Стеклянный лжец

      Детство так часто приносит травмы, что не всегда можно точно распознать их местоположение. Да и неважно, где они оставлены и сколько раз в месяц кровоточат. Вросшие в кожу уродливые белесые полосы напоминают о своей истории каждый раз, как взволнованный взгляд мелькнёт мимо них. Продолжают ныть и резать, словно привлекая излишнее внимание к себе, чтобы стать единственным вечным в твоей никчёмной жизни.       В детстве каждый обдирал коленки и набивал гематомы, а после хвалился перед друзьями боевыми ранами. Кичился своей храбростью, не вскрикивая, когда мама наносила на кровоточащие порезы живительные крема, обжигающие и щиплющие так, что прикусываешь губы, силясь не закричать во всё горло от неожиданной боли. Это трепетно и памятно, заставляет закрывать глаза и предаваться тому приятному мгновению, когда самый родной человек ласково дует на ранку, пытаясь уменьшить твою детскую боль, а ты хохочешь от холодка, щекотно пробегающего по нежной коже.       Роняешь скупые мужские слезинки на воротник потрепанной, старой рубашки, улыбаясь воспоминаниям.       Но есть обратная сторона медали, и он уверен, что не слышал ничего о тех шрамах, что надёжно спрятаны в сердечной мышей. Под оплетающим её грубым слоем соединительной и прочным барьером костной ткани. Ему не говорили, что их не вылечить ни одним магическим лекарством. Вот совсем. Хоть заливай в горло всевозможные цветные сиропы и бальзамы из склянок, обмазывайся кремами и глотай горькие пилюли. Спасения не жди. Болеть не перестанет. А потому нужно беречь этот несомненно важный и незаменимый орган, с самого рождения надевая при незнакомцах на лицо мерзкую маску, как родную вписывающуюся в каждый изгиб и морщинку.       Синъити наивно верил демонам до того момента, как не пытался научиться летать в школе. Юные несмелые крылья не могли раскрыться миру во всей красе, постоянно прижимаясь ближе к спине, и пытались опозорить его перед всеми в решающий момент. Учитель попросил его подпрыгнуть для удобства и взмахнуть ими так быстро и мощно, насколько ему хватит сил. Но советы не помогли и парнишка упал на землю под смешки одноклассников. Стыдно, неловко и чертовски больно, но он попробовал снова и — чудо! — наконец оторвался от земли, плавно двигая мышцами над лопаткой по неопытности. Не понимая, что конечность, отличающая его от простых людей, может управляться им без помощи лишних телодвижений. Достаточно только помнить о крыльях и точно рассчитывать их положение в пространстве, чтобы не удариться.       Над ним продолжали смеяться. Теперь из-за отца. Ведь дети обязаны отвечать за ошибки родителей, быть игрушкой для битья в суровых реалиях мира. В мире, где важна выслуга лет и личный статус родителей, каждый ребёнок наследует не позолоченный сундук с драгоценностями, а ошибки, переданные с фамильным гербом. Памятные.       Ошибки демонов страшнее. Каждая, словно лоза с дюжиной ядовитых колючек, вонзается в ключицу, зарываясь в толщу мышц, чтобы стать самой смертельной опасностью. Напоминая о себе не тенью, падающей от элементов декора, а уродливой темнотой где-то внутри, там, где всё еще бьётся в неровном ритме сердце бессмертного. Липкими лапами хватается за аорты, тянет и жмёт, вызывая страх, пока родители мирно пьют вино в гостиной, обсуждая планы на вечер. В его случае — лишь чайный заварочный порошок. Любой алкоголь стоит дорого. За год кропотливой работы не накопишь.       Трудиться приходилось много.       