Максимальная эффективность

      Что-то они сделали с его головой, перемешали, изрезали мысли, исправили сознание, переместив акценты, в нужном порядке разместили «плохо» и «хорошо», и Уту стал вроде бы собой — таким Уту, каким он должен был стать изначально по праву рождения, но не совсем. Часть сформированной личности уже не подлежала восстановлению, и вместе с настройкой согласно имперским стандартам матрицы ему попутно удалили все эмоции, дав взамен методичку — планшет с кабелем, который нужно было подключать к железке на шее.       Уту заново учился испытывать стёртые полной коррекцией чувства, базовая программа реабилитации содержала набор нейроустановок для закрепления результата. Дома он часами сидел, стиснув в пальцах планшет, и перебирал искусственные ощущения. Это — злость. Это — удовлетворение. Это — азарт. Это — привязанность; её Уту испытывал к Гвин и Сэми — подробную имитацию он нашёл в методичке. Это — сомнение. Запрос не может быть обработан. Соединение сброшено. Это — страх. Соединение сброшено. Перезагрузка.       А это — любовь.       Кажется, у него уже было такое чувство — своё собственное, не написанный спецкодом суррогат. Но это было давно, когда он был ещё другим, ненастоящим Уту. Он знал, что любил сестру, но больше не помнил, как она ощущается — любовь. Запрос отложен как второстепенный. Завершение работы.       Одновременно с этим его учили всему, что дети на поверхности знали и умели с пелёнок — например, разговаривать на человеческом языке, а не на невозможной смеси неолатыни и трущобных диалектов, понимать не только пять букв, которые пишут на стенах самые образованные гопники дна, а весь алфавит, и есть в конце концов ложкой, а не руками.       Домашний искусственный интеллект загружал рекомендованные отделом образования учебные материалы, но чаще Уту подключался к сети самостоятельно и с трудом, используя аналоговое управление для самых маленьких — осознанное использование разъёма ему всё ещё не давалось, — рылся в ней, забывая про еду и сон.       Для одного, отдельно взятого глупого Уту информации в свободном доступе было чересчур много, но он не сдавался. История, математика, кибернетика, литература, искусство — во все разделы Уту сунул любопытный нос, и искусственный интеллект подробно и доступно отвечал на каждый его вопрос.       Новые знания позволяли отвлечься от мыслей о нездоровье. С вживлением разъёма приступы стали реже, но не прекратились: врачи в центре говорили про какие-то изъяны в генной карте и возникшие из-за этого сложности — конечно же, говорили не с Уту, с Гвин. Уту не вникал в их разговор, сидел на скамеечке в приёмном покое, куда его привёл после коррекции медсинтетик, и исследовал стерильную пустоту своего сознания, в которое ещё не были загружены эмоции-протезы.       Именно тогда впервые прозвучало «бракованная деталь». Гвин сказала: «Ну и что?» — взяла за руку Уту, прижавшего к груди планшет-методичку как единственное сокровище, и увела, чтобы он не успел надумать лишнего и обидеться.       Но Уту не обиделся — он пока ещё не умел обижаться. Бракованная деталь — ну и что?       Иногда он просыпался среди ночи — даже через коррекцию пробивались отголоски пережитого кошмара — и больше не мог уснуть. Тогда он подходил к окну, садился на пол и смотрел на звёзды. Звёзды были крупные, яркие, мерцали, словно блики на бронестекле, усеивая небо густой россыпью. Уту уже знал, что все эти звёзды — Империя, частью которой он стал: великая и непобедимая, пожравшая половину галактики за тысячу лет — миг в пустых глазах мироздания.       Оказывается, мир не ограничивался подземными коридорами или небоскрёбами под синим небом. Оказывается, мир был огромен и непостижим, Уту становилось не по себе от осознания, что он всего лишь песчинка в теле созданного из проводов и сплавов космического бога, а его комната, надёжное тихое убежище — жалкая скорлупка. Перед чудовищной красотой Вселенной вся его жизнь выглядела незначительной, пустой — и дурные воспоминания гасли, растворялись в ночном небе, напоминая о себе лишь зудом в голове и зарубцевавшимися шрамами на теле.       