Возьми меня за руку

      Ночь еще не сорвала свое покрывало, когда вчерашние близнецы-префекты вошли в дортуар. Подъем еще не объявляли, когда они, со звериной осторожностью, не включая свет, прокрались вглубь комнаты и, синхронно оглядевшись, встали возле кровати Сиэля. Коротко стриженный облокотился о спинку кровати, второй же — с довольной улыбкой склонился над спящим мальчиком и провел рукой по одеялу. — Нет! Не будите его, пожалуйста… — умоляющий шепот с соседней кровати заставил обоих оглянуться. Неспящий Адам, стараясь никого не разбудить, приподнялся на кровати и замахал руками перед лицом. Коротко стриженный прищурился, сложив руки на груди. — Коннелли, вы забыли о годовщине нашего вступления в орден? — И о поощрении настоятеля? — вторил ему второй. Сиэль простонал во сне и перевернулся на другой бок. — Но почему он? — едва слышно просипел Адам. — Сказано… — Нам выбирать, — ответили близнецы, подхватив друг друга. Адам неохотно сел на кровати, оправляя рубашку, и, склонив голову, тихо и обреченно пробормотал: — А если… Я вместо него…? Делайте, что хотите. Близнецы перекинулись вопросительными взглядами. — Ты? — хмыкнул один, подняв бровь. — Что хотим? — второй оглядел Адама и задумчиво почесал голову. Адам покорно покачал головой, стыдливо прикрывая рубашкой оголившиеся худые колени. — Тогда нам понадобиться больше времени, — криво улыбнувшись, заключил длинноволосый. Приняв немое согласие Адама, префекты удалились, жестом позвав его за собой. Тревожно посмотрев на Сиэля и убедившись, что тот спит, Адам заботливо поправил его одеяло и, нежно улыбнувшись, вышел вслед за префектами.

***

— Оливер… Оливер… Сиэль проснулся от тихо зовущего голоса, от яркого света и оттого, что маленькая ладонь навязчиво трогала его голову. Он инстинктивно дотронулся до правого глаза: повязка была на месте. Окончательно пробудившись, он мысленно обратил всю ненависть на исполненные глупого счастья глупые бирюзовые глаза. Ворочаясь на жесткой узкой постели, Сиэль заснул только под утро. А теперь невозможно хотелось спать, мерзкая утренняя сырая прохлада пробирала до костей. Тот ли это момент, когда за уютную кровать, жаркий камин, ванну и горячий чай готов продать душу? Конечно нет! В одну реку дважды не входят… Он оказался крепче павшего белого короля и теперь — время следующего хода. Сиэль брезгливо смотрел на голые спины мальчишек, толпившихся возле умывальников. Адам, накинув незавязанный галстук на шею, старательно приглаживал расческой рыжую копну волос. Для Сиэля было волнующим шагом подойти к умывальникам и, зажмурив правый глаз снять повязку. Ледяная вода безжалостно обожгла теплую со сна кожу лица. Хуже ничего быть не может. Неужели это одна из тренировок выдержки смирения? Глядя в зеркало, он промакнул лицо полотенцем и причесал торчащие во все стороны темно-пепельные волосы. — Ты чего? — спросил Адам, видя, что у Сиэля возникли трудности с завязыванием галстука. — Я… Я что-то… У меня не получается… — пробормотал тот. — Давай, помогу! — Адам отбросил лезущую в глаза рыжую прядь и с легкостью завязал ему галстук. После тщетных попыток завязать галстук, надеть чулки Сиэлю показалось не таким уж и трудным процессом. Благо, завязывать повязку он заранее потренировался. Он никому не доверял ее трогать. Кроме Себастьяна.       