Сосед фермера

      Снова. В который раз на одни и те же грабли.

— Какой же я дурак, — у  Сокджина гулко стучит сердце, от бега ноет под рёбрами и совершенно точно болят лёгкие. Он курит пятую сигарету подряд из пачки, которая была вшита в его городскую куртку. Может, он бы объяснил бабушке, куда идёт на ночь глядя в не совсем знакомую местность, но было так невыносимо, что ничего рассказывать и лгать не хотелось. Сокджин наказывал себя за свою оплошность долгим бегом в неизвестную сторону под холодными каплями дождя только потому, что нож затупился. Он останавливается под старой ивой, которая своими ветками достаёт до земли, и вынимает безнадёжную пачку сигарет, грозясь выплюнуть лёгкие под корни дерева. — Блять, — Джин, неожиданно для самого себя, говорит это слишком громко, удивляясь дикости этого слова. Но ничто не может описать всю ситуацию точнее чем ругательство. — Ёб твою мать, блять.       Ну, по-хорошему, он не виноват. Каждый может так ошибиться, но не каждый Намджун может так ответить. Почему-то становится тревожно не от того, что произошло, а от того — что будет дальше. Видит Бог, Джин бы продолжил, несмотря на комфорт и опьянение другого, но он не может уехать домой и закрыться там с ароматом чужого парфюма на одежде, истерзанными губами и сердцем один на долгую вечность. Никакой уверенности в завтрашнем дне... С Ким Намджуном совсем никакой уверенности: ни в дне, ни в его ориентации.       Сокджин вытягивает из кармана промокший телефон. Сердце пропускает удар, когда он нажимает на кнопку, а старый друг не включается. Но всё обходится глубоким вздохом и протяжным разочарованным стоном: в темном отражении гаджета на шее Джин видит россыпь потемневших засосов. — Ой, ну нахуй, — пальцы касаются дотлевшей стороны сигареты и Джин думает, что всё до больного обычно, банально и как всегда. В памяти всплывают старые картинки побитого временем балкона строительного общежития, разноцветные ночные окна и такой же ожог на двух пальцах от дешевого LM с двумя капсулами. Чонгук, который спас его тогда от самоубийства, говорил, что "такие курят либо бедные студенты, либо шлюхи" и "у тебя, хён, вообще-то есть чувство гордости". Сокджин был уверен, что "чувство гордости" придумали униженные идиоты, а шлюхой его называла вся шарага, что позволяет ему вообще всё. Не так, что второе было не к месту, просто когда палят тебя с преподавателем по ОБЖ во время обжигающей "сдачи" нормативов, больше никакие аргументы не действуют.       Он стряхивает пепел с соседской рубашки, что получается довольно плохо из-за воды, и ждёт когда утихнет дождь. Парень возвращается домой под утро с дикой болью в голове и слабостью в руках. У Шин что-то говорит о вреде сигарет, уличных драк и необдуманных решений, а потом касается лба Сокджина рукой и с ужасом смотрит на внука. — Ты весь горишь, — ругается тетушка, стягивая с Сокджина мокрые тряпки. Она закутывает его в свою длинную ночнушку, поит теплым молоком с мёдом и растирает горячую грудь эвкалиптом. Младший в бреду шепчет что-то о дурном Намджуне и берёт с бабушки клятву на мизинцах, чтобы та заставила его позвонить Чонгуку. У Шин, конечно, соглашается и сидит возле ребёнка, пока тот не уснул тяжелым сном.