Уту очень хотел поделиться своим восторгом с Каррой, показать ей звёздную россыпь на стекле, так не похожую на лампы под землёй — это ведь была её мечта, к которой сестра стремилась, рвалась сквозь толщу тьмы и грязи.       И выбросила.       Карру ведь всё-таки нашли — ещё до того, как Уту стал правильным собой, — но сестра этому была не рада. Когда Уту вместе с Сэми примчались в участок — тот самый, откуда начался его долгий, вымощенный вечным светом и болью путь, — Карра сидела на лавке, скрестив на груди руки, и рассматривала их через охранный контур.       — Зачем ты, блядь, навёл на меня легавых? — спросила она зло, игнорируя полицейских и Сэми. Для неё существовал только Уту, брат, которого она любила, а теперь презирала — презрение было почти осязаемым, плотным, казалось, оно оставляло на коже липкие потёки, и Уту провёл ладонью по лицу, стирая невидимую слизь.       — Что?       — Что? — передразнила его Карра. — По третьему ярусу неделю шарились патрули, искали меня, пришлось уйти на нижние, но они и там всё разворошили. Жила просил передать, что тебе за такую подставу лучше самому прыгнуть в шахту.       — Но ведь ты хотела на поверхность… — Уту потерянно оглянулся на дядю, словно искал у него поддержки. — Небо, Карра… Это вот Сэми, и Гвин есть, ты ещё не видела Гвин, она клёвая…       — Ха, вспомнили, — перебила сестра. — Где они были раньше? Скажешь, Утта? Не скажешь, вон какой чистенький, красивенький стал, за жратву на всё готов. Не хочешь спросить про маму? Нет? А я тебе скажу — её не нашли. Потому что у тебя были свои дела.       — Карра…       — Да завались ты, — разочарованно сказала Карра и больше с ним не разговаривала.       Следом явилась бабка со стороны отца, которого Уту не помнил: суровая, немногословная моложавая женщина в чёрной одежде со сраной птицей на рукаве — полицейские поприветствовали её, ударив себя кулаками по груди. Женщина ответила так же, отточенно, стремительно прижав руку к сердцу. Дядька при виде её скривился, будто от зубной боли, оттеснил Уту плечом, закрывая, но женщине Уту был неинтересен.       Бабка о чем-то спорила с Сэми на повышенных тонах, тыкала пальцем в Карру — сестра и на неё смотрела угрюмо, враждебно. Дядя пытался возражать, показывал документы — женщину это не впечатлило. Она была незыблема, как несущая конструкция первого глубинного, надменно вскидывала бровь в ответ на любые аргументы.       — Нет, господин Салем, мне достаточно того, что ваша любезная сестра нарушила все протоколы. Мальчишка останется у вас, а девочку я забираю. У неё большое будущее.       — Но Уту очень привязан к сестре! — воскликнул Сэми.       — На хуй пусть идёт! — подала голос Карра. Женщина торжествующе улыбнулась.       — Если хотите оспорить право опеки, то я не буду возражать. Хорошего дня. И передавайте привет Гвиндолин. У неё обязательно всё получится.       На скулах Сэми заиграли жёсткие желваки, но он сдержался, не говоря ни слова, подтолкнул Уту к выходу — Уту уходить не хотел, он всё ещё надеялся переубедить сестру, объяснить, что всё не так, как она для себя решила.       — Выкиньте его отсюда в пизду! — истерично крикнула Карра, и Уту вылетел из участка вслед за Сэми — его окатило такой волной ненависти, что в глазах вспыхнули звёзды и дыхание пресеклось.       Путь до лифта отпечатался в памяти яркой линией — как раскалённая докрасна железная нить. Уту едва поспевал за размашистым шагом Сэми, всё порывался спросить, что происходит, и отступал перед хмурым взглядом дяди — тот заговорил уже у лифта.       — Магдалена права — оспорить её право мы не можем. У Карры большое будущее. — Уту подавленно кивнул и первым шагнул в лифт — по углам зарешеченной платформы вспыхивали алые огни, методично, бездушно. Пауза, вспышка, пауза. Вспышка.       — А у меня?       Сэми промолчал. И Уту больше ни о чём его не спрашивал.       На поверхности шёл дождь. Холодные тяжёлые капли били по макушке, расплывались по комбезу. Карман оттягивал сладкий брикет, который Уту нёс Карре, чтобы хоть немного порадовать её. Остановившись перед утилизатором, Уту достал брикет, замер, сминая новенькую блестящую упаковку из экопластика.       — Чего ты там застрял? — сквозь шум дождя донёсся до него голос Сэми. — Промокнешь.       Уту вздрогнул, непонимающе посмотрел на брикет в руке.       — Иду.       И выбросил последнее напоминание о сестре.       Гвин, узнав обо всём, очень расстроилась. Вместе с ней расстраивался и Уту — а потом что-то сделали с его головой, и он расстраиваться перестал.       Карра в его памяти стала чем-то абстрактным, эфемерным и бессмысленным — как и любовь, которую он когда-то к ней испытывал. Нынешний вежливый, рафинированный, выточенный коррекцией мальчик, живое олицетворение всеобщего благополучия и порядка, мыслил уже другими категориями, и Уту нравилось быть таким собой — а мир вокруг убеждал его в правильности выбора.       «Империи важен каждый гражданин, — с голоплаката улыбались людям держащиеся за руки девочки. Бегущая строка сообщала, что область их применения была разной, но тем не менее дети чувствовали себя одинаково полезными; вместе с губернатором сектора Солар они садились на пассажирский лайнер — пожилой, полностью седой мужчина с идеальным римским профилем пропустил девочек к иллюминатору и занял место рядом с ними. — Каждый гражданин равен направляющей детали. Исключений не существует».       Осознание, что он равен губернатору, наполняло сердце Уту чувством своей незаменимости.       «Плановая коррекция позволяет стать эффективнее. Обращайтесь в медицинский центр по месту распределения. Дополнительную информацию можно получить в сети, введя идентификационный номер и код запроса».       И Уту гордился вмешательством, потому что после него он тоже стал эффективным. Правда, новые чувства были какие-то… не совсем настоящие, словно пластиковые подпорки, но это казалось ничтожной малостью по сравнению с искренней любовью системы даже к самой маленькой её детали.       С доктором Ленном Уту встречался каждую неделю. Теперь, когда всё в его голове было иссечено, вырвано и перестроено, общаться с врачом стало легче. Уту восхищённо делился планами на будущее, забравшись с ногами на кушетку, пытался угадать, какая ценность будет ему назначена. Его увлекало всё: робототехника и градостроительство, темпоральная физика и теория подпространства, межзвёздные перелёты и нейропрограммирование. Последнее, наверное, потому, что Уту со своими эмоциональными протезами теперь имел к нему непосредственное отношение.       — А как будут определять мою эффективность? — спросил он у господина Ленна.       — Сначала установят процент синхронизации, — сказал доктор, предлагая ему взять одну из двух стоящих на столе кружек. Уту обнял кружку ладонями, втянул ноздрями горячий пар — пахло чем-то терпким, травяным. — Это мята. Настоящая, из орбитальных теплиц.       — Спасибо, господин Ленн. Да, синхрон… но, допустим, процент установлен. А что дальше?       Эффективность, ебанина, как сказал в прошлой жизни приятель Бобби, и краеугольный камень Империи Солнца, имела сотни граней и тысячи вариантов, но главным в ней было одно — возможность человеческого мозга к слиянию с машиной. Ценность человеческой единицы всегда назначалась по её способностям.       Синхронизация от трёх до пятнадцати процентов считалась нормой для гражданского населения; с сорока уже начинались иные критерии оценки и повышенные требования. Направляющие детали имели минимальный порог девяносто три процента, практически полное взаимодействие с любым проявлением воли Солнца — начиная с космических кораблей и заканчивая планетарными терминалами.       Уту пока плохо представлял себе, что это значит.       — Может быть, ты замечал у себя какую-то предрасположенность к определённому занятию? — подсказал господин Ленн. — Особый интерес?       Уту подул на дымящуюся кружку — доктор всегда заваривал к его приходу свежий чай, — старательно пожал плечами, движениями тела компенсируя недостаток ощущений.       — Я даже не знаю, на дне мы не думали о такой ерунде. Хотя вот — коммы воровал хорошо… но вряд ли вы сочтёте это положительным качеством.       Господин Ленн рассмеялся, соглашаясь.       — Положительным качеством я считаю то, что теперь ты осознаёшь деструктивность прежнего существования, — он подал через стол кабель, Уту привычно отогнул край псевдокожи на шее и подсоединил штекер к своему разъёму. — Как ты себя чувствуешь?       — Очень странно. Знаете, как будто пытаешься что-то вспомнить — и не выходит. А потом вспоминаешь, получаешь удовлетворение — и понимаешь, что это не совсем то… В центре сказали, что такое состояние вполне нормально.       — Восстановление после полной коррекции — долгий процесс, — подтвердил господин Ленн. — Ты не разочарован?       — Нет. — Уту протянул кружку, и доктор долил в неё кипяток. — Так мне нравится гораздо больше, но я немного переживаю, что тут, — он постучал себя пальцем по лбу, — всё так и останется — не по-настоящему. Это возможно?       — Прецедентов не случалось, — уклончиво ответил господин Ленн и спросил — чересчур поспешно: — Тебе уже сообщили, что правосудие Солнца вынесло решение?       Уту развалился на кушетке, шумно отхлебнул чай, но, услышав вопрос, оживился, сел прямо, доставая комм — устройство последней модели приобрела Гвин, так как личный счёт для него государство пока ещё не открыло.       — Конечно, — сказал Уту с загадочной улыбкой — запись процесса и комментарии полицейского департамента он пересматривал много раз и всегда ощущал радость. В отличие от любви, она была почти неподдельной, такой же грязной и насквозь испорченной, как глубинные ярусы — Уту находил это чувство изумительным.       — Глядите. — И протянул врачу девайс.       Логи из нейроинтерфейса изучал врачебный консилиум: с какого момента началась деформация личности, почему гражданин сознательно отказывался от коррекции на протяжении многих лет и что послужило катализатором необратимых изменений — для того, чтобы исключить подобные сбои в будущем.       Вина была полностью доказана, и приговор обжалованию не подлежал. Империя Солнца к преступлениям против свободы личности относилась крайне негативно, оставляя право решать судьбы собственных граждан исключительно за собой.       Высшая мера — утилизация.       Бывшего хозяина умертвили. Тело было расщеплено и переработано на белковые составляющие и удобрения, которые с первым грузовым лифтом доставили на подземные фермы.       — Ты удовлетворён? — снова спросил доктор, возвращая комм. Уту не хотел его огорчать — господин Ленн всегда просил описывать ощущения подробно, — закусил губу, перебирая в голове нужные слова.       — Это сложно. Мне требуется методичка, чтобы ответить. Я не понимаю, что именно чувствую, но в общем смысле, наверное, да, я удовлетворён, — Уту замялся. — И, кажется, настроен обсудить с вами один момент. Вы не откажетесь меня выслушать? — конечно же, господин Ленн не отказался, и Уту с удовольствием выдал захватившую его мысль: — Сегодня утром я изучал формы государственного устройства и много размышлял. Хотел разобраться, как Империя выглядит изнутри и извне.       Не всегда они прорабатывали психологические травмы, иногда просто беседовали — Уту с жадностью познавал мир и любил делиться с доктором своими открытиями и успехами, обнаружив в нём чуткого и благодарного слушателя.       — И к какому выводу ты пришёл? Что есть Империя? Деспотия? — господин Ленн заинтересованно поднял брови. — Монархия?       — Скорее просвещённый империализм на основе меритократии. Я взял временной отрезок от эпохи Ренессанса до начала возвышения Солнца, сравнивал, анализировал и считаю, что Цезари Джерико заложила фундамент идеального общества, в котором мы сейчас живём. — Уту, волнуясь, потащил палец в рот, чтобы прикусить ноготь, опомнился и быстро отдёрнул руку. — Равенство, справедливость, безграничные возможности — в двадцатом веке это называли утопией, полагая, что подобное взаимодействие государства и его граждан нечто фантастическое, нереализуемое… — он неожиданно покраснел. — Простите. Если я кажусь вам глупым, господин Ленн, остановите меня, и я расскажу о чём-нибудь другом.       — Нет-нет, ты рассуждаешь верно — современное общество идеально, — доктор ободряюще пожал его ладонь — такие интимные прикосновения Уту позволял только ему и Гвин. — Но скажи, по твоему мнению, стоит ли оно некоторых ограничений для каждой личности?       — Я ещё не сталкивался с этим напрямую, но думаю, что да, стоит, — ответил Уту с серьёзным выражением лица. Он действительно был в этом уверен. — В конце концов, у нас есть общая цель — восславить великое Солнце, не так ли, господин Ленн?       — Пожалуй, плановую коррекцию мы пропустим, — так же серьёзно сказал доктор.       Уту не огорчился. Он со всем пылом юного, жадного до впечатлений разума уже отдался новой идее: вспомнил, что через неделю его ждёт чудесное приключение — и обыденность для всех остальных.       Дядя, инженер гражданских астросооружений, по запросу отбыл на объект, едва успев попрощаться с семьёй. Гвин тоже была назначена область применения, и, чтобы не оставлять Уту без присмотра, она взяла его с собой на орбитальную исследовательскую станцию — разрешение от НИИ ксенологии было получено в самый последний момент.       Это был его первый космический полёт. В замкнутом пространстве транспортного судна Уту чувствовал себя как дома — пассажирский отсек напоминал ему подземные тоннели — и, в отличие от большинства учёных, был воодушевлён и весел.       Станция располагалась на орбите планеты-рудника, каменистой, бледно-жёлтой, будто кусок сыра, с протянувшейся вдоль экватора горной грядой — из космоса гряда выглядела как неровная, нарисованная от руки полоса. Планете звёздной системы d-G5Va-551, обнаруженной корпусом даль-разведки несколько лет назад, изначально был присвоен статус бесплодной и неприоритетной для терраформирования.       С поверхности на Землю доставили пробы грунта для каталогизации; помимо богатых залежей иридия в полупрозрачных застывших сплавах были обнаружены микроорганизмы с эволюционной перспективой, и Империя принесла в далёкую систему пылающий факел познания. Научную станцию по стандартному шаблону собрали за два дня — она начала функционировать одновременно с заводами на поверхности.       Вместе с ксенобиологами на станции поселились две смены инженеров-геодезистов, но Уту с ними почти не пересекался: он со всем энтузиазмом включился в процесс изучения микроорганизмов — учёные делились с ним подробностями и даже разрешили настроить электронный микроскоп под присмотром Гвин.       Причастность к великому и полезному очаровывала — наверное, без коррекции эти эмоции были бы ярче, слаще, но и от того, что у него имелось, Уту пришёл в восторг. Во время короткого перекуса он сообщил, что тоже хочет стать ксенобиологом, и его заявление было встречено с одобрением.       На станции он всегда спал без сновидений, хотя за гермодверями каюты глухо клацал по напольному покрытию металл — и условной ночью, и условным днём. У синтетиков-лаборантов, собранных по индивидуальным чертежам, были обычные человеческие ступни — исправленное сознание совершенно чётко разграничивало звук почти человеческих шагов и звон копытцев в темноте пустой квартиры.       Внимание. Код двадцать три-пять. Внимание. Код…       Искусственный, вежливо-сухой голос заполнил крохотную каюту, бил по расплывшимся спросонья мозгам — и оттого неожиданное пробуждение вышло болезненно неприятным. Уту, растирая кулаками заспанные глаза, выбрался в коридор и едва успел отскочить от гружёного синтетика.       — Что случилось?       Угроза миграции червей. Эвакуация, — ответил ИИ. — Пожалуйста, пройдите по указателям к посадочному отсеку.       Прежде чем пройти по указателям, Уту забрал из каюты брошь и методичку (всё своё бесценное имущество) и только потом отправился к остальной научной группе — эвакуироваться.       Учёные собирались в спешке, но без суеты, паковали оборудование, личные вещи, при этом успевая контролировать работу нейросети — с поверхности запросили сводку сейсмической активности, чтобы начать демонтаж глубинных шахт.       Сначала к планете прибыли грузовые платформы — Уту наблюдал за эвакуацией, сидя в кресле приписанного к станции транспортника, и успевал давать «ценные» советы экипажам и пилотам орбитальных погрузчиков — вывозили людей, горнодобывающие комбайны, разобранные секции заводов. Эффективность и абсолютная любовь системы к своим деталям были совсем рядом — плоть от своей железной плоти Империя заботливо грузила в трюмы, размещала в пассажирских отсеках и утаскивала на безопасные, защищенные сверхмощными экранами планеты.       Эвакуацию сопровождал первый имперский флот. Тысячи чёрных кораблей, небольших, размером со станцию, и огромных, как космические города, перемещались в пространстве, занимая позиции в строю, и лишь флагман N-I RS m-IV p-Gaia «JERICHO», последний довод Империи Солнца, которым она гасила звёзды, оставался на месте, огромный, величественный в безмолвном покое. Исполинский звездолёт выглядел обманчиво безмятежно, подмигивая алыми навигационными огнями — чудовищная иллюзия, лживое обещание мира. Под слоями сверхпрочной брони заключённая в коконы реакторов до поры дремала сила, способная превратить галактику в пыль, если того пожелает Цезарь.       — Офиге-е-еть! — прошептал Уту, прижавшись носом к бронестеклу. — Гвин, смотри, это же «Гея»! Во здоровая — там десять тмрок* стоят и м-преобразователь, я в сети находил. Хочу на таком летать.       — А биология? — со смехом поддела его Гвиндолин. Она, как и вся её научная группа, тоже с любопытством рассматривала сорокакилометровый флагман — обычным гражданам, пусть и с совершенным геномом, редко доводилось видеть чудо военной астроинженерии так близко.       — И это тоже хочу, — ничуть не смутился Уту.       Паники на борту не было — люди пребывали в уверенности, что всё находится под контролем, и не ошибались. Империя контролировала каждый шаг и вздох, Империя переживала за сохранность своих деталей и протянула карающую длань к безымянной системе — для созданного человечеством железного бога не существовало преград.       — Конечно, ты можешь попасть и на флот, — согласилась Гвин. — Но это зависит от результата определения. Я всё же ставлю на научную сферу.       Просьба занять места. Подготовка к серии перемещений.       До самой Земли Уту не отрывался от планшета, увлёкшись червями — но в автономном блоке памяти сведений было мало. Несколько проекций, сделанных пограничным спутником, характеристика половозрелой особи — средняя длина тела семь-восемь тысяч километров — и хронология полных контактов, в том числе оборона системы Бельмины пятнадцать лет назад. В боях против крупного выводка червей принимали участие два флота в полном составе, потери составили около пятнадцати процентов от общего числа кораблей, флагман второго флота получил тяжелейшие повреждения и до сих пор находился на реконструкции в орбитальных доках, но до пяти густонаселённых планет-мегаполисов черви так и не добрались.       — Гвин, а откуда они взялись, эти черви? — Уту выключил планшет, с хрустом потянулся — он и не заметил, как транспортник прошёл зону пограничного контроля и ждал разрешения на посадку в лунных доках.       — Современная наука полагает, что это искусственно выведенные конструкты, мутировавшие под воздействием радиации. В пользу этой гипотезы говорит нетипичная ковалентная связь — подобное сочетание больше не встречается нигде в галактике, — отозвалась Гвиндолин. Это была её стихия, её эффективность, и она могла говорить о ксеносах вечно. — И тот факт, что мы пытались воспроизвести молекулярные цепочки и потерпели неудачу. Там словно присутствует ещё один невидимый атом, и без него конструкция становится нежизнеспособной.       — Я не понимаю, — признался Уту.       — Они будто бы созданы некой трансцендентальной сущностью, которая игнорирует все законы физики, но это, конечно же, иррациональная чушь — даже противники искусственного происхождения червей отрицают такую версию как несостоятельную. Впрочем, вполне возможно, что при совпадении благоприятных факторов подобная форма ксеножизни могла зародиться и без внешнего воздействия. Тем более что следов существования древней цивилизации, достигшей таких высот в биоинженерии, мы до сих не обнаружили.       — То есть червей создал бог? — наугад ляпнул Уту — он опять ничего не понял. Гвин издала возмущённый всхлип.       — Глупости! Боги — это суеверие тёмных времён. Концепция материального мира исключает любое проявление божественности. Есть только Воля Солнца.       — Воля Солнца — абсолютна, — продолжил Уту первый постулат Империи и шёпотом добавил: — Гвин, я готов сожрать червя.       — Сначала отчёты, а потом будешь есть червя. Идём.       На Земле Гвиндолин должны были переназначить на идентичный научный объект, и пока система вычисляла новую оптимальную область применения госпожи Салем, Гвин занималась Уту. Как-то за обедом она спросила, не хочет ли Уту увидеть зиккураты?       — Зиккураты? Я бы хотел посмотреть на Кремль, — пробулькал Уту с набитым ртом — его очень впечатлила рубиновая звезда, которую он видел на проекции у доктора Ленна.       — В следующий раз посмотрим и Кремль, — пообещала Гвин, заглянула в комм. — Грав отбывает через час. Летим?       Уту собрался быстро — неизменная брошь с аквилой, планшет-методичка, таблетки на случай приступа. Он, как и Гвин, был лёгок на подъём — не хотел упускать любое впечатление, которое могло бы сделать его эмоции-протезы чуть более настоящими.       Межконтинентальный гравилёт приземлился на площадке в двух километрах от зоны культурного наследия — вместе с ними вышла только пожилая пара, мужчина и женщина, одетые неброско и практично. Другие пассажиры летели до конечной — в австралийский сектор.       Никаких зиккуратов Уту сначала не увидел — от посадочной площадки начиналось лабиринтообразное скопление технических сооружений; за ними виднелся переливающийся тысячами ячеек защитный экран. Гвин, лавируя между тихо, мерно урчащими секциями энергогенераторов, притащила Уту к сканеру на входе, зарегистрировала у ИИ цель посещения и провела его в купол силового поля. Уту, перешагнув разграничительную линию, оказался в прошлом человечества и испытал ещё одно неведомое ранее чувство — благоговение.       Здесь мир застыл во времени, как в янтаре, где-то далеко остались летающие железные машины и синтетики, сверхновые и космические черви. Нещадно светило солнце, дрожал, плавился горячий воздух, искажая линию горизонта, сквозь блёклую землю пробивалась чахлая поросль. Бесшумно работали системы климат-контроля, поддерживая нужную температуру, голограммы на прозрачной поверхности купола тщательно воспроизводили аутентичную древность.       — Зиккурат Этеменнигуру**, — сказала Гвин. Уту остановился, поднял голову, рассматривая усечённую пирамиду из рыжего кирпича. К её плоской, будто срезанной ножом вершине вела лестница с узкими неровными ступенями. В сравнении с гармоничными, безукоризненными, шаблонными строениями пирамида выглядела неаккуратно и примитивно, будто её собирал ребёнок. — Как тебе?       — Кажется, мне нравится.       Уту подошёл к зиккурату, робко потрогал кладку — кирпичи были тёплые, шершавые, с трещинами и выщерблинами — и сел на нижнюю ступень. Он грелся на солнце, подобно ящерице, и ощущал необъяснимое… умиротворение, как подсказала ему методичка.       — Гвин, а почему ты выбрала именно зиккураты?       — Это… — она села рядом, — символично. Посмотри в сети, как вернёмся. И ещё я подумала, что тебе понравится.       Уту медленно, лениво кивнул. Ему нравилось — уже точно, без кажется.       — А можно бывать здесь чаще?       — Лимит посещений не ограничен, юноша, — доброжелательно обратилась к ним пожилая дама, с которой они летели в одном граве. Она неожиданно очутилась рядом; мужчина остался на прежнем месте — делал замеры с помощью дронов. — Мы рады, что молодое поколение интересуется историей. Тем более в скором времени вы сможете увидеть храмовый комплекс в его первозданном виде — по протоколам эффективности комитет исторической реконструкции в эту пятилетку занимается объектами Междуречья. Разрешите, я сделаю проекцию лицевой части?       Уту поспешно вскочил на ноги, освобождая путь — дама сняла обувь и, держась за кирпичную кладку, поднялась по лестнице к плоской вершине.       — Как вас зовут, юноша? — спросила она. В застывшей тишине её голос звучал отчётливо и громко.       — Уту.       Дама повернулась, сказала с улыбкой:       — Символично.       Уту не видел ничего общего между собой и древним храмом и весь извёлся, пока они с Гвин, вдоволь налюбовавