Ошибка Аналитика или Бедный, бедный Горький

*** А что, если вместо зеркала раскололся невидимый барьер, геометрическое препятствие между двумя вроде бы параллельными? Близкие не звонят просто так, прошлое тем более не стучится в мысли без резона. Хоть и страшно видеть пустоту на месте некогда безукоризненно отражающего наши будни стекла. Перемены вообще редко остаются безболезненными. А что, если «зеркала разбивают, потому что кому-то нужно»? А что, если… *** Больше всего на свете Есенина ненавидит лабораторную униформу. На факультет биохимии она поступила ещё в прошлом году, но и сейчас, ко второму курсу, свободолюбивой и немного мятежной Лирической душе до сих пор не по себе в тесном накрахмаленном халате, некрасивых узких очках, менявших почти до неузнаваемости её нежное лицо, а уж о невыносимо болезненных шпильках, коими по технике безопасности приходится каждый день закалывать длинные, прямые пшеничного цвета волосы, и говорить нечего – орудия пытки, да и только. «Мышь лабораторная, экземпляр номер N,» - недовольно ворчит этик, критически оглядывая собственное отражение в зеркале университетской гардеробной, но избавиться от надоевшей формы не спешит – сегодня в её планах визит в ещё одно место, куда без спецодежды дальше проходной не сунешься при всём желании. А попасть туда жизненно важно – сколько ещё можно мучиться недомолвками и подозрениями? Вообще-то Еся терпеть не может навязываться, но сейчас просто физически не может пустить на самотёк странные отношения с самым важным на свете заказчиком, с которым всегда сложно, а без него – ещё хуже. Как бы там ни было, если между двоими возникают трудности – их надо решать, а не подписывать пакт о взаимном игнорировании. Остаётся надеяться, что Аналитик не выгонит её из НИИ экологии взашей, едва увидев… История их началась очень необычно. Лирик закончила медико-биологический колледж в родном городе и поэтому, поступив на первый курс университета, была значительно старше своих одногруппников и крайне редко обращала на них внимание. А ещё отличалась слабым здоровьем и часто пропускала пары по болезни, что причиняло ей немалое беспокойство. Подойдя с такой проблемой к лектору, получила совет обратиться к одному товарищу – выпускнику магистратуры, явно имевшему педагогические задатки. Естественно, им оказался Робеспьер, и естественно, он не смог отказать такой милой и донельзя перепуганной студентке, став для неё кем-то вроде личного репетитора. С этим начался очень непростой период в Есиной жизни – через месяц таких занятий она поняла, что пропала. Окончательно и бесповоротно. Логика не работала, доводы рассудка вроде «он же старше и без пяти минут сотрудник кафедры» отодвигались на задворки сознания, а что с этим делать – Лирик не имела ни малейшего понятия. Нарушать факультетскую этику ей не хотелось от слова совсем, но куда, скажите на милость, девать свои чувства, над которыми никто не властен? К счастью для этика, все внутренние противоречия отпали сами собой, когда однажды вечером Аналитик вызвался проводить её до общежития и впервые заговорил о вещах, не относящихся к учёбе. Счастливый заказ длился около полутора лет. Но в последнее время что-то между интуитами, как говорят в народе, «не клеилось». Робеспьер всё чаще оставался на работе допоздна, Есенина воспринимала его чрезмерную занятость как игнорирование – конечно, он-то научный сотрудник института, а кто она со своими бесконечными страхами и детскими проблемами? Разница в три года и одну ступень образования теперь казалась Лирику непреодолимой пропастью, она начинала чувствовать себя глупее и беспомощнее некуда. Конечно, Аналитик тоже замечал, что с небезразличной ему подзаказной творится что-то неладное, пытался разговаривать с ней, но куда там? Еся только больше замыкалась в себе, плакала по ночам и ворчала на близких, выплёскивая накопившиеся обиды. Но сейчас даже она понимает, что так больше нельзя, поэтому собирает в кулак всё возможное мужество, берёт в гардеробе тёплый пуховик и направляется в заветный НИИ экологии, надеясь, что сегодня в кои-то веки ей станет легче. Донна Ламанчская, кое-как припарковав покалеченный велосипед у входа, с трудом переступает порог института, молясь про себя, чтобы чёртова внезапная паника больше не возвращалась. Сдаёт в гардероб кожаную куртку, переобувается из любимых кед в жутко неудобные «лодочки» и, скрестив пальцы на удачу, поднимается по лестнице на третий этаж, в кабинет профессора Горького. Больше всего сейчас Искательницу волнует исчезновение Джеки Лондон – одногруппницы из аспирантуры и по совместительству единственного человека во всём этом бедламе, кому она могла худо-бедно доверять. Но Джеки вообще вела себя странно – в последнюю неделю будто пропала со всех «карт и радаров», почти не появляясь на связи. «Ну и что мне тут делать одной в этом дурдоме?» - ворчит про себя Ламанчская, осторожно стуча в дверь кабинета Горького, но внезапно обнаруживает, что та открыта, и нерешительно заглядывает внутрь. Заведующего в аудитории не обнаруживается – всё же войдя и как можно тише закрыв за собой дверь, она видит на рабочих местах только двух молодых людей, в одном из которых сразу узнаёт Робеспьера. -Привет, - чувствуя себя незваной гостьей на чужой территории, как можно вежливее обращается к зеркальщику логик, - А… -Донна, ты, что ли? – только сейчас заметив, что в их преподавательской находится кто-то ещё, Аналитик откладывает в сторону папки с последними отчётами и дружелюбно приветствует новую напарницу, - Извини, заработался. Ты к профессору? Подожди тут. Мы с Габеном, - показывает на своего соседа – смуглого, темноволосого и очень высокого, - сами его ждём. -З-здравствуйте. В-вы тоже здесь работаете? - растерянно бормочет Ламанчская, поглядывая на Мастера с некоторой опаской, но того, кажется, испуг полудуалки вовсе не обижает: -Формально. Вообще я пишу диссертацию у доцента Гамлета, она работает в кабинете напротив. А, и ко мне можно на «ты». Вообще не бойся, тут никто тебя не съест. -Спасибо, - открытость и доброжелательность Габена немного успокаивают новую ассистентку и она снова переводит взгляд на Робеспьера, - Скажи, а ты Джеки давно видел? А то от неё уже вторую неделю ни слуху ни духу… -Джеки ушла с концами, - тот невесело вздыхает, видимо, сам не одобряя решение бывшей коллеги, - Нашла себя в школьной педагогике и поминай как звали. -Час от часу не легче, - Ламанчскую такие новости, понятное дело, не радуют, но вскоре и ей, и всем присутствующим приходится замолкнуть, поскольку в кабинет вовсе не величественной поступью входит Максим Горький. Сутулясь от возраста и усталости, академик всем видом источает скверное настроение, и Донне снова становится не по себе: несмотря на дряхлость и болезненность, он более чем грозен – один взгляд на него вызовет у нормального человека желание спрятаться куда подальше и не выходить до наступления темноты. -Здравствуйте, - сухо приветствует молодых подчинённых Инспектор, - Габен, ты мне пока не нужен. А вот у доцента Гамлета, по-моему, был к тебе вопрос по поводу будущей конференции. Не будучи дураком, Мастер намёк понимает и, не желая провоцировать ещё больший гнев начальства, поспешно и без лишних слов закрывает за собой дверь с той стороны. -Теперь с вами, - столь же сурово обращается профессор к оставшимся в преподавательской альфийцам, - Что ж, теперь вам предстоит работать вместе. Ламанчская, ты оформила пропуск? Донна лишь настороженно кивает. -Очень хорошо, - Горький удовлетворённо хмыкает, - У меня есть для тебя первое задание, но тебе придётся немного подождать. Для начала мне надо разобраться вот с этим товарищем, - кивает в сторону Робеспьера, - Это как же тебя так угораздило зеркало по дороге разбить, скажи на милость? -Зеркало?! – вырывается вдруг у ошарашенной Искательницы, пазлы в голове которой буквально за полсекунды складываются во вполне понятное «дважды два – четыре». Инспектор и Аналитик как по команде оборачиваются и в немом удивлении таращатся на неё, но сейчас Ламанчской до реакции этих двоих нет никакого дела. Теперь ей всё ясно. Так вот по чьей вине она чуть не попала в ДТП и лишилась транспортного средства! Воздать бы по заслугам этому гению доморощенному – да нельзя, Горький рядом… Ничего, в конце рабочего дня он точно получит своё! Оставшийся день проходит для Донны более-менее спокойно. У неё относительно быстро получается привести в порядок переданные руководителем архивы прошлогодних исследований. Ещё немного – и можно будет идти домой. Нет, сначала надо зайти в лабораторию световой микроскопии и задать-таки по заслугам этому выскочке Робеспьеру. Вот куда это годится – лишил её средства передвижения и хоть бы хны? Или считает, что не про его гениальную персону правила дорожного движения писаны? И ещё дружелюбным таким прикидывался, вандал! Гнев одолевает Искательницу настолько, что строчки отчётов снова начинают расплываться перед глазами и усидеть на месте решительно невозможно. Нет, с этим пора заканчивать. Растяпа Аналитик точно узнает, почём фунт лиха! Но все планы логика о свершении правосудия летят в тартарары – от обвинительных монологов в адрес недотёпы-зеркальщика её отвлекает негромкий стук в дверь. Чертыхаясь про себя, Донна бурчит что-то невразумительное, и в лабораторию картографии входит невысокая симпатичная блондинка в белом халате и очках. В любую другую минуту добрая в общем и целом Ламанчская, естественно, отреагировала бы иначе на нежданную гостью, но сейчас она настолько зла, что с огромным трудом берёт себя в руки и цедит сквозь зубы: -По какому вопросу? -П-привет, - ошарашенная таким приёмом бедняжка Лирик (а это оказывается, конечно же, она) даже начинает заикаться, - Мне сказали, здесь работает ассистент Робеспьер… Он сейчас на месте? Упоминание сильно насолившего ей коллеги выводит из себя логика ещё больше. Повторяя про себя, как мантру, правила поведения в трудовом коллективе, она еле удерживается от желания высказать всё, что думает и об Аналитике, и о непрошенных визитах, и о жизни в целом, но всё же сохраняет спокойствие, говоря медленно, почти по слогам: -Так. Если у вас рабочие вопросы к Робеспьеру – спросите его научного руководителя профессора Горького, он здесь главный. Ну а если он ваш сват, брат, муж и далее по списку – будьте так добры решать личные дела за пределами лаборатории и хотя бы не беспокоить меня. Я за связи с общественностью не отвечаю. -Из-звини..те, - подобная отповедь пугает Есю ещё больше, - Конечно, я… я вовсе не хотела нарушать правила. Просто вы не могли бы ему передать, что его искала Есенина? Пусть хотя бы позвонит мне… Если вспомнит, конечно, – не удерживается от горькой усмешки и с грустным видом покидает кабинет, опасаясь нового взыскания. Донна остаётся стоять, как громом поражённая – ровно с той минуты, как неожиданная посетительница назвала своё имя. «Кретинка! Бестия стоеросовая!» - ругает себя на чём свет стоит, - «У меня лучшая подруженция – Есь, а я на такое же эфирное создание бочку качу, вот стыдоба-то…» Хорошо же началась её работа в НИИ прикладной экологии, ничего не скажешь.