Не так, как надо

      Последний год старшей школы, экзамены позади, а выпускной впереди, организованный самими выпускниками и самыми зажигательными из родителей. Чонгук бы соврал, скажи он, что будет скучать за школой: впереди взрослая жизнь, университет, где всё совсем по-другому. Даже, наверное, отношения будут ощущаться иначе, как-то глубже, под самой кожей, мурашками сбегая с кончиков пальцев на лопатки, и наоборот. Воздух, кажется, стал вдыхаться по-иному, все вокруг выглядят не так, как было раньше: вон там бабуля, продающая в небольшом ларьке вкусные булочки, и мужчина с гитарой, вяло напевающий очередной отрывок популярной американской группы, а вон, он уверен, бегает немножко злая, но милая соседская собака. И все другие, все изменились.       Неизменным остаётся только одно.       — Чонгук! — радостно звучит, кажется, в самое ухо, и сзади знакомо прижимается (не)чужое тело. — Я знал, что ты припрёшься на пару часов раньше, чтобы сидеть на лавочке и грустно вздыхать.       В груди тоненькие ниточки, обвивающие все органы, особенно сердце, но не сжимающие, а нежные, тёплые, уютные даже. На подушечках пальцев чувствуется электричество — потри немного, и искра вспыхнет.       Отвечать не хочется, ведь достаточно просто стоять, ощущая тёплое дыхание и обхватывающие собственное тело руки — прекрасные, привычные, правильные, которые своё место нашли.       Парень понимает, что на его возмущения ответа не последует и, наигранно печально вздохнув, отходит чуть в сторону. Чонгук давит в себе желание схватить руки обратно и вернуть на место. Но люди смотрят. Неуютно так, пробирая до костей своими взглядами, раздевающими, оголяющими тело, которое без кожи будто, наизнанку со всеми внутренностями и быстро бьющимся сердцем. Неугомонным, потому что угомонись оно — угомонился и он бы вместе с ним, навсегда. Вот только не в крови дело, которую это неугомонное сердце по венам гоняет, заставляя всю систему под именем «Чон Чонгук» работать, продолжать жить.       Его хватают за предплечье (не за ладонь, переплетая пальцы в один чудный механизм; нельзя, смотрят) и тянут куда-то. Он вообще-то знает куда: в парк, где стоит небольшая лавочка с самым вкусным мороженым в этом городе. А может даже в стране или мире — Чонгук не уверен. И стоит отойти чуть дальше, как рука, сжимающее предплечье, скользит до ладони, переплетая пальцы. Чонгук дышит, правда, хотя и по нему едва заметно. Чужая ладонь побольше с неровно обстриженными ногтями, шершавая немного, но тёплая настолько, что с рук тепло это до самой груди доходит. Чонгуковской уж точно.       — Какое будешь сегодня? — он с удивлением замечает, что стоит напротив той самой лавочки, а улыбчивая молодая девушка-омега спрашивает, чего они хотят. Многого хотят на самом деле, но сейчас они ведь мороженое покупать пришли. — Как обычно, такой же скучный, как и ты, белый пломбир, или хочешь что-то поменять в жизни?       Чонгук недовольно смотрит, уже хочет притворно возмутиться, что белый пломбир, без всяких добавок — лучшее, что придумало человечество, но ловит взгляд этой самой девушки на их переплетённых пальцах. И трусливо убирает руку, пряча её в карман, будто ищет что-то. Не важно. Просто пусть прекратит пялиться.       — С ним всё ясно, — голос звучит весело, но Чон достаточно долго знает его владельца, чтобы уловить и едва различимые нотки какого-то сожаления. — Давайте этот самый пломбир без добавок и замороженный сок. Самый большой и с кучей вкусов, которые у Вас только есть.       А потом они уходят, провожаемые странным, будто догадывающимся взглядом продавщицы. Чонгук думает, что она забудет их через пару часов, как и забывает всех, кому продаёт мороженое. А может, придёт домой и расскажет своему парню, что видела двух странных альф, держащихся за руки. Они оба, наверное, поморщатся и скажут друг другу: «Куда катится этот мир?» А он не знает, если честно — мир постоянно куда-то катится. И вряд ли кто-то может ответить в какую конкретно сторону, насколько она правильная, а насколько — нет.       Чонгуку не хочется думать про большой мир, который чужой, холодный, полный опасностей, боли, злых людей, которые этот мир наполняют, и про добрых, что иногда оказываются злыми (ну и, конечно, бесчисленное количество серых, как он сам). Его мир, родной и тёплый, сейчас идёт рядом, рассказывая о грандиозных планах на выпускной. У его мира губы испачканы липким соком, растягивающиеся каждый раз в улыбке, стоит обладателю уловить чужой взгляд.       Детская площадка, которая состоит всего из двух качелей и почти пустой песочницы, пустует. Мамы и дети предпочитают выбирать соседние, которые более богаты на развлечения, а здесь спокойно и тихо. Его снова тянут к качелям, но на этот раз уже липкими руками, и Чонугук всё-таки возмущается, доставая из кармана влажные салфетки и кидая их прямо в лоб этой неряхе. В ответ ему прилетает лишь весёлый смех. Но руки он вытирает.       Чонгук садится на качели и почти начинает раскачиваться, как его останавливает рука, схватившая качель, и весёлое:       — Давай я тебя покатаю.       Он соглашается. Но катают его настолько медленно, что в итоге Чонгук без проблем спрыгивает и уже хочет сказать пару лестных этому тормозу, как его тянут на себя. И это вообще-то запрещённый приём, потому что он не может даже слова выдавить, когда его лицо так близко и чужое дыхание оседает на губах. А потом его целуют. Чонгук в панике думает, что им бы отойти друг от друга, потому что площадка, конечно, не популярная, но в любой момент может прийти какая-то омега со своим чадом и застать их здесь. Одного альфу на другом. И будет отлично, если она просто убежит, а не станет звонить в полицию. Но Чон ждёт, когда им насытятся. Они ведь уже это обсуждали. Размыкает губы, позволяя зайти чуть дальше, но не закрывая глаза, чтобы в случае чего-то успеть откатиться, сделав вид, что у них потасовка, — всяко лучше. Чонгук чувствует руки на своей пояснице, когда понимает, что лучше отстраниться. Они валяются в долбаном песке на долбаной детской площадке, а рядом ещё есть дорожка, где постоянно ходят люди. Он надеется, что никому не приспичило позаглядывать, чтобы увидеть их.       — Чонгук, — немного огорчённо слышится снизу, когда Чон поднимается и отряхивается от песка, который успел забиться под одежду за эти непродолжительные пару десятков секунд.       — Давай к тебе, — Чон слабо улыбается, радуясь, что сообразил предупредить маму, что возможно будет ночевать не дома.       Ему в ответ ярко улыбаются, стирая с лица прежнее огорчение, и подпрыгивают, становясь одного роста. Чонгук слегка прикрывает ладонью губы, чтобы не светить своей улыбкой, потому что ему кажется, что ещё чуть-чуть — и от них двоих, переливающихся всеми яркими цветами, у кого-то начнут болеть глаза. А потом его снова хватают за руку и снова тащат вперёд, но уже с более чётким маршрутом. Если честно, то руки от этого трясутся немного в нетерпении, дыхание перехватывает. Но кто их будет осуждать? Они всего лишь подростки, до звёзд в глазах влюблённые друг в друга. Пусть и не так правильно, как хотят того другие.       Разве чувства волнуют мораль и устои? Почему альфу, бросившего своих омегу и ребёнка, не осуждают так сильно, как двух омег, держащихся за руки? Почему насильники не вызывают столько отвращения, сколько целующиеся друг с другом альфы? Почему абсолютно всё в этом мире порицается меньше, чем чувства?       Чонгук не знает, если честно. Наверное, вообще никто не знает.       Поэтому он молчит, когда мать с намёком спрашивает: «Ты с кем-то встречаешься?»       Поэтому он молчит, когда отец презрительно морщится на новости с Запада, где ограничений для меньшинств всё меньше.       Поэтому он молчит, когда Чимин с полнейшим непониманием смотрит на прогулке на двух омег, выглядящих совсем не как друзья.       У его мира не тонкая фигура и длинные волосы, как предпочли бы абсолютно все вокруг (наверное, даже включая его самого). Но на то это и его мир: такой же неправильный, как и он сам.       Когда Чонгук оказывается в уже знакомой квартире, в которой был далеко не один раз, его отпускает. Нервы и переживания отходят на второй план, будто безмолвно сдаваясь и признавая своё поражение перед тем, что люди называют чувствами. Подальше от чужих любопытных взглядов и мнения, которое никто никогда не спрашивал, которое никому из них не интересно, но, уже высказанное другими, давит неимоверно. Запах внутри какой-то родной и уютный, привычный уже и гораздо более тёплый, чем в собственном доме. Чон только и успевает разуться, как его сразу хватают и тащат на кухню, чтобы накормить.       — Мороженое — это хорошо, но я уверен, что ты нормально не ел, — поучительно звучит в ответ на невысказанный вопрос.       Чонгук даже не думает спорить, послушно принимая еду. Суп горячий, так что приходится дуть на него перед тем, как отправить в рот. Он не успевает съесть и пары ложек, как перед ним появляется хитрое и донельзя довольное лицо, чей обладатель выхватывает у него столовой прибор и, зачерпнув еды, сам чуть дует и «самолётиком» отправляет ему в рот. Чон даже не успевает сказать что-то против, потому что, стоит ему открыть рот, как «самолётик» тут же туда залетает.       — Не горячо? — видимо, обеспокоенный его чуть покрасневшим лицом, спрашивает сидящий напротив альфа.       Он отрицательно машет головой, радуясь, что настоящую причину всё-таки не разгадали. Так, с лёгкой руки, его заставляют съесть целую тарелку супа. Хотя не то чтобы Чонгук жаловался: суп действительно был вкусным. Больше неловко от того, как именно он этот суп съел. Кажется, его не кормили с ложечки ещё с детского садика.       — Можешь пойти в комнату, а я пока посуду помою и по-быстрому в ванну сгоняю.       Чон послушно отправляется в спальню, ничего не говоря. Они слишком много раз проходили этот ритуал, чтобы сейчас чему-то удивляться.       В комнате с последнего его посещения, а это было пару неделю назад, абсолютно ничего не изменилось. Разве что, кажется, стало чуть более пыльно и вещи валяются повсюду, но Чонгук, прекрасно осведомлённый о неряшливости владельца, абсолютно не удивляется. Стены всё также заклеены фотографиями, которые делались буквально везде: вон дорожка в парке и маленькая девочка на велосипеде, случайно попавшая в кадр, а рядом висит фотография улицы, абсолютно обычной на вид, но на фото выглядящей какой-то более живой; ещё он замечает различные обычные и не очень места, в фотографии которых фотограф как будто вдохнул жизнь, сделав их уникальными в своём роде. Чонгук смотрит дальше и видит фото самого себя, что заставляет быстро перевести взгляд ещё куда-то, но только чтобы не видеть запечатлённого себя. Он не помнит этот момент, однако Чонгук на фото такой счастливый, что даже в каком-то смысле становится завидно упущенной из памяти картины.       Чонгук осматривает комнату дальше за неимением какой-то другой альтернативы скрасить свободное время и натыкается на вещь, которую раньше точно не видел. Альфа удивлённо смотрит на видеокамеру, что лежит на полке. И примерно в тот момент, как он приближается ближе, чтобы получше её рассмотреть, в комнату влетает настоящий ураган, радостно что-то тараторя, но тут же замолкает, заметив, что привлекло внимание гостя.       — О, уже увидел? — улыбается тот, подходя ближе и обнимая Чона со спины, пока он рассматривал камеру. — Я едва её достал по такой цене!       — Ого, — Чонгук улыбается. Камера действительно хорошая и в магазине стоила бы целое состояние.       — Я хочу, чтобы первым, что я снял на неё, был сюжет о нас двоих, — альфа не видит, но чувствует, как парень сзади хитро улыбается.       В душе расцветает что-то тёплое и щекочущее нутро. Он лишь кивает, даже не думая спорить. Звучит очень романтично, хотя и представлений, как именно это будет выглядеть, нет.       — Ну, а пока…       Чонгука тянут на кровать и, опрокинув, демонстрируют, уже ничуть не скрывая, хитрую улыбку. Альфа улыбается в ответ, обхватывая шею нависшего над ним парня и прикрывая глаза.       Пока он позволит себе немного тепла.