Серебряный ошейник

— А ну шевелитесь, кочерыжки! — покрикивает из своего гамака Юнги, даже не глядя на них, и звонко потягивает из трубочки отобранный минутами ранее у Чонгука клубничный мохито. Парни с хрипами едва не валятся друг на друга, но упорно двигаются вперёд. Ещё пятнадцать кругов вокруг академии, размером со всю территорию Хогвартса, а сейчас, по ощущениям, и вовсе — ещё с Хогсмитом в придачу. — Он... — едва выдавливая слова пытается проговорить Тэхён, чувствуя жгучую боль в лёгких и где-то в области печёнки, — ...хоть в курсе... что «кочерыжки» — отстойное оскорбление? Чонгук что-то неразборчиво стонет и едва шевелит ногами. Выглядит он в разы лучше Тэхёна, но чувства его точно разделяет. Впрочем, может Тэхён просто необъективен, когда дело касается его парня. А может, в Чонгуке горит молодая кровь (хоть и по факту тот младше его на веки вечные всего на пару лет). — Разговорчики в строю! Парни дуэтом стонут и на скорости зомби на беговой дорожке пытаются допрыгать дальше от надзирателя, а там уже по хитро обойдённому скрыться, отдышавшись в уголочке, и срезать путь. «Хён, я больше никогда не соглашусь с тобой по приколу прикольнуться над прикольным сержантом Юнги и приколоть ему на спину первоапрельский прикол», — раздаётся в голове усталый и полный страданий голос Чонгука, что даже не смотрит на него, уперевшись взглядом себе под заплетающиеся ноги, чтобы не споткнуться на ровном месте. «Напомни мне в следующий раз даже не предлагать такое, — согласно отвечает Тэхён, громко вздрагивая от раздавшегося вдалеке воя очередного оборотня из корпуса для подготовки бойцов-клыкопашников. — И кстати напомни-ка, почему он вдруг "сержант"?» Чонгук усмехается, замедляясь, когда они заворачивают за угол подальше от зоркого взгляда из-под тёмных очков Юнги-хёна. «Просто он похож на сердитого кота. Догоняешь? Серж — типа от слова "сердитый"!» И сам смеётся над своей шуткой как дурак, едва не всхрюкивая и не заваливаясь кувырком в грязь лицом. Тэхён закатывает глаза. «Тогда уж на муравья». И они оба довольно хихикают, тормозя вдали от чужих глаз на долгожданную передышку, на которую у них есть не более трёх минут, а потом на срез и делать вид, что они сейчас откинутся, на счастье надзиравшего их старшего товарища ака сержанта Мина Юнги. — Не хочешь ночью сбежать из замка? — через долгие глубокие вдохи вдруг спрашивает Чонгук, поглядывая из-под влажной от пота чёлки прямо Тэхёну в глаза и лукаво щурится, хитро ухмыляясь. Тэхён не может не скопировать чужое выражение лица, переняв зарождающееся озорство. — А есть предложение? — Ты будешь восхищён, поверь.

***

С чего Чонгук решил, что Тэхён будет восхищён от вида полуразрушенного города-призрака, на вид не менее старого, чем директор их академии и годы действий каких-нибудь вестернов вместе взятых, но факт остаётся фактом — они в ледяной пыльной заброшке с гордым названием «Бисерок» на покорёженной временем вывеске у входа на территорию города, что звучит примерно так же несуразно, как и выглядит. Пять квадратных километров, гордые «численность населения равна нулю», обвалившиеся крыши, летающие туда-сюда перекати-поле, как в каком-то фильме или очередной серии Скуби-ду про призрака свихнувшегося золотоискателя (который позднее окажется каким-нибудь бывшим жителем этого города, что отгоняет от него зевак дабы те не нашли его тайники). Местечко стрёмненькое и не очень привлекательное даже для абсолютных извращенцев в плане привлекательности вроде Тэхёна, но радостно прыгающему рядом с ним Чонгуку он этого, конечно же, не скажет. Тот свистит какую-то задорную песенку, размахивает их сцепленными в замок руками и подпрыгивает, словно зайчик. Сама милота. Но холод собачий просто звездец. — Зай, я тебя, конечно, люблю, но напомни-ка: на кой хрен мы припёрлись сюда в три часа ночи? — спрашивает наконец нетерпеливо Тэхён, устав перекидывать в голове варианты и отметать их за дебильностью. — Ловить призраков, ясен пень, — отвечает ему как ни в чём не бывало Чонгук и подмигивает, водя фонариком из стороны в сторону по кромешной тьме поваленных друг на друга пустых домов. — Я надеюсь, ты шутишь. Но будто он не знает своего парня, ага. Они бредут уже битые два часа, которые могли проводить за куда более интересным и тёплым (даже жарким, окей) занятием, а всё, до чего дотопали их убитые о камень и песок ноги — десяток разрушенных деревянных домишек, скрипящих на ледяном ночном ветре, выстроившихся вдоль узкой занесённой песками дороги, и одного гордого здания в целых два этажа, что выглядит не многим лучше остальных, но в него хоть зайти можно. То ли мэрия, то ли таверна — Тэхён не силён в определениях американских построек начала девятнадцатого века, но центральное местоположение показывает его какую-никакую значимость в городском устройстве этого Писи-чё-то-там. Язык сломаешь. — Бывший бордель, прикинь, — разбивает его предположения со смешком Чонгук и ведёт прямиком внутрь. Тэхён фыркает, но не сдерживает улыбку. Почти угадал. Керосиновые лампы вспыхивают по короткому чирку прихваченных из академии спичек, освещая всё убранство, судя по виду, главного холла с двумя закруглёнными ко второму этажу лестницами, что ведут, по всей видимости, в самое сердце — спальни. Но Чонгук тормозит у пыльной покрытой паутиной некогда барной стойки, запрыгивая с грохотом и громким чихом наверх, начиная тут же размахивать ногами и глупо хихикать. Тэхён бы присоединился, но его внимание привлекают старые выцветшие фотографии на стенах и полу в разбитых рамах и грязное пианино в углу у правой лестницы. Элитное было местечко, по видимости. — Здесь жил мэр города, а работники борделя у них были в почёте. Примерно как врачи или блюстители порядка, — с видом знатока сообщает со своего места Чонгук, когда Тэхён опускает очередную фоторамку и проводит пальцами по серой поверхности пыльного инструмента, собирая на кончики следы времени. — Тогда почему город опустел? Чонгук пожимает плечами и тянется куда-то себе за спину. «Наверное, потому что развитие крупных городов придавило их устои своими требованиями нормы». Тэхён понятливо мычит, отталкиваясь от пианино, и двигается к копошащемуся у барной стойки Чонгуку. Вдруг тот громко радостно вскрикивает и едва не валится головой вперёд — Тэхён вовремя хватает его за щиколотки. — Сегодня гуляем! — радостно верещит он, гордо вскидывая руку с зажатой в пальцах тёмной бутылкой. Тэхён принюхивается. — Да быть не может! — ахает он, чуть не роняя Чонгука, ослабив хватку. Тот поспешно заползает всем корпусом на стойку, удерживая равновесие самостоятельно, и с широкой улыбкой похлопывает по месту рядом с собой. Долго ждать не приходится. — С годовщиной, малыш, — гордо выпячивает грудь Чонгук и протягивает улыбающемуся от уха до уха Тэхёну бутылку выдержанного с девятнадцатого века вина, что по стеклу звучит словно музыка, а пахнет от пробки как самая изысканная сладость. Если на вкус оно будет не таким восхитительным, как по догадке, то Тэхён оставит его просто в качестве ароматизатора для дома. И всё равно, что годовщины они не празднуют, да и вовсе не отмечали начало отношений от какой-то конкретной даты. Лишь бы повод отметить прекрасный вечер не менее прекрасным вином. — И тебя, солнце. — Он дарит ему короткий поцелуй в мягкую щёку и заглядывает прямо в искрящиеся в свете оставленной у перил лестницы керосиновой лампы глаза. Самый прекрасный во всём мире. «Кто бы говорил». Тэхён смеётся и с улыбкой подцепляет протянутым Чонгуком штопором пробку, вкручивая до основания. Комнату заполняет яркий аромат дорогого выдержанного вина. Бутылка открывается под звонкий хлопок и громкое «юху» обоих парней. Первый глоток решают разделить в поцелуе, чтобы всё честно. На вкус даже лучше, чем запах. Достоинство качественного вина — почти отсутствие ощущения алкоголя на языке. Они мычат в удовольствии. Снаружи поднимается ветер. А после и вовсе заходится буря. За окном начинает накрапывать, попадая каплями из прогнившей крыши по древесному полу у самого выхода. Внутри тепло и даже уютно, что достаточно странно, если вспомнить, что вокруг них лишь пыль да обломки истории города-призрака, где некогда бордель был центром культурной жизни населения, сейчас неизвестно как существующими своими потомками на Земле. Где-то далеко ударяет молния, сотрясая стены, но Тэхён мягко обволакивает город облачной дымкой, защищая от влияния стихии. — И где же твои призраки? — спрашивает он у лежащего на его коленях Чонгука спустя полбутылки вина на двоих, перебирая его мягкие волосы пальцами. Тот смотрит за сохранившиеся стёкла окон на шелестящую вдали стихию и отвечает не сразу, слишком уж погрузился в свои мысли. — Да нет тут никаких призраков. Просто звёзды хотел показать вдали от всех этих фонарей, а тут кто-то из новичков как раз упомянул этот заброшенный город. Подумал, может быть романтично. Знаешь, ночь, чистое небо, звездопад, мы одни в целом городе. Но уже здесь почувствовал приближение дождя, так что... — он в сожалении вздыхает, и Тэхён не может не умилиться этой его черте. Романтика не угасает даже спустя тяжёлые несколько лет отношений, кто бы мог поверить. — Это идеальное свидание, Чонгук-а, спасибо. Тот перекатывается на спину, с недоверием заглядывая в глаза, и Тэхён не удерживается от короткого чмока в его родинку под губой. Чонгук забавно фыркает — всегда смущается, когда он так делает, отчего Тэхён так это и любит. — Тебе спасибо, что ты со мной, — выдыхает наконец в ответ и мягко улыбается, прикрывая глаза. Он подносит запястье Тэхёна к своим губам и едва касается в лёгком поцелуе, после которого следует короткий едва ощутимый укус, от которого Тэхён несдержанно хихикает, но руку не выдёргивает. Вместо этого он набирает в рот вина и, медленно отстранив запястье от чужих губ, накрывает их своими, давая опробовать вино, смешанное со вкусом собственной крови. Чонгук стонет, жадно притягивая его за волосы ближе, и выгибается в спине, едва не повисая на нём. Тэхён прикусывает его за нижнюю губу, втягивая по капле густую кровь, и Чонгук не уступает, отвечая на их общую извращённую ласку. Зубы терзают нежную кожу, и вино щиплет на месте ранок, но это лишь распаляет сильнее, заставляя дыхание сбиваться, а сердце заходиться в безумном ритме. Чонгук прижимает Тэхёна ближе, заваливая на себя, и жарко дышит прямо в чувствительную шею. Он выгибается на стойке, тесно соприкасаясь телами, и судорожно вздыхает, когда их бёдра проезжаются в опасной близости. Тёмная бутыль с оставшейся в ней половиной бордовой жидкости отставляется в сторону, прочно закрываясь найденной там же, под стойкой, пробкой. До лучших времён. А секс на запорошенной песками и пылью барной стойке оказывается не так и плох, как может показаться по представлению. Привидений в ту ночь они так и не встречают, но по уходу на рассвете Чонгуку до мурашек кажется, что откуда-то с верхних этажей бывшего борделя он слышит девчачьи хихиканья и шепотки с игривым «милота-а-а». Впрочем, ему могло это и показаться. Карманы приятно греют снимки пыльной парочки, растягивающей губы в озорной улыбке и целующей по обе стороны бесценное вино, ныне наполненное их смешанной кровью, что становится их особым, личным, напитком. Всё же несмотря на холод и частые чихания, это была прекрасная ночь. А в настоящем Тэхён задумчиво крутит старую бутылку в руках, как наяву видя кадры их «призрачного» свидания, и приподнимает уголки губ в грустной улыбке. Когда-то всё было иначе. И убирает ту на её законное место в мраморную шкатулку, хранящую в себе слишком много времени. Кажется, даже больше, чем в самой памяти.