял руку. Сиэлю ничего не оставалось, кроме как взять предназначавшуюся ему картинку и бережно спрятать в тетрадь. Это была не совсем картинка, скорее, ее часть, аккуратно отрезанная: пышнотелая полуобнаженная дева с месяцем на голове. Ха-ха. Что этот Коннелли хотел этим сказать?       Между уроком и ужином было свободное время. «Выйти на улицу и найти Себастьяна!» — первая мысль, которая прочно врезалась в голову Сиэля. — Оливер! Оливер, стой! — сзади послышался знакомый голос и легкий шум догоняющих его ног. «Вот ведь привязался!» — подумал Сиэль и чуть замедлил шаг. — Ты куда? — запыхавшись, спросил подбежавший Адам. — Хочу выйти на улицу, — ответил Сиэль, даже не думая что-то соврать. — Но по четвергам запрещено выходить на улицу! — выкрикнул обогнавший его рыжеволосый мальчишка. «Этого еще не хватало», — услышанное почти деморализовало Сиэля. А ведь он думал, что на кольце и трости все закончилось. Во всяком случае, этот мальчишка явно знает устав школы. Сиэль остановился возле окна, которое было на уровне его груди, в отличие от высоких окон, что были в классе. — А что тут можно делать? Адам хихикнул, и этот смешок еще больше вывел Сиэля из себя: как можно вообще улыбаться в учреждении, из которого тебя не выпускают?! — Много что можно! Играть в шахматы, читать и петь. — Шахматы… Петь… — эхом повторил Сиэль, словно пытаясь запомнить сказанное. — Да, петь! — Адам подпрыгнул, словно радостный ребенок. — Я, вот, пою! Я запевала в церковном хоре и завтра буду петь на утренней мессе. Последние слова он произнес с некоторой гордостью, словно думал, что Сиэлю есть до этого дело. — Ну, а чем вы еще тут занимаетесь? Может… В крикет играете или еще во что? — Нет, в крикет не играем. Раньше была секция по фехтованию, но ее упразднили… Эм… Из-за оружия… На территории школы запрещено любое оружие. Сиэль хотел было рассказать свою историю о трости, но счел это неуместным. Вместо этого он молча кивнул. — Ты чего?.. — мальчишка коснулся его плеча и попытался взглянуть в лицо. — Аа…! Так вот, что случилось с твоим глазом! Адам расплылся в улыбке. «Очень хорошо. Задает вопросы и сам же отвечает на них», — уяснил для себя Сиэль и спокойно пошел вдоль окон. Что угодно, но только не стоять на одном месте. — Ну, не обижайся…! — крикнул вслед Адам. — Кстати, Оливер, как тебе картинка, которую я тебе подкинул? — А что это? — спросил Сиэль, бросив короткий взгляд на намеревавшегося сопровождать его Адама. — Это же Селена! Богиня Луны. Ты что, не слушал, о чем сейчас рассказывал Отец Мюррей? Он мне вчера дал картинку — там Селена и Эндимион. Я их вчера разрезал, не знаю зачем, но разрезал. Тебе дал Селену, а у себя оставил Эндимиона. Если хочешь, можем на следующем уроке поменяться… А еще я у него видел даже две картинки с Гаем Фоксом! Вряд ли он мне их подарит, но я все же попробую… Слова сыпались с губ Адама как горох. Впрочем, Сиэль не собирался вникать в их смысл и молча шел, кивая в ответ на его вопросы. — Оливер, так что? Заглядывающий в окна Сиэль задержал взгляд на человеке, который стоял во дворе школы. — А, что? Что, Адам? — Так ты хочешь меняться на следующем уроке или нет? — Адам серьезно нахмурил рыжие брови. — Я не знаю. Все равно… — Вот и я тоже думаю: лучше не будем, — решил для себя Адам и тоже, уперевшись кончиками пальцев в стекло, глянул в окно. Человек в плетеной шляпе садовника, подрезающий тонкие ветки глицинии, поднял голову и, улыбнувшись, помахал им. — Кто этот мужчина? — сморщив нос, спросил Адам. — О, это Себастьян, — незаметно подошедший сзади и обнявший их обоих Отец Мюррей, однако, испугал Сиэля. — Наш садовник. — Я его раньше не видел… — задумчиво произнес Адам. — Верно. Он только с сегодняшнего дня у нас работает. — Кажется, чай пить пора? — спросил Сиэль Адама, дождавшись, когда учитель оставит их. Адам закусил надтреснутую от природы нижнюю губу и с недоверчивой улыбкой покосился на Сиэля. — Но у нас не пьют чай… — Может, скажешь, что у вас тут еще не делают?! — Сиэль нервно потряс руками. — Ну… Ты должен будешь выбрать духовника… — Духовника? Какого еще духовника? — Духовник — это тот, кто исповедует. Нужно написать записку с его именем. Вот и все! — А… А кто твой духовник? — Сиэль решил пойти от простого к сложному. — Мой — Отец Дешайес. Он уже знал, что Отец Дешайес — это настоятель. Но разве может настоятель быть исповедником? Сиэль уже начал было путаться. — Отец Дешайес… Это… — он потер висок, словно что-то вспоминая. — Это настоятель! Ты, наверное, с ним беседовал уже. — Точно… Настоятель! А он тоже может быть духовником? — Наверное, может, — Адам пожал плечами. Больше всего Сиэлю не хотелось, чтобы новый знакомый начал задавать ему глупые вопросы о друзьях из бывшей школы. Но Адам и не думал…       Ужин оказался не менее отвратительным и скудным, чем обед. Умирающий от голода Сиэль смог впихнуть в себя только кусочек недоваренной пахнущей плесенью репы (а к курице страшно было даже притронуться) и покорно смотрел на передние торчащие зубки сидящего рядом Адама, которые ловко откусывали маленькие кусочки неаккуратно нарезанного овоща. — Зря ты ничего не ешь. Я люблю холодную курицу, — сказал Адам, облизнувшись. — Я тоже, но не такую… — скривился Сиэль, потыкав в курицу вилкой. Что говорить? Безусловно, ужасно хотелось домой и поесть нормальной еды, приготовленной Себастьяном. И, черт возьми, хотелось сладкого — о чем здесь, очевидно, даже смешно было думать. — Кстати, тут сладкое дают только по праздникам, — словно прочитав мысли Сиэля, сказал Адам. «Спасибо, что уточнил! Без тебя об этом нельзя было бы догадаться!» — ответил про себя Сиэль. — Но я попытаюсь на днях достать что-нибудь вкусное — Отец Мюррей иногда меня угощает. Я сам охотник до сладкого. Снова пресловутый Отец Мюррей. Который раз за день его имя уже возникает! Сиэль решил для себя запомнить это имя. Голод мешал нормально оценить атмосферу школы и понаблюдать за другими учащимися, однако у привязавшегося к нему простоватого мальчишки был язык без костей, что Сиэлю было на руку. Но почему бы его простодушию не оказаться поддельным? Однако ему вырисовывалась и другая крайность: что если его простодушие граничит с обычной глупостью и неведением, и от него он не добьется ничего, кроме бессмысленного потока слов, тем самым только зря потеряв время? Впрочем, на данный момент не было смысла напрасно угнетать себя лишними думами. Иногда нужно просто плыть по течению.       После ужина Адам повел Сиэля в гостиную, где мальчики обычно играли, по пути не переставая донимать разговорами. — Ты спрашивал про настоятеля, а я забыл сказать: он ведь не просто настоятель — он глава ордена… — Адам таинственно понизил голос. — Какого ордена? — «Кельтские братья». — «Кельтские братья»? — переспросил Сиэль. — Да. Коренное население острова Мэн — кельты. Разве не знаешь? Сиэлю было наплевать на остров и на его коренное население, однако с «ордена» можно было бы расспросить поподробнее. — В орден обязаны вступить все мальчики по достижении шестнадцати лет. Вот так! — Значит, и мы должны будем вступить? — Конечно! Через несколько лет — и мы! — гордо ответил Адам. — А что будет, если откажешься в него вступать? — Сиэль задумчиво приложил палец к губам. — Не знаю… Никто еще не отказывался.       В гостиной, куда они пришли, в кресле за шахматной доской сидел, закинув ногу на ногу, тот самый мальчишка, который попытался потрогать повязку Сиэля. Теперь он полностью разглядел его: достаточно высокий и крепкий для своего возраста, с темными грязными волосами, зализанными на боковой пробор, очевидно, с намеком на моду, что, впрочем, прекрасно дополняло его обгрызенные ногти и блестящее, жирное лицо. Сиэль бросил взгляд на шахматную доску и посмотрел на Адама. — Я хочу сыграть. — Ну, я не очень играю… — Адам опустил глаза и конфузливо повертел носком туфли. Мерзкий присвист заставил Сиэля обернуться. — Эй, сыграй со мной, денди! — позвал его сидящий в кресле мальчишка и уже принялся расставлять фигуры. — А с этим не играй — ему всегда везет! — он кивнул в сторону Адама. Сиэль спокойно подошел и сел напротив него, Адам устроился на краю старой софы с лопнувшей обивкой. Мальчишка ухмыльнулся. — Играем так: если съедаю больше трех твоих фигур… — он подмигнул и медленно провел языком по кривому среднему пальцу. — Съем и тебя. Больно ты сладкий… В противном случае — объявляешь шах моему королю. — Сид?! — возмущенно крикнул Адам, поднимаясь с софы. Сиэль жестом остановил его, не отрывая хладнокровного взгляда от Сида: — Это не по правилам. — Наша школа — наши правила, — пояснил Сид. — Играем, — заключил Сиэль, не обращая внимания на испуганного Адама. Стоило Сиду сделать первый ход, остальные мальчишки, горящие желанием наблюдать за ходом игры, окружили их. Сиэль положил ногу на ногу и, бегло изучив доску, переставил черную пешку. Толпившиеся вокруг мальчишки явно мешали, всем своим видом и ненароком брошенными словечками показывая, что их симпатия на стороне Сида. Еще несколько ходов. Пока все шло нормально, но навязчивые смешки и шепот не давали сосредоточиться. Сиэль старался абстрагироваться, размеренно переводя взгляд с доски на пляшущие в черных глазах Сида огоньки камина. «Неужели по-другому невозможно? — задумался Сиэль после хода белых, — Невозможно. Что ж, ладно». Мысленно попрощавшись со слоном, он сделал ход. Сид, довольно хмыкнув, тут же убрал черного слона с доски и, глядя в лицо Сиэлю, щелкнул фигурой о передние зубы. Переложив одну ногу на другую, Сиэль сделал ход конем, тем самым заставив Сида пожертвовать слоном. «Той же монетой», — пояснил для себя Сиэль. Сделав следующий ход, Сид потерял ладью. Шум, создаваемый мальчишками, уже не тревожил Сиэля — уверенный в своей удаче, он был спокоен как никогда. Белые сделали еще несколько попыток защититься, но Сид, сосредоточившись на ферзе, забыл об остальных фигурах, что сыграло на руку его противнику. Черный король вышел на поле белых. Снова белый ферзь, выжимающий свои последние силы. «Напрасно. Тебя это уже не спасет», — заключил Сиэль и сделал ход ферзем прямо против незащищенного короля. «Только бы не ладьей… Иначе у моего ферзя не будет другого выхода, и столь сложный маневр будет впустую». Сиэль внимательно следил за массивными кривыми пальцами, которые шевелились над фигурами. Конь! Да! Поддетый двумя пальцами белый конь дважды скакнул по клеткам, перепрыгнув через черную пешку. Но это уже было неважно. После хода черных белый король оказался прижатым к краю доски. — Шах, — сделал вывод Сиэль, но решил еще немного потешить себя. — Твой ход. Сид не забыл условие партии: его противник считается победителем в случае объявления шаха и никак иначе. Но разве мог он подумать, что маленький изнеженный аристократишка, не успевший заручиться поддержкой значительных персон в классе, рискнет принять его вызов, более того — сможет обыграть? Холодный взгляд Сиэля, без зазрения совести делающего сейчас ему одолжение, тихие оханья болеющих за него мальчишек вводили Сида в ступор. Он пощипал себя за подбородок, прикидывая, как можно отбить шах. Сиэль, ликуя в душе, видел: белому королю не было возможности уйти, как, впрочем, и закрыть его, или же взять кого-то из черных — положение безнадежно. — Проиграл… — пробормотал Сид, почесывая голову. — Шах и мат, — невозмутимо заключил Сиэль, окинув взглядом притихших мальчиков, и легким движением указательного пальца опрокинул белого короля с доски. Слетевший с шахматной доски король откатился к краю стола и с разрядившим тишину стуком упал на пол, прямо к ногам Адама. Он осторожно поднял фигуру, несколько секунд посмотрел на нее и, расплывшись в привычной для него улыбке, перевел взгляд на Сиэля. Тот повернулся к нему, облокотившись о спинку кресла, и устало моргнул. — Я хочу спать.       В спальне Адам невероятно обрадовался, что кровать Сиэля оказалась рядом с ним и, в особенности, что она была самой крайней у стены (по его мнению, так будут меньше слышны разговоры). Кровати рядом. Совпадение? Сиэль же радовался только одному — теперь можно было надеть свое дорогое изысканное белье. С наслаждением раскладывая его на кровати, он и не заметил, как двое старшеклассников-префектов вошли в спальню. Очевидно, они были близнецы, и отличали их только прически. Тот, что был коротко остриженный, встал, опершись рукой о косяк двери, а тот, что с туго собранными в пучок волосами, прошел вглубь комнаты и остановился возле кровати Сиэля. В руках он держал грязно-белое льняное белье. — Это ваше. Извольте переодеться, — сказал он, положив белье на кровать. — Спасибо, но у меня есть свое. — Не положено, — префект безапелляционно отклонил его попытку оказать сопротивление. — Как это? Почему? — Сиэль недоуменно развел руками. — Согласно уставу школы не положено, ибо услаждая плоть, воспитанники забывают о душе, — как по заученному, отчеканил префект. «Сущее безумие. И чем дальше, тем хуже», — подумал Сиэль и, поняв, что спорить с зомбированным префектом бессмысленно, сел на кровать и стал расстегивать блейзер. — Переодевайтесь, не противьтесь, пожалуйста, — префект наклонился к самому уху Сиэля и прошептал, коснувшись кончиками пальцев его шеи. — Или ваша кожа слишком деликатна? Сиэль вздрогнул и посмотрел на префекта, который встретился с ним каменным взглядом и спокойно пошел к двери. Точно в нем уживалось сразу две личности. Казенное белье было и впрямь грубое и жесткое, к тому же неприятно пахло плесенью. Ничего не поделаешь. Адам без какой-либо робости разделся и недоуменно смотрел на обхватившего руками колени Сиэля. — Ты чего? — усмехнулся он, надевая ночную рубашку. — Я так не могу… — Как? «Дурака что ли ты из меня делаешь?!» — мысленно прокричал Сиэль, едва сдерживаясь. — Вот так! При всех… — Ладно… Тогда отойди туда? — Адам пожал плечами и указал на умывальники. Спрятавшись за ними, Сиэль переоделся и юркнул под одеяло. Однако мальчики еще не ложились. — Ты разве не молишься? — спросил Адам, вставая на колени возле своей кровати. Пригревшемуся Сиэлю совсем некстати было вылезать из постели. Он окинул взглядом готовящихся молиться мальчиков и решил, что лучше не выделяться. — Вставай рядом со мной, — позвал Адам. — У тебя разве нет четок? — Нет… Я… Я, кажется, потерял их, пока ехали, — соврал Сиэль, становясь на колени рядом с Адамом. — Можешь взять мои сегодня. Сиэль не мог не обратить внимания на руки Адама, протягивающие ему деревянные бусы, — миниатюрные, ухоженные, даже на глаз мягкие, хотя и мозолистые. Взяв четки, он ненароком коснулся его руки. Перебирая бусины, он искоса смотрел, как Адам, почти прижавшись к нему боком, поднес кулачки к груди и, прикрыв глаза, тихо читал молитву: Огради меня, Господи, Силою животворящего креста Твоего И сохрани меня в эту ночь от всякого зла. В руки Твои, Господи, Иисусе Христе. Боже мой, предаю дух мой. Ты же благослови меня и помилуй И жизнь вечную даруй мне. Аминь.       Когда все закончили молиться, свет потушили. — У вас много правил, да? Ну, в этом школьном уставе, — спросил Сиэль, повернувшись к Адаму. — Знаешь, Оливер, здесь устава школы как такового нет. Здесь все подчиняются уставу ордена — про него я говорил тебе, да? — и, не дождавшись ответа, прибавил. — Здесь все подчиняются ордену, включая префектов, — это те, что одежду приносят и все такое… Они, вроде следящих за порядком. Но особенно за всем следит Отец Дешайес, он тоже иногда может в спальни заходить, так что не пугайся. «Повезет же с тобой кому-то в разведку ходить!» — подумал Сиэль, но обрадовался, что не снял повязку, в которой, однако, было весьма неудобно спать. Спальня находилась в северной части школы — ночью было прохладно. Здесь повсюду ощущался стылый морской осенний воздух. Страшно подумать, что здесь могло быть зимой. Неужели совсем не топят? На жесткой узкой кровати спать было жутко неудобно, а главное — ужасно хотелось есть. — Если хочешь, можешь лечь со мной. Мы часто так спим, потому что здесь бывает холодно. Вот уж чего точно не хватало. Спать в одной постели с каким-то мальчишкой Сиэль совершенно не собирался. Глупые нежности Адама вызывали в нем ироническую насмешку и подталкивали на какую-нибудь колкость. — И ты каждую ночь спишь с разными мальчиками? — Конечно же, нет! — почти крикнул обидевшийся Адам, приподнимаясь на локте. Потом тихо прибавил. — С Гильомом иногда так спали… Его кровать, кстати, была… Где сейчас ты. — А кто такой Гильом? — Мальчик, которого нашли убитым неделю назад… Придвинувшийся к краю Сиэль чуть не упал с кровати. Не слишком ли много совпадений на сегодня? — Пожалуйста, Оливер, возьми меня за руку. Мне так неспокойно, когда я вспоминаю о нем… Сиэль вытащил из-под одеяла руку и протянул ее Адаму, приготовившись слушать очередной поток слов. — Гильома нашли утонувшим. В море… Знаешь, иногда представляю: он, забывшийся крепким-крепким сном, такой юный и прекрасный… Совсем как Ланселот… Сиэль сразу же вспомнил слова улыбающегося Гробовщика, смакующего каждое слово: «Бедное тело мальчика! Такое синее… Вся-вся кровь ушла в воду… Будто пережеванный и выплюнутый цветок… Ох, и здорово же над ним надругались». Из этого следовало, что Адам не видел мертвого мальчика, а то и вовсе не присутствовал на похоронах. Настал момент аккуратных вопросов. — Его похоронили где-то здесь, в Каслтауне? Большой палец Адама монотонно наглаживал тыльную сторону ладони Сиэля. — Я не знаю, Оливер… Может быть, здесь, а может, и — у него на родине. Он был из Бретани. Нас не пустили на его похороны. — А, может, его родители…? — Его родители умерли. Здесь почти ни у кого нет родителей. Возможно, какие-то родственники… Дабы вызвать большее доверие, Сиэль крепче сжал его руку. — Адам, ты помнишь тот день…? Когда не стало Гильома… — Да… Он пошел на дополнительное занятие к Отцу Мюррею. И все… — голос мальчика задрожал. — Господи, Оливер, я так корю себя за то, что не встретил его! Я был на исповеди, а потом почувствовал себя плохо и пошел в лазарет, а он… Просто не вернулся. «И снова Отец Мюррей!» — Сиэль решил пока не лезть со словами поддержки, понимая, что Адам не закончил. — Знаешь, он за день до своей смерти скопировал для меня стихотворение Гейне о Лорелее. Это о девушке с золотыми волосами, которая своим волшебным пением заманивала морских путников, и они разбивались о скалы. Он… Словно предчувствовал свою смерть… — Брось, Адам. Это всего лишь стихотворение. Ты ни в чем не виноват. Адам, почти свесившись с кровати, со всей серьезностью прошептал: — Мне кажется, Гильома мог утащить келпи… Он очень любил лошадей… — он в отчаяние стукнул кулаком по подушке. — Сколько раз я ему говорил, чтобы он не ходил к морю…! Сиэль чуть было не рассмеялся. До чего же наивный! — Адам, не существует никаких келпи! — Откуда ты знаешь? А может, их видят только перед смертью? Может, мы с тобой их не видели, а Гильом видел… — Адам медленно разжал руку и, сонно пробормотав последние слова, укрылся с головой одеялом, оставив Сиэля одного с темнотой остывающей спальни и перевернутым вверх тонкими рогами месяцем, казавшимся то улыбкой Чеширского кота, то венцом с головы Селены.