Ему было едва полвека, когда отец, ранее такой уверенный и солидный, загремел в тюрьму Сатаны за собственные убеждения. В одно время камеры с толстыми каменными стенами и пугающими тварями за ними наполнялись новыми жильцами по щелчку пальцев. За любую шалость, неугодную угрюмому Владыке, будь то хвастовство или унижение — неважно. Он не прощал. Кажется, в то время одна из его дражайших жён, мать зла и всех демонов, как её величали из уважения, дьяволица Касикандриэра совсем ослабла от сжимавших хрупкое женское тело цепей жестокой болезни, что неизменно ведёт к гибели. Словно едва распустившаяся роза, благоухающая на весь сад и дарующая постоялому путнику желанную безмятежность, внезапно увядала, опадая лепестками прямо в ладони возлюбленному. Это были тяжёлые времена для каждого.       Средний класс, подобно семье Синъити, заметно просел, метаясь в абсолютной бедности по случайным грязным работам в попытке найти гроши хотя бы на продукты. Не говоря уж об одежде, не выдерживающей испытание веками и рвущейся от любой стычки с острой возвышенностью архитектуры старенького домишки на окраине мегаполиса Ада. Мать писала тексты днями и ночами, складывая драгоценные рукописи на рабочем столе, а после завершения книги продавала в библиотеку за гроши, которых хватало лишь на бумагу и твёрдый переплёт нового произведения. И каждый вечер смотрела в хлипкое окно, открывающее взору вид на главный квартал Ада. Жить там слишком дорого и страшно, но видеть яркий свет от зачарованных фонарей и рек каноничной лавы, что придавали огромным замкам вельмож важности и блеска, к счастью, не возбранялось, а потому мама мечтала выбелить свои натруженные руки и сходить хотя бы раз на бал в дом Сатаны. Выпить изысканный алкоголь и обсудить с какой-нибудь богатой госпожой собственное неподражаемое платье.       Парнишка слышал её вздохи и мысленно обещал в скорейшем времени окунуться в роскошь. Но не сейчас. Сегодня им жизненно необходимо поесть. А потому юный боевой парень, чувствовав груз мужской ответственности на своих плечах, брался за любую мелочную работёнку, закатав рукава грязной рубахи. Будь-то физический или умственный труд, старался, удерживая ослабшее от голода тело в относительном здоровье. И тайно ненавидел высший свет, считая, что всё падает к их аристократически бледным рукам. Ведь так всё происходит в этом мире. Они живут в достатке, не представляя куда девать своё богатство, пока остальные бедствуют и льют горькие слёзы от беспомощности.       Правда в том, что Синъити ничего не знал о тех, кого ненавидел. Читал книги о значимых семьях, конечно же, в рамках школьной программы, но не намеревался знакомиться с их исключительным миром ближе. Сухих фактов было достаточно, чтобы выжить. Но мать, что каждую секунду собственной жизни искренне желала оказаться среди их рядов, старалась держать в курсе старшего сына, отмечая каждого нового выродка истинной тьмы с восторгом и горьким сожалением, что собственные дети никогда не будут купаться в алмазах и шелках. Он кормил семью, часто не спал дома, задерживаясь на поручениях глумливых демонов с засаленными перьями, чтобы принести домой несколько грязных чеканных грошей, но вместо благодарности получал лишь упрек:       «— Со своей внешностью ты легко мог бы соблазнить одну из этих бестий и обосноваться в первом элитном квартале!»       Лёгкая жизнь.       Оттого каждая привилегированная девочка подле влиятельного отца и кроткой матери воспринималась, как последняя стерва, ничего не смыслящая о реальной жизни. Отзывающейся бедностью, маневрируя между голодом и постоянной изнуряющей работой. Забирает все силы в дань, как вельможа. Он ненавидел аристократию ровно так же, как свою никчёмную жизнь. Пока судьба не свела его с одной из его представительниц, горько ударив по убеждениям об их безмятежности.       Однажды Синъити попал в больницу на Небесах от перелома голени во время тяжёлой подработки в библиотеке. И эта травма была бы комичной, если умолчать о том, что он упал с высокой подвесной лестницы, когда расставлял на полку экземпляры рукописей из коробки. Мог бы спастись конечно, роняя тяжёлый груз и хватаясь за один из углов полок, но повёлся на собственную глупую упрямость и спас чёртовы книжонки от неминуемой гибели. Старая бумага, давным-давно скрученная в их мире, едва держалась на границе пригодности, а удар о твёрдую поверхность легко мог бы оббить обложку и разорвать полуистлевшие края. Денег за это получил вдоволь, но обрёл небольшую травму. И новую чудную подругу.       Ослепляющий свет травмпункта, пестрящего неизменной стерильной белизной оттенял цвет её кожи так, словно это прозрачный лист бумаги с виднеющимися картинками из рисунка сплетенных вен и шрамов, что усыпали тонкое запястье, словно россыпь искрящих звёзд, обозначенных созвездиями. Юноша силился сдержаться от язвительного комментария в пользу испорченной идеальности, пока не перевёл взгляд на лицо девушки, охая от удивления. Она напомнила ему одну сломанную и ненужную куклу в небольшом ящике с игрушками младших сестёр. Мама частенько ругала девчонок за неуважительное отношение к её подарку — черноволосую восковую дьяволицу в откровенном наряде, но они продолжали называть куклу уродливой и разукрашивать милое личико человеческой гуашью. Говорили, что у бедняжки строгие родители и бьют её за каждую оплошность.       Он не мог знать судьбу этой девушки, но очевидно, что на её долю выпало немало испытаний. Может, даже больше, чем страдалице-игрушке в руках жестоких сестёр. Пытаясь высмотреть за упавшими на лицо девушки прядями смоляных волос сходства её реальных ран со следами фиолетовой и красной краски на той никчёмной кукле, демон находил для себя много нового. На впалых щеках краснели следы от пятерни, отвлекающий внимание от разбитой, местами бордовой от ещё свежей крови губы, под глазами проглядывались огромные, очевидно, самые жалкие из всех, что он видел в случайных прохожих, синие круги от недосыпа и изнурения, а на бледной шее наливались красками свежие гематомы.       Ему было жаль девушку ровно до того момента, как он не приметил платье из качественного материала и блестящие от ухоженности волны волос — привилегированная. Одна из богатеньких детей тех ублюдков, что заперли его отца в тюрьму и украли счастливое детство в один миг. Тогда он смог только обиженно отвернуться, думая о своих несчастьях и обвиняя в них незнакомку, словно это она своими шрамироваными ручками обрезала ниточки воздушного шарика. Синъити не мог поверить, что её жизнь может быть не такой безоблачной, как он себе представлял.       Скорее всего, юная красавица просто заигралась со своими именитыми друзьями и не заметила кочки — упала и разбила колени. Или на неё напали бедняки, когда она ночью шла домой через центральный Адский парк. Да всё что угодно могло случиться. Элита не может пребывать в несчастье.       Медсестра называла незнакомку Луной, нежничала и по-матерински ласково промакивала кровоподтёки стерильной салфеткой. Чуть ли не склоняла перед ней колени в немом обожании. Отвратительное зрелище, если учитывать, что в его сторону за всё время пребывания в лечебном учреждении персонал даже не смотрел.       Что-то тянуло его повернуться. Обвязало крепкой верёвкой, медленными поступательными движениями тянуло на себя, заставляя взглянуть на девчонку ещё раз. Одним глазом. Всего на мгновение.       Синъити обернулся вовремя, чтобы запечатлеть в своей памяти лицо, полное боли и страданий. Не такое как нарисовано на известных картинах, без растушёвки непривлекательных черт и одним мазком нанесённых улыбок. Капельки пота на лбу, сморщенный от неприятных ощущений точёный нос и тонкая струна бескровных губ. Кто-то заботливо нарисовал на белоснежном полотне эмоции. Смазывал, давил и резал, чтобы стало в стократ красивее, но не становилось. Она была прекрасна в безмолвной муке, но так несчастна, что самым низшим слоям Ада могло стать стыдно за причитания.       Луна вскрикнула от боли, как только медицинская сестра вправила ей ушибленную руку, и парнишка снова смотрел ей в глаза, казалось, слушая мелодию её тонкой души. Прочитать энергию оказалось несложно: белоснежное свечение тонко передавало сладковатый вкус изнурённости, приправленный тонкой ноткой горчащего последствия ошибок. В уголках прикрытых глаз стояли слёзы. Ожидал, что она уродливо заплачет, прикрывая лицо платком и обязательно примчится матушка Серафим, жалея чадо и предлагая искупить отсутствие внимания сладкими вкусностями. Но никто не приходил. Ни тогда, ни в день его выписки. Принцесса была совсем одна, читала книжки с мелким заумным шрифтом и много спала, отвернувшись к стене, рассыпая тёмные волосы по подушке. Перед уходом Синъити пообещал приходить каждый день и рассказывать о последних скандальных новостях, носить её любимые фрукты. Тогда она улыбалась впервые со дня их знакомства.       И эта улыбка легко могла растопить его сердце и заставлять делать всё то, что она пожелает.       Хотелось кричать от переполнявших эмоций:       — Ты нужна моим шрамам!       Вся. Целиком. Душой и телом. Только будь рядом, залечи свои раны, перебинтуй туго, чтобы не кровоточили. Не мозолили глаза.       Вскоре в белом покрывале стерильной ленты и простом хлопковом платье, Луна покинула больницу. Но осталось в жизни бедного паренька в качестве друга.

***

      Утро не известного ни одному лживому календарю безымянного дня ощутимо обрушилось омутом ледяной воды на голову спящего юноши. Прошлось бодрящими струйками по медным волосам, растрепавшимся от беспокойного сна, благополучно забытого в царстве Морфея, скатилось по острой линии скул и спряталось за воротом ночной футболки. Образ такой маленькой и невинной Луны втесался в его память, вызывая ностальгическую улыбку. Много воды утекло с тех времен. Теперь он знал девушку слишком хорошо, чтобы опровергнуть суждение о её ангельской чистой душе.       Просыпаться каждым спокойным утром, думая о просто подруге, так обыденно и просто, словно почистить зубы перед сном, но каждый раз от этих мыслей становится так горько на душе, что хочется отскребать ногтями это мерзкое ощущение, пустить кровь, но невозмутимо возвращаться к затее. «Это ведь не больно», — уверял себя, забываясь и путаясь, но не прекращая ловить одобрение одной единственной девушки на глупую шутку.       С противоположной стороны комнаты послышалось шуршание простыней и тонкий скрип матраца, заставляя расслабленного юношу вздрогнуть. Его сосед по комнате — Ади, громко зевнув, закинул ногу на бедро Сэми, что прижимался к нему теснее. Подобное соседство раздражало юношу частыми ночёвками и звонкими стонами в особенно тяжёлые ночи. Был бы он чуточку богаче и мог бы жить, как элита, в одноместной комнате на пятом этаже.       «Тьфу. Снова рассуждаю как мать».       За окном мрачнели тучи и набирал силу ветер, запутываясь в лозе и зелёных ветках деревьев. Пахло озоном и пылью. Вот-вот погода переменится в грозу, а подобные условия считались неблагоприятными для практических занятий на улице — велика вероятность свободного денька. Это не могло не радовать.       Стараясь передвигаться максимально тихо, Синъити наскоро оделся и, прихватив потрепанный блокнот для набросков, вышел в коридор, бесшумно заперев дверь. Если Геральд узнает, что влюблённые друг в друга прочной и запрещённой любовью соседи снова спали вместе — несдобровать ни им, ни ему. Как совладелец комнаты, он был обязан следить за выполнением школьных правил на своей территории, но их было так много, что, постаравшись быть прилежным учеником пару месяцев, демон сдался, позволив Ади творить всё, что ему вздумается. Взамен сосед знакомил его с самыми яркими бестиями школы. Сексуальные и горячие, соответствующие критериям, что он выстроил в надежде найти идеальную. Но ни одна из красоток не оставалась дольше, чем на одну ночь. Словно проклятый, Синъити не мог признать в них больше, чем одноразовый секс, ощущавшийся утром алкогольным опьянением и затуманенным разумом. Продолжал рисовать на плотной светло-жёлтой бумаге скетчбука загадочную незнакомку с чёрными, как воронье перо, крашеными волосами и такими холодными серыми глазами. Вспоминая её. И становилось хуже.       Дни сменяли друг друга в бесконечной канители, и безобразные наброски превращались в акварельные картинки, спрятанные в тубе под кроватью. Луна в классе безмятежно спит на плече чёртового Кэри, Луна с бокалом глифта танцует в середине танцпола, угадайте с кем? — правильно! — Кэри.       Кэри. Кэри. Кэри.       Стирая отличительные признаки этого подонка жёстким ластиком, Синъити делал линию челюсти значительно тоньше, носу добавлял горбинку, а волосы перекрашивал в мутный рыжий, но всё равно видел в парне на картине его. Луна и Кэри — это аксиома. Теорема, которая не требует доказательства, потому что они всегда вместе. Словно наспех сплетённые половинки расколовшегося целого. И это бесило.       Даже сейчас, прогуливаясь по коридору, даже не пытаясь найти нужный класс, Луна крепко опиралась облачёнными в перчатки руками о согнутый локоть друга, даря ему улыбки и томные вздохи. Принцесса любила закатывать глаза, когда чувствовала, что информация не стоит её внимания. Уж он-то это прекрасно знал, ловя жест на каждое своё слово.       Картинка сформировалась в его голове настолько красивой, что грешно не попытаться воспроизвести на листе бумаги. Карандаш как назло затупился и вырисовывал жирные линии, вдавливая их в рабочую поверхность с силой. Фигура Кэри значительно худее и визуально слабее Синъити, но глупые попытки сделать выраженнее рельеф мышц заканчивались комплиментом в сторону противника. Ни одна черта не указывала на него, как ни осматривай себя со всех сторон в попытке поймать нужный ракурс и запечатлеть его в удаляющемся силуэте двух заклятых друзей. Бумага рвётся слишком легко, оседая жалкими клочками на вымощенный деревом пол, но легче не становится.       Он снова проиграл безупречному интригану Кэри в игру, придуманную им самим.       В беседке свистел одинокий ветер, пытаясь привлечь хотя бы немного внимания постояльцев к своей персоне. Синъити был прав — уроки отменили, глупо ссылаясь на дождь. Но каждый знал, что искра презрения, пробежавшая между противоположными существами, разгорелась в пламя, обжигая всех вокруг себя смертельной ненавистью. И даже рассудительный Геральд не был к этому готов, пытаясь криками завлечь учеников по своим спальням. Демоны же чувствовали классовую дискриминацию и пытались бороться за свои права, махая крыльями и веря, что от наказания их обязательно спасёт разъярённый Сатана. Даже услышав о решении Кроули выставить чернокрылых виновными во всех грехах этого мира, он отсиживался в своих покоях, но Синъити не посмел бы назвать себя демоном, если бы сказал, что Владыка выжидает. Скорее, обмозговывает стратегию, чтобы с минимальными потерями наказать заносчивых святош.       Рисовать в одиночестве целый день картины, повествующие о новой войне — глупо, скажите вы? Это так, но за счёт скверности погоды и настроения, ничего иного он не мог предпринять. Жаль только, что у коварной судьбы другие планы на него. А потому обворожительная Луна в чёрных облегающих брюках и приталенном тёмно-синем жакете на голое тело, открывающем взору очертания упругой груди, бесцеремонно уселась рядом на скамью. Воротник одежды немного съехал, совсем не оставляя простора фантазии.       «Ох чёрт».       Молочно-белая кожа без лишнего изъяна приковала широко распахнутые глаза парня к себе, заставляя облизывать пересохшие губы, но титаническим усилием всё же отводить взгляд хотя бы раз в несколько секунд на наполненные весельем серые глаза. Сегодня у подруги хорошее настроение, а значит увидеть её больше не удастся. Упорхнёт, закрывая плотно дверь, в самый эпицентр страсти и алкоголя, позволяя хотя бы сегодня отвлечься от обязанностей и культуры. Быть самой собой. Такой Луне Синъити не интересен. Даже на Кэри смотрит сквозь пальцы, не рискуя манить изящным пальцем ближе к себе.       — Синъити, — подруга отвлеченно кивнула ему в знак приветствия и указала взглядом на неизвестную спутницу, что отвела взгляд в смущении. — Это Вики Уокер. Мы говорили о ней не так давно, помнишь?       По напряженному лицу девушки можно было понять, что следует закусить язык и не болтать о деталях разговора. Только вот это последнее, что он мог бы сделать.       Синъити подозрительно выгнул бровь, как бы намекая, что этот разговор не будет стоить ему ровным счётом ничего, кроме впустую потраченного времени, а потому является совершенно нерезонным. Перспектива помогать хоть кому-то была ему неприятна, и он едва сдерживался, чтобы не уйти прямо сейчас, только в дань уважения подруге. Как бы потом не утонуть в собственных эмоциях.       — Послушай, я осознаю, что тебе не очень удобно находиться в одной компании с незнакомцами, но я уверила её, что ты можешь помочь.       Демон растерялся. Луна и альтруизм? Предложила помощь, нашла исполнителя и даже не злится за прерванное спокойствие. Стоит ли ему беспокоиться о таком необычном поведении со стороны девушки, что он знает несколько десятков прожитых лет? Но в ответ лишь поинтересовался:       — И в чём же моя польза от помощи?       Демонские повадки взяли вверх, и даже красивые глазки черноволосой бестии не заставят его помогать какой-то там глупой Непризнанной. И чего она водится с ней, опекая, как маленькую?       — Можешь требовать с неё всё, что вздумается, — равнодушно махнула рукой девушка и качнула головой в знак завершения разговора. — Не хочу вмешиваться в это неприятное времяпровождение ещё больше, поэтому я, пожалуй, смею удалиться. Меня ждёт терраса и томик демона Лондарио.       Уокер, что всё это время смущённо смотрела в пол, с уходом Лунары словно отпустила путы напряжения, позволив себе сесть на самый край скамьи, дабы не касаться ни одной частью тела до него. Это выглядело настолько комично, что Синъити, не сдержавшись, прыснул в кулак. Непризнанные, чего уж тут взять. Вечно они боятся этих земных сказок, повествующих о том, что абсолютно каждый демон — абсолютное зло. Потом весело наблюдать, как их убеждения ломаются так же быстро, как рисунки на песке смывает волной. Достаточно лишь понаблюдать за ангелочками, и всё встанет на свои места. Мораль излишне банальна, но раз уж до этой мысли дошло так много человек, то чем это не истина?       — Может, я сейчас скажу что-то не так, но она странная. Говорит так, словно не из этого века.       «Ещё одна осечка, детка. Их диалект и рядом не стоит с раздутым самомнением».       — Аристократы. Что с них взять, — неуклюже пожал плечами парень, сменив гнев на милость и протягивая руку в немой просьбе передать ему свёрток с неизвестным содержимым. Ему показалось, что весь замес строится именно на нем.       Жест безобидный, но Уокер от испуга за сохранность никак иначе, чем драгоценности, резко встала, едва не повалившись с ног. Синъити опешил, с любопытством подняв бровь. И чего это она?       — Я не могу отдать просто так.       В доказательство своих слов, Вики осторожно разжала ладонь, приоткрывая край плотной ткани, чтобы показать небольшой клочок бумаги, что искрился неестественным голубоватым светом. Синъити сморщился. Если это письмо будет написано древнеангельскими символами, можно считать, что день безвозвратно испорчен. Не хватало ему ещё переводить сопливое послание ангела.       — Ах да, ангельская бумага. Очевидно, кто-то не очень хотел, чтобы ты прочитала содержимое.       — Оно было отправлено мне. Перед тем как обратиться за помощью, я попросила Дино открыть его. Оно написано на каком-то неизвестном языке.       Все надежды обрушились на него снежным комом. В этой школе мало кто знает древнеангельский. Здесь его считают мёртвым, и лишь некоторые безумные личности, например, его мать, увлекаются переводами древних книг, исписанных рукописным текстом. Несколько лет, проведённых перед бумагами на незнакомом языке и всевозможными словарями дали свои результаты. Синъити просто не мог не запомнить простые фразы, складывая их в заумные предложения. Дар ли, но об этой удивительной возможности парня знала только Лунара и близкие. Теперь ещё и Непризнанная.       Демон застонал, закатывая глаза, но, уверив себя, что скоро всё закончится, подозвал жестом стоящего неподалёку молодого ангела. Парнишка испуганно озирался по сторонам, пытаясь понять, к нему ли обращаются.       — Да-да, ты, чёрт возьми. Подойди сюда, — совсем ещё юный ангелочек сминал края белоснежной рубашки, явно переживая. — Возьми бумагу и разверни. Только без глупостей.       Текст ударил Синъити в глаза, заставляя поморщиться, скорее, не от свечения букв, а от осознания, что почерк отправителя чертовски ему знаком. Так мог писать только он. Кривые мелкие буквы, обилие угловатых черт и художественно расписанные буквицы у начала абзаца. Умело скрыв шок за задумчивостью, демон словно бы пытался перевести в сотый раз прочитанный текст, но мысли его витали дальше листа бумаги, пытаясь оправдать поступок друга. Не может быть. Это невозможно.       Вики начала переживать, нервно постукивая ногой, и он обязан был не выдать свои догадки. Стараясь не касаться драгоценной бумаги, парень будто водил указательным пальцем по тексту, шепча что-то еле слышно. Дойдя до конца, усмехнулся. Луна оказала ему огромное одолжение своим несвойственным жестом. Только вот Уокер об этом знать необязательно.       — Хорошо, читаю: «Если ты сейчас читаешь это, значит тебе удалось найти ангела и переводчика. Похвально. Но это только начало. Ты уже знаешь, что оказалась жертвой ужасного преступления, совершенного кем-то из бессмертных, но я удивлён, что дальше этого тебе не удалось продвинуться. Так вот знай, что с каждым днём промедления и без того призрачный шанс найти убийцу утекает сквозь пальцы. Поэтому поторопись. А я в свою очередь обещаю периодически радовать тебя подобными весточками. С наилучшими пожеланиями…»       Едва дойдя до подписи, Синъити словно случайно дёрнул рукой, и бумага сгорела в руках и без того испуганного ангелочка. Вики опешила, хватая ртом воздух, как поманенный конфетой раздражённый ребенок. Только вот она получила не ложку супа в качестве обмана, а очередную недосказанность. Находясь так близко к разгадке и одновременно слишком далеко.       «Как глупо ты подставляешься, идиот. Если только… ты продумал это наперёд?»       — Что произошло?       Грубо. Обиженно. Нетерпеливо. Чёрт, она так зла.       — Бумага рассыпалась. Какое несчастье, — разводя руки в стороны, оправдательно прояснил парень, но Уокер было далеко не до шуток. Она продолжила кричать от неудовлетворённости его помощью. Как жаль, что ему всё равно.       — Ты дотронулся до неё? Какого чёрта!       — Хэй, крошка, не драматизируй. Подписи не было. Тебя просто водят за нос.       Иногда ложь бывает во благо. Как ни скрывай за ней невидимую полезность, её сладость часто направлена в сторону лгущего. Сейчас Вики Уокер снова сделала ощутимый шаг назад, пока Синъити точно знал, что мелкий отпрыск ангельской знати совершил самую страшную ошибку в своей жизни, подписывая смертный приговор себе собственными руками.       Но был ещё кое-кто. И этот некто знал, что водит за нос каждого из участников разбирательства, заставляя пачкать руки во лжи и крови. Убийца. И одновременно с этим жертва, что всего лишь хочет добра. Зная, что дорога в Ад выстелена благими поступками, продолжает делать по-своему. Ведь кукловод тоже кукла.