the Prince and the Pauper.

— Мм-м.., — Дима вытянул в руке золотого, облитого карамелью петушка и он заблестел на солнце как яркая, зыбчатая поверхность моря. — Этот на тебя похож, Антон. — Почему это? — Так ты же петух. Дима засмеялся, заливисто, придерживая других петушков на сгибе локтя, и задорно взглянул на Звёздочкина. Тот невозмутимо пожал плечами и продолжил рассматривать вышитые бисером яркие обложки для тетрадей, выстроенные по цветам — от нежно-пастельных до густых и тёмных тонов, — подбирая к своему блокноту новую одёжку. Замечание хохочущего Димы не тронуло его равнодушия, но он улыбался, потому что вокруг были люди, было шумно и погода была такая ясная, свежая, весенняя, что ходить с каменным лицом оказалось просто невозможным. — Это очень глупая шутка, Побрацкий. — Мга-ха, — промямлил Дима, стягивая зубами пластиковую обёртку от конфеты. Пока Антон протягивал деньги милой бабуське, которая, охотная до прибыли, сверкала глазками, и принимал в свои руки новую мягкую обложку, Дима решил съесть леденец, которыми они закупились ещё на входе. Разбросанная по всей площади, цветная, сочившаяся музыкой и неугомонным ропотом ярмарка привлекла двоих, когда они проходили мимо, обсуждая последний альбом Нирваны, брошенный на музыкальный рынок аж в 93-м году. Затянувшись в эту яркую карусель народа, раскрашенных прилавков и палящего солнца, они исследовали ярмарку вдоль и поперёк, не забывая тратить последние деньги на кучу ненужного барахла. Вернее, только Дима тратился на ненужное барахло, включая букет из карамельных петушков, с которыми он намеревался расправиться прямо сейчас. Когда он запихнул огромную и рыжую конфету за щёку, то заприметил, как напряжённо взглянул на него Антон. Он посильнее сжал пальцы на своей новоприобретённой обложке, да так и стоял в ступоре, лишь изредка пропуская через себя солнечный свет и покачиваясь вправо, чтобы дать людям пройти. "Что-то случилось?" — решил спросить Дима, но почувствовал, что не может раскрыть рта. Пока он держал тающего петуха на языке, тот успел заново соединиться с медовыми волокнами и теперь закупорил всю Дмитриеву ротовую полость, а потянуть за палочку и вытащить леденец у него не получилось — руки были заняты горой пакетов и пресловутыми петушками, а они — изумрудные, алые, пикантные, теперь будто бы издевались, искрясь на его фоне беспорядочной радугой. Подойдя к Димону поближе, Антон деловито сложил руки на груди. Любоваться Побрацким можно было бесконечно, как он стоит в этой кутерьме людей, пытается съесть сладкого петушка и опускается с уровня своей глупой шутки до уровня "смотрю на тебя осуждающим взглядом и хмурю брови", ибо не может сказать не слова. — Чего ты? — спросил Антон, и вдруг заметил, как губы Димы блеснули в этом обилии краски и сияния. Щёк Звёздочкина коснулся лёгкий румянец, и он поспешил приложить к своему рту кулак, чтобы не показывать неловкости, как вдруг Димон дотянулся указательным и большим пальцем до палочки и вырвал липкого петушка изо рта, шипя проклятия. — Чёртова херня, я и не думал, что она такая липкая, — послышалось сквозь шум толпы и Антон уловил, как тягучая, золотистая слюна идёт от конфеты к этим красным, возмущённым губам, и от этого в голове пронеслось кружево, а перед глазами замаячило что-то приятное и одновременно навязчивое, не подпуская ни одной приличной мысли. — Так... — начал было он, но Дима перебил его, обходя кругом и направляясь к следующей палатке с какими-то сувенирами: — Ну пойдём, чего мы тут встали? Он прикусил петушка передними зубами, чтобы тот снова не вогнал его в свою сладкую ловушку, и даже не заметил, как Антон покраснел ещё больше, следуя за ним и запечатывая свои мысли крепкой, обмазанной мёдом печатью.