Влившись в толпу одинаково одетых учеников старшей школы, Сиэль вошел в неф и, словно в насмешку, стараясь попадать в ногу с остальными, прошел к первому ряду, расположенному под средокрестием. «Интересно, здесь тоже все по принципу роста?» — мысленно спросил он себя. Адам оставил его минут за двадцать до утренней мессы. «Будешь петь в хоре, говоришь?» Высокий нескладный краснощекий священник с большим крючковатым носом и масленым лицом вычурно ходил из стороны в сторону, согласно своим шагам размахивая руками. «Точь-в-точь Панч, одетый в альбу», — подумал Сиэль. Деревянный, казалось, лишенный церковной певучести голос монотонно тянул интроит. Сиэлю ужасно захотелось зевнуть, и, чтобы перебить накатывающий сон, он оглядел учеников старшей школы, неподвижными куклами сидящих рядом. «Живые ли они вообще?» — подумал он и, поймав на себе косой взгляд священника, повернулся к хору и попытался замереть. В этот момент Сид, с довольным, как у сытого, нежащегося на солнце поросенка, лицом, оттого что ему сегодня выпала честь быть аколитом, качнул кадилом в сторону первого ряда. От густого фимиамного запаха Сиэль чуть было не чихнул. Адам, выставленный вперед перед высокими мальчиками-певчими, коротким движением плеча поправил сбившуюся мантию и, сосредоточив внимание на нотном листе, запел, поведя за собой все голоса. Его пальцы, держащие ноты, забавно шевелились, дрожали, словно помогали ему управлять хором. Высокий и невероятно сильный голос, принадлежащий столь хрупкому телу, воспевая Непорочную Деву, взвивался к венцам капелл, оставляя внизу все альты и дисканты, замирал, расправляя крылья, под высоким потолком и, вновь складывая их, смиренно срывался вниз. Хор, статично держа в руках ноты, синхронно водил по ним стеклянными глазами, двигающимися в деревянных глазницах. «Что-то мне это напоминает?» — Сиэль напряженно нахмурил брови. Первый луч солнца, пробиваясь сквозь витражи, золотым венцом лег на огненные волосы, окутал гибкую облаченную в белоснежную мантию певчего фигурку, и даже большие губы, делающие лицо Адама грубоватым и даже несколько пошлым, теперь вовсе не портили его. Бирюзовые глаза непринужденно оглядели сидящих и на несколько мгновений замерли на Сиэле. «Точно… Лорелея!» — он разжал губы и чуть было не вскочил со стула. Священник закончил молитву, и хоровые голоса капля за каплей угасли. Адам выдохнул последнюю тихую ноту и, глубоко вздохнув, закрыл глаза. «И в самом деле, что за глупости?» — Сиэль проводил безучастным взглядом певчих, мысленно смеясь над собой и над глупым стихотворением.       По пути в трапезную Адам, преобразившийся из певчего снова в ученика старшей школы, шел рядом с Сиэлем и, ехидно улыбаясь, пытался взять его за руку. — Перестань, Адам, — Сиэль, предпочтя достоинство ребяческим глупостям, убрал руку за спину.       Голод, мучающий со вчерашнего дня, заставил Сиэля проглотить несколько ложек полусырой сваренной на воде овсянки. Невероятным счастьем казались розданные старшеклассниками маленькие ломти хлеба. — Здесь хлеб дают только на завтрак, — горько улыбнувшись, пояснил Адам.       Первый урок — французский язык — вел тот самый священник, похожий на Панча. Сидя за столом, медленно поворачивая деревянной шеей, он с наслаждением искал жертву. Остановившись на Сиэле, он вытянул шею и приподнял длинный подбородок. По губам Адама, очевидно, отлично знавшего этот знак, Сиэль прочитал: «Поднимайся». — Прошу вас, выйдите к доске, молодой человек! — грассируя, протянул учитель поднявшемуся с места Сиэлю. — Берите мел и пишите: «Моя собака умеет выращивать цветы на балконе». «Что за бред?» — подумал Сиэль и принялся писать предложение. — Теперь прочитайте, пожалуйста, написанное! Сиэль прочитал. — Очень хорошо! У вас прекрасное произношение, — похвалил его учитель, вставая из-за стола. — Однако, должен заметить, мне совсем не нравится ваш почерк… Зачем все эти соединения? Они совсем не нужны! И ваши буквы… Они наклонены…! Это неправильно! Вам придется остаться после урока и прописать это предложение двадцать строчек, чтобы запомнить, как правильно нужно писать! Сиэль задрожал от негодования. Как смеет этот французский шут его к чему-то обязывать?! Но тот, смотря на него, продолжал: — Как ваше имя? — Оливер Томас, сэр, — ответил Сиэль, учтиво склонив голову. Несколько учеников подавили смешки. Учитель, сгорбившись и заложив руку за спину, нагнулся к нему и, прищурившись, негромко сказал: — Вы не в Лондоне, мистер Томас… И меня извольте называть Отец Пью, — он походил по классу, что-то напевая. — Кто были ваши родители, мистер Томас? Сиэль исподлобья посмотрел на священника и, гордо подняв голову, ответил: — Простите, Отец Пью, могу ли я не рассказывать об этом… — он окинул взглядом класс. — При всех? Пью достал из внутреннего кармана рясы гранатовые четки. — Что же так, мистер Томас? Вам неловко? Или, может, вы пренебрегаете нашим обществом? Сиэль молчал, смотря в сторону. — Ну, что же вы молчите? Вам вовсе не стоит стыдиться и закрываться от нас! Здесь мы все равны… Здесь вас все поймут, мистер Томас. Многие из наших сыновей потеряли родителей, однако не ново и узнавать, что некоторые отцы впоследствии оказываются живы и здоровы, кроме того, весьма состоятельны, но, к сожалению, обделены Богом чувством отцовской любви и не чисты на руку, — исполненный томительного любопытства, он уставился на Сиэля. — Не нужно… — тихо процедил Сиэль. — Не нужно говорить о том, чего не знаете, Отец Пью. Деревянное лицо священника исказила гримаса гневного недоразумения. — Что?! Вы смеете дерзить?! Сиэль тяжело дышал, не отводя от Пью ядовитого взгляда. — Мистер Сид, принесите розгу, — он кивнул в сторону уже вскакивающего с места Сида. «Что? Какую розгу? О чем он?» — Сиэль, не до конца понимая намерения священника, вопросительно смотрел на Адама. Тот встретился с ним испуганным взглядом. — Отец Пью, пожалуйста, не секите его! Он новенький, он еще не знает правил! — он поднялся из-за парты и умоляюще сложил руки. — А вы, мистер Коннелли, подойдите сюда, вы мне понадобитесь. Священник благодарно кивнул, взяв у Сида принесенный из шкафа тонкий прут. — Держите его. И вы, Коннелли, тоже, — с привычным спокойствием обратился он к Сиду и Адаму. Сиэль почувствовал, как у него немеют ноги и как массивное тело пихнуло его на стул и навалилось на него, перехватив руки. — Прошу вас…! Прошу вас, Отец Пью! — закричал Адам со слезами в голосе. — Молчать! — Пью замахнулся и хлестнул Адама по шее. — Прекратите! Что вы делаете?! — побледневший Сиэль посмотрел на священника, но встретился с холодным повседневным равнодушием в его глазах. Всхлипывающий Адам положил ему руки на плечи. Его помощь особо здесь и не была нужна, но Пью, очевидно, просто упивался вынужденной причастностью умоляющего и всхлипывающего мальчика. — Положите его руки на стол, мистер Сид! — скомандовал священник, после чего высунул кончик языка и с упоением хлестнул по нежной коже кистей рук. С губ Сиэля сорвался тихий стон. Больше всего на свете сейчас хотелось позвать Себастьяна, но это было чревато сорванным заданием… Он чувствовал, как прижавшийся к нему Адам дрожит от слез, как поглаживает его плечи, словно пытаясь успокоить. Пью еще несколько раз ударил его и, удовлетворенно прищелкнув языком, потер руки. Почувствовав, что Сид ослабил хватку, Сиэль выбежал из класса.       Чувства злости, ненависти, осознание себя заклейменным до смешного нелепым и унизительным происшествием переполняли его. Он шел по пустому коридору, едва сдерживая слезы. «К Себастьяну! Непременно, к Себастьяну! Приказать ему убить проклятую тварь!» — вертелось у него в голове. Потирая покрасневшие, ноющие от жгучей боли руки, он услышал голос догоняющего его Адама. — Оливер! Оливер! «Как же ты надоел с этим «Оливером»!» — Оливер, постой же! — он догнал его и схватил за плечо. Сейчас ему меньше всего хотелось слушать его сопливые утешения. — Оливер… Перестань… — Оставь меня, пожалуйста, Адам! — Сиэль, не останавливаясь, одернул руку. — Пью на Панча похож, тебе не показалось? Как представлю это, сразу над ним смеяться хочется, — хихикнул Адам, пытаясь его подбодрить. — Оливер, ну же, не злись так сильно! Он повернул Сиэля к себе и выкрикнул ему в лицо: — Думаешь, он меня не сек?! Сиэль остановился и холодно посмотрел в глаза Адаму. — Не равняй меня с собой! — Но… Я и не думал… — улыбка сошла с лица Адама, и губы его задрожали. — Оставь меня, слышишь?! Хватит ходить за мной, Адам! — выкрикнул ему в лицо Сиэль и быстрым шагом пошел в сторону лестницы.       Встретивший его в школьном дворе Себастьян предложил пойти в оранжерею, чтобы обо всем поговорить, так как здесь повсюду могли следить. — Изволите что-то приказать, милорд? — спросил Себастьян, с ехидной улыбкой глядя на руки хозяина. — Да! Накажи Пью! Чтобы навсегда запомнил! — Сиэль выдержал паузу и продолжил, конфузливо спрятав руки за спину. — Но не калечь… Пешки того не стоят. — Как прикажете, — он покорно склонил голову и сел на деревянную скамейку рядом с Сиэлем. — Есть ли у тебя какие-то подозрения, Себастьян? — Подозрений много, милорд… А в точности, ни одного… — Себастьян посмотрел на раскрывшиеся, разомлевшие в теплом воздухе оранжереи кремовые розы. — Гнилое местечко, весьма гнилое… А главное, что не знаешь, с какой стороны оно гниет! Увы, самое прекрасное здесь — это цветы и… Луиза… — Луиза? — переспросил Сиэль, откусывая яблоко. — Кошка Луиза… — Себастьян с наслаждением закрыл глаза и расплылся в улыбке. — Верно, — заметил Сиэль. — Школа подчиняется ордену, кроме того, самому острову властями Англии предоставлено широкое самоуправление. — Сиэль оглядел оранжерею и саркастически усмехнулся. — Об английской преданности и служении долгу здесь речи быть не может! — И тут я полностью согласен с вами, милорд! О, если бы на каком-нибудь особо значимом судебном заседании услышали бы наши слова, я был бы несказанно рад, что мое мнение сочли бы авторитетным, — он с победной улыбкой посмотрел на приготовившегося возразить Сиэля. — Это потому что, уж простите, милорд, во мне априори не может кричать юношеский патриотизм. Все люди одинаковые… Будь то Англия, Франция, Испания… Везде и во все времена… Все мечтают обладать пусть маленькой, но властью, наивно теша себя иллюзией ее могущества и несокрушимости. А самое гадкое то, что чем меньше у человека власть, тем крепче он хватается за нее, того и гляди, закричит: «Смотрите, я большой человек с большой властью!». На деле же все наоборот, милорд! — В моей игре пока мальчишка с очень длинным языком… Его, пожалуй, должно хватить на несколько ходов. — Вы же сегодня сами его прогнали, — подняв палец, заметил Себастьян. — А какая у меня должна была быть реакция?! — вспыхнул Сиэль и тут же прибавил. — Да вряд ли он просто так отстанет… С другой стороны, слишком все просто выходит. Не сильно-то я ему доверяю. — Всё вы какие-то подвохи ищете… Может стоит иногда немного расслабиться? Глядишь, и проще будет сойтись со сверстниками… — колко подметил Себастьян, подергивая бровями. — Что?! Ты хочешь сказать, я плохо схожусь с людьми?! — чуть ли не закричал Сиэль, сердито скрещивая руки на груди. — Ну, что вы? Я просто шучу… — Себастьян ласково погладил Сиэля по руке.       Проводив Сиэля, Себастьян вернулся к подстрижке оплетающей стену школы глицинии. Отец Пью, выйдя во двор, импозантно подобрал полы рясы и, присев на скамейку, достал портсигар. — Прохладно сегодня, Святой Отец, не правда ли? — с улыбкой кивнул ему Себастьян, поежившись. — О, здесь всегда так! — прогнусавил Пью, закуривая. — Как вы находите мою глицинию, Отец Пью? Сегодня я немного укоротил сухие ветки. Должно быть, ее посадили недавно… — Себастьян окинул взглядом голое дерево, устало прислонившееся к каменной стене, высыхающими тонкими ветвями из последних сил тянущееся вверх. — Нахожу ее великолепной, — ответил тот, натянуто улыбаясь. — Вы правы! Ее посадили три года назад, и она еще ни разу не цвела. — Однако… — Себастьян с грустью вздохнул. — Вам не кажется, что ей плохо на северной стороне? Я думаю… — он задумчиво потер подбородок. — Дерево подвержено какому-то пороку… Оттого и не цветет… Как вы думаете? Священник поднялся со скамейки и подошел к Себастьяну. — Прошу вас, Святой Отец, — Себастьян любезно взял его под руку и подвел к дереву. — Вы ничего подозрительного не видите? Пью, прищурившись, посмотрел на одну из веток. — Ничего не вижу, — пожал он плечами. — А вы вглядитесь внимательнее… — прошептал в самое ухо Себастьян. Священник наклонился, почти просунув голову между сучьев. Тонкая ветка, незаметно скользнув по его плечу, обвила шею. — Господи! Молю вас, прекратите! — прохрипел он, в ужасе хватаясь за шею обеими руками, но ветка только сильнее сжала свои объятья. — Вы к Господу или ко мне обращаетесь, Святой Отец? — недоуменно развел руками Себастьян. — Боже, прибежище наше в бедах… — отчаянно захрипел он. — Громче, громче, Отец Пью! — саркастически улыбаясь, подбадривал его Себастьян. — Дающий силу, когда мы изнемогаем, и утешение, когда мы скорбим. Помилуй нас, и да обретем по милосердию Твоему успокоение и избавление от тягот. Через Христа, Господа нашего! Ветка постепенно ослабила хватку и отпустила побледневшего, до смерти перепуганного Пью. — И больше извольте не обижать мальчиков, — Себастьян многозначительно поднял палец. — А то Господь может и не услышать.

***

      Приглушенный свет от свечей озарял полупустую трапезную. Себастьян, вдохновенно прикрыв глаза, наигрывал на скрипке седьмую сонату Бетховена, стоя у иконы Божьей Матери. — Себастьян, присядьте же, пожалуйста, с нами! — сказал Отец Дешайес, жуя кусок жареной колбаски. — Вы устали, прошу вас! — Благодарю покорно, Отец Дешайес, но я не устаю никогда, — Себастьян, закончив играть, поклонился и подошел к столу. — Не желаете ли моего виски? — настоятель приподнял стоящую на столе бутылку. — О, Поверьте, Отец Дешайес, вы настолько польстили меня, что я желал бы не только вашего виски, но и вашу душу… — с игривой улыбкой ответил Себастьян, глядя в глаза Дешайесу. Тот на мгновение замер, а потом расхохотался. — Ох, оригинальные у вас шутки! Однако… — он погрозил пальцем. — Пожалуй, оставим мою душу для Господа. — Как вы находите нашу школу, Себастьян? — спросил сидящий рядом Отец Мюррей, наливая ему виски. — Вечной и благоденственной, Отец Мюррей… — Тогда выпьем за вечное! — улыбнулся Мюррей, поднимая снифтер. — Себастьян… Должен заметить, вы бесподобно играете на скрипке! — сказал Дешайес с набитым ртом. — Не желаете ли вы сопровождать наш орган в день годовщины школы? — Благодарю вас, — Себастьян приложил руку к груди. — Но я всего лишь дворецкий… — О, вы очень себя недооцениваете! Однако где же Отец Пью? Он обещал тоже присоединиться к нам. Себастьян робко приподнял руку. — Ой, он просил передать, что не придет… Он переводит какую-то очень сложную оду… О глициниях, кажется. — В самом деле? Что ж, очень жаль… — настоятель с прихлебывающим звуком осушил снифтер и сунул в рот целую гренку. — Вы угощайтесь, Себастьян! И вы, Отец Мюррей! — Что же мы можем знать об этом человеке? — озадаченно спросил Мюррей, закуривая. — О каком человеке вы говорите, Отец Мюррей?! — Дешайес стукнул кулаком по столу. — Это не человек, это еретик и вероотступник! Он заслуживает божьего проклятья! Я, право, уже послал письмо Папе с прошением об отлучении неизвестного убийцы от церкви и недопущении к святому причастию! — Простите, что вмешиваюсь, Отец Дешайес, — Себастьян провел кончиком языка по верхней губе. — Так ли вы полагаете, что это действенная мера? — Себастьян! — настоятель неуклюже приподнялся из-за стола и грозно посмотрел на него. — Вы сомневаетесь в могуществе Святой Католической Церкви?! — Ну, что вы? — Себастьян усмехнулся и кокетливо отвел глаза. — Конечно же, нет… Но не думаете ли вы, что однажды отступивший от Бога остановится перед отлучением от церкви? — Поверьте, даже самые кровожадные преступники рано или поздно приходят к Богу, — тихо сказал Мюррей, положив Себастьяну руку на плечо. — Я считаю, нам необходимо принять меры, дабы обезопасить наших сыновей… В частности, ограничить контакт с прислугой... Себастьян, кладя в рот виноградинку, поймал косой взгляд настоятеля. — А, следовательно, и усилить близость с духовниками? — продолжил он его мысль, обнажив в улыбке белоснежные зубы. — Вы совершенно правы, Себастьян! — Дешайес ткнул пальцем в его сторону, утирая салфеткой с лица жир от еды. — Непременно усилить на учеников религиозное влияние: отныне исповедовать не один раз — по субботам, а два раза: по субботам — всех, а по пятницам — некоторых учеников выборочно, как это практикуется, например, во Франции. А почему бы и нет? Нашей школе королева не указ! Вы согласны, Отец Мюррей? Мюррей тяжко вздохнул, выпустив струйку табачного дыма. — Тогда следует и упразднить префектов-старшеклассников, Отец Дешайес… — Нет, Отец Мюррей, — настоятель икнул и отрицательно покачал головой. — Префекты верно служат и помогают нам. Причем здесь они? — Мне кажется, что сейчас ни в коем случае нельзя разрешать мальчикам разгуливать по территории школы поодиночке, — Мюррей вопросительно посмотрел на настоятеля, а потом на Себастьяна. — Это неправильно, Отец Мюррей, — настоятель слегка наклонился в сторону Мюррея и понизил голос. — Постоянная близость… Может породить в мальчиках порочные мысли… И желания… И ввести в грех! А нам не нужен еще один грех на территории школы! Себастьян непроизвольно усмехнулся сквозь сжатые губы. — Что смешного, Себастьян? — настоятель, нахмурившись, обратил взгляд на него. — Простите… — он снял перчатку с правой руки. — Здесь стало слишком жарко… Я просто заметил, насколько различаются ваши с Отцом Мюрреем взгляды. — Бросьте! Это вам показалось! — рассмеялся Дешайес, держась за округлый живот. — На самом деле мы все здесь живем в согласии. — И вы тоже это скоро поймете… — Мюррей покачал головой, осторожно кладя руку Себастьяну на колено, и обратился к настоятелю. — Что ж, теперь остается только молиться за наших сыновей!

***

      Тускло освещенная заставленная книгами, фарфоровыми амурами и греческими краснофигурными вазами комната Отца Мюррея казалась маленькой, но уютной. — Не чувствуете ли вы себя здесь чужим, Отец Мюррей? — тихо спросил Себастьян, глядя в занавешенное ночной мглой окно. — Нет… — он, вздохнув, сел на узкую ветхую кровать. — Здесь я наконец обрел пристанище. — Но вы еще так молоды… — Себастьян болезненно поморщился, присаживаясь поближе к нему. — И красивы… — Как и вы! — еще молодое, но усталое заостренное лицо Мюррея преобразила добродушная улыбка. — Таких, как мы, немного кто может понять… — Себастьян искренне и глубоко посмотрел в голубые глаза молодого священника, накрывая рукой в перчатке его белую ухоженную руку. Мюррей с грустью опустил ресницы и осторожно обнял его. — Вы давно здесь работаете, Отец Мюррей? — Нет… С весны, — он приник лицом к длинным черным волосам Себастьяна. — Раньше вы тоже служили в церкви? — Себастьян провел кончиками пальцев по краю белого воротничка рясы Мюррея. — Да. У себя на родине… В Ирландии. Потом усилилась эмиграция, Католическую церковь расформировали. Вот и все… — Не стоит грустить о прошлом, — Себастьян огладил правой рукой бритый впалый висок. Священник опустил глаза, нервно перебирая длинными пальцами. Себастьян приподнял его голову за подбородок и приблизился к губам. Мюррей отвернул лицо. — Что случилось, Отец Мюррей? Вы закрываетесь от меня?... Мюррей поднял глаза на Себастьяна, аккуратно убрал упавшие на его лицо волосы, обнажив точеные черты лица, огладил ладонями алебастровую кожу и едва слышно прошептал:  — Гильом… Прости меня… — О чем вы, Отец Мюррей? Кто такой Гильом? — Себастьян… — внезапно он зажмурился и помотал головой. — Я не могу так, Себастьян… — Вам плохо со мной? — Себастьян гордо выпрямил спину и вопросительно склонил голову на бок. — Вы прекрасны Себастьян… Вы слишком прекрасны… — Мюррей обвел руками изящные плечи и стройную талию. — Но… Что же тогда? — он провел рукой по бедру священника. Мюррей смотрел, не моргая, в прожигающие насквозь вишневые раскосые глаза, в которых дрожало пламя одинокой свечи. — Уходите, Себастьян, прошу вас… — он сглотнул подступавший к горлу комок. — Уходите… — Что ж, ладно, — Себастьян, бросив на священника презрительный взгляд, медленно поднялся и пошел к двери. — Себастьян…! Держась за ручку двери, тот обернулся на окликнувшего его священника. — Помолитесь за меня…

***

      Сиэль долго не засыпал. Больше всего его мучил вопрос: почему Адама до сих пор нет? Если здесь такие строгие порядки, где он может быть, когда уже давно префекты обошли все спальни, объявив отбой? Чтобы скоротать время, он по несколько раз пересчитывал кровати в дортуаре. Дверь приоткрылась. Кто-то юркнул в комнату и теперь крался на цыпочках в его сторону. Адам! Его ночная рубашка белела в свете луны. Подойдя к своей кровати и заметив поднявшего голову Сиэля, он прижал палец к губам. — Я тебе кое-что принес, — прошептал он, протягивая Сиэлю два круглых пахнущих имбирем печенья и кусочек шоколадки. «Сдержал, значит, обещание», — подумал Сиэль, однако взять угощение не решался. — Спасибо… Это Отец Мюррей угостил? — спросил он шепотом. — Нет, — улыбаясь, помотал головой Адам. — Это Отец Дешайес. «Вот как. Еще и Отец Дешайес тебя угощает!» — понял для себя Сиэль. Из рук малознакомого мальчишки не очень-то хотелось брать еду. Кто знает, что он задумал? Из чистых ли побуждений? Однако чувство голода было настолько невыносимым, что возобладало над здравым рассудком, и Сиэль с жадностью съел скромное угощение Адама. — А где ты был? — На исповеди, — непринужденно бросил Адам. — На исповеди? Ночью? — удивленно переспросил Сиэль, не понимая, какая может быть исповедь в такое время. — Да. В нашей школе это считается нормальным, — Адам махнул рукой.       Следующей проблемой для Сиэля стала возможность помыться. Он уже узнал от Адама, что душ здесь принимают только по субботам, и ему меньше всего хотелось делать это вместе с остальными мальчишками. — Оливер, мы можем пойти в душ сегодня, — просиял Адам, сев на кровать и уперевшись руками между раздвинутых ног. — Сегодня?... — Да, — не дал договорить Адам и наклонился к нему, чтобы ни одна живая душа, кроме Сиэля, не услышала. — Я давно уже стащил ключи у префекта… — Ты?! — удивленный Сиэль приподнялся на кровати. — Тшшш… — Адам прижал палец к губам. — Я сам частенько хожу мыться один. Эта новость казалась Сиэлю подозрительной, но в то же время радостной. Поэтому он, взвесив все плюсы и минусы, принял предложение Адама. — А если нас поймают? — поинтересовался Сиэль, выйдя из дортуара и с осторожностью оглядываясь по сторонам. — Не поймают! Уже все спят. Сегодня вечером… Кажется, какое-то собрание должно было быть… Душ находился в конце коридора. Сиэль, подойдя к стене, присмотрелся к тускло освещенному дрожащим светом лампы изображению воздевшего руки мученика с бронзовым лицом. «Школа-пансион Святого Авида» — тихо прочитал он. В замшелой старой душевой пахло сыростью и ржавчиной. Тишину нарушало монотонное капанье воды. Входная дверь закрывалась на ключ, а души отделяли друг от друга каменные перегородки. «Гнилое местечко», — вспомнил Сиэль слова Себастьяна. Однако выбора не было. Адам тут же сбросил с себя рубашку и повесил ее на крючок. — Ты чего? — он недоуменно посмотрел на Сиэля, который, не раздеваясь, пошел к крайней от двери перегородки. — Я не могу так… Я там хочу переодеться… — пробормотал он. Адам пожал плечами. Сиэль, не смотря на него, спрятался за перегородку и, убедившись, что Адам включил воду, разделся и снял повязку — благо, теперь это можно было спокойно сделать. Он потер уставший от повязки глаз и принялся мыться. — Глаз! — послышался крик Адам из-за соседней перегородки. Сиэль вздрогнул и машинально прижал ладонь к правому глазу. — Мыло в глаз попало! — за криком последовало хихиканье, и Сиэль облегченно вздохнул. Когда он, вытершись и одевшись, вышел из-за перегородки, Адам уже тоже оделся. — Ну, вот, теперь можем идти спать, — сказал он, промакая полотенцем мокрую рыжую копну.

***

— Адам… Мне жаль, что я на тебе сорвался сегодня… Извини… — выдавил из себя лежащий под одеялом Сиэль. — Ничего, — Адам мягко пожал его спустя минуту молчания протянутую руку. — Наверное, на твоем месте я поступил бы также… Поначалу я тоже злился на все и на всех, но потом привык. И ты привыкнешь… — Я не хочу к этому привыкать! — болезненно выдохнул Сиэль, осматривая тыльную сторону своей ладони. — Привыкнешь, никуда не денешься… — нежно поглаживая руку Сиэля, улыбнулся Адам, не отводя от него глаз. — Все пройдет… Все мы здесь привыкаем друг к другу и живем в единстве… — Как тамплиеры? — вопросительно поднял бровь Сиэль. — Да! — просиял Адам. — «Братья живут в единстве!» — это было одним из любимых изречений тамплиеров… И наше… Знаешь, Оливер, я так люблю много болтать обо всем…! Могу часами болтать и болтать… И даже не важно: отвечает ли мне человек или нет, лишь бы слушал и не отпускал руку… «Да уж, это трудно не заметить», — сказал себе Сиэль. — Это так хорошо — держать за руку! Но не просто держать, а… Искренне…! Когда ты… И когда тебя держат…! Вот так держишь за руку и чувствуешь человека… И чувствуешь, что он слушает тебя… Он может даже не отвечать…! А ты говоришь и ощущаешь его руку… Ты понимаешь, Оливер?! Сиэль ничего не понял из сиплых бессвязных восклицаний и вздохов Адама, но в знак согласия закивал. — Адам, а ты всегда жил в Каслтауне? — Нет… — Адам вдохновенно вздохнул, уставившись в потолок. — Я из Ирландии… А здесь уже три года. — Кельты… — озвучил Сиэль первую пришедшую на ум ассоциацию. — Да… — гордо выдохнул Адам. — Я двукратный кельт! Ими были коренные жители Ирландии, как и мэнцы. Из кельтов в кельты… Адам рассмеялся над собственным каламбуром.