***

— Почему в свои 19 лет тебе так сложно подумать головой? — взрослая женщина агрессивно размешивает мед в горячем молоке и с осуждением смотрит на внука. Тот, с полотенцем на голове, совершенно не вовремя кашляет и давится своими же слюнями. — Я поняла, ты просто хочешь меня убить, — У Шин подносит лекарство ко рту парня и, достаточно быстро, заливает его в горло. Жидкость оказалась слишком горячей, что заставило Сокджина возмущенно вздохнуть. — Нет, ну вы посмотрите, он ещё и недовольный! — Прости... — внук немного шепелявит из-за спеченного языка. В извинения особого смысла нет, но ничего больше парень предложить не может. — Позвони Чонгуку, — напоминает тетушка, протягивая Джину телефон. — Разве это имеет значение? — спрашивает младший, слабо отодвигая аппарат от себя. На это женщина только угрожающе смотрит и сжимает смартфон в руке сильнее. — Хорошо, сейчас наберу, — бубнит Сокджин, печатая заученные цифры. Он слушает гудки и молится, что бы у друга телефон был на беззвучном. Но на третьем слышит тихое "Алло" и тяжело вздыхает. — Хён, это ты? — слышится на той стороне. Ким ничего на это не говорит, всё ещё храня надежду на тихую размеренную жизнь. Он молчит ещё секунд семь, веря, что метеорит в 2012 году просто очень сильно задерживается и упадёт на Сеул прямо сейчас.— Так может вздыхать только Ким Сокджин, — утверждает Гук и, судя по звуку, выходит с шумного помещения. Младший догадывается, что произошло что-то плохое, и тот факт, что Джин звонит ему первым — совершенно не успокаивает.— Что случилось?       Джин не любит серьезного Чонгука. Тот может сказать плохие вещи Сокджину, опираясь только на факты обеих сторон конфликту. Друг, не друг, а такая практика справедливого суждения никому не помешает. — Я... — откашливаясь, говорит Джин сиплым от болезни голосом. — Я походу в задницу попал. — Знаешь, после того, как туда попали тебе — меня уже ничего не удивит, — Чонгук кидает нервный смешок. — Что-то с отцом или дела недалёкие? — Не уверен, но похоже я создал очередную проблему. — У меня завтра начинается практика: могу к тебе припарковаться на пару дней. — Можешь приехать? Я могу на карточку деньги закинуть, — говорит старший, переживая за свою навязчивость. — Хён, я тебя умоляю, — возмущается Чон, — увидимся завтра, — напоследок говорит младший, выключая телефон. Сокджин слышит лишь монотонные гудки и грустно выдыхает. Чон Чонгук потрясающий, очень хороший товарищ, лучший студент и просто красавчик. Ким действительно любит младшего, но не звонит даже своим родителям. Что тут говорить: редкие сокджиновские "алло" стоят многого. Джин возвращает телефон бабушке и откидывается обратно на кровать. Это получается сильнее задуманного, от чего начинает болеть голова. Он протяжно стонет и мыслями спотыкается об злой взор женщины. — Тебе бы хорошо пропотеть, — говорит тётушка, — поэтому, попытайся уснуть, — она улыбается одними краешками губ и уходит на кухню.       На улице небо выплакивает свои прощальные капли, флегматично отбивая их об поношенные шибки окон. Очень уютно должно быть здоровому человеку лежать в куче одеял и, например, читать, иногда отвлекаться на шум во дворе и запахи, доносящиеся с кухни, но это явно не наша история. В сон парня совсем не клонит, но давящая слабость не даёт открыть до конца глаза. Имеется чудесное время, чтобы о чем-нибудь подумать, или запланировать новые этюды, но единственное, что Джин делает — это упрекает. Упрекает через неосуществимый рисунок утреннего, после дождливого неба, через боль о всём теле, а думать что-то про Намджуна воспалившийся мозг решает прекратить: как бывает на утро, это вызывает сильнейший стыд.       Сокджин всё же решает дотянуться до своего телефона и наушников, чтобы занять себя хоть чем-то. Опасность в виде любимой бабушки могла поджидать в любой момент, поэтому, когда Джин был уже возле подоконника и во входную дверь постучали, он знатно так испугался. Несмотря на сильно ноющую голову, парень с разгону решает запрыгнуть обратно в кровать, грозясь сломать пару деревянных ножек и свои ребра. С кухни доносился довольно сильный грохот посуды и шаги У Шин к входной двери. До тётушки редко кто приходил, а возможность того, что это отец или мать равна нулю. Джин был не тупой и понимал кто это мог быть. Вариантов немного: или это бабушкин "друг", спешащий к своей любви, или "друг" Джина (этот вряд-ли куда-то спешит). Увидеть ни первого, ни второго не хотелось от слова совсем. — Он сейчас спит, но можешь отнести это в комнату, — слышит Джин холодный бабушкин голос и последующий звук приближающегося человека. Сердце Сокджина пропускает пару ударов.       Действительно. Джин спит       На тихий стук в комнату Сокджин пытается никак не реагировать, лишь сильнее натягивает одеяло на голову. Он чувствует, как его ресницы подрагивают, поэтому он пытается сфокусироваться на одной со звездочек, которые транслирует мозг. Он слышит небольшой грохот где-то возле стола и незначительные маты. — Я, — Намджун откашливает ком в горле. — Я хотел извиниться и... Я не знаю, — он говорит очень тихо, что заставляет Джина представить посмертную речь перед его кроватью и крепко сдерживать смех. — Я не хотел тебя обидеть и ты очень хороший. Выздоравливай быстрее.       Джун ещё раз смотрит на, стоящие на столе, цветы и думает, что это убого. Белые ромашки, которые ещё садила его мать, смотрели вниз головами из-за тяжести воды, и это заставляло старшего расстроиться. Конечно, больше он чувствует вину за состояние Сокджина, но растения доводили парня к душевной ломоте. Он пытается тихо закрыть двери и удалился, попрощавшись с У Шин. "Джин такой же" — думает Намджун, идя в противоположную от дома сторону. Такой же подавленный как мокрые цветы в период своих дождей, такой же до умопомрачения простой со всеми своими замашками и божественно красив. Почему-то вспоминается детская игра любит-не любит, и на Намджуна ровными кругами ложится нежный румянец.       Свежесть влажного воздуха затрудняет дыхание старшего, поэтому приходится повторно вдыхать. Парень смотрит на дряхлый обрисованный киоск и понимает, что повернул не туда. Только проблема в том, что знакомая местность никак не влияла на этот вывод, а суть внезапных усложнений в жизни давала понять взрослому мужчине пару истин. Он, Ким Намджун, на полпути к другому берегу голубой реки и, что он достаточно осознанно был готов взять то, что ему предлагали, хоть и на пьяную голову. Если бы матушка была жива, он точно её расстроил своими подростковыми шуточками так, что она не хотела бы видеть его в своём доме... Но он уже давно не подросток, а покойная Ким ничего не сможет сказать — в жизни Джуна и без того было много контроля.       Намджун давал себе отчёт в том, что тайна Джина цвета нежных васильков теперь для него вовсе не тайна, а как относиться к человеку, который ясно дал понять, что его чувства не платонические, он не знал. И не понимал, почему должен общаться с младшим "по-другому". Навязанные ещё первыми игрушками "Mattel" традиционные отношения, ограничивали и так зашедший в тупик внутренний диалог до того, что галочек в радужном списке было намного меньше чем в серой обыденности. Эта же серая обыденность нарисовала ему бывшую жену и в отстающем столбике появилась первая заметка. Викки была чудесной, но поддерживала только себя и своё состояние, любила жить по собственным законам и навязывала это Намджуну, а тот просто любил всем сердцем то, что в этом не нуждалось — в полный бокал соджу пива не дольёшь.        Парень искренне улыбнулся старым воспоминаниям о жене, но в голове тут же появился Хосок. Намджун сейчас думает, что будь он хоть на капельку не уверен тогда в своей ориентации, он бы назвал чувства, что вызывал друг — любовью.       Может, это не зависит от человека, от его анатомических признаков. Может стоит всё отпустить, закинуть своё несуществующее прошлое и попробовать построить себя заново? — Терять мне нечего.       За исключением анальной девственности, — гадко подсказывает подсознание, вынуждая Кима залиться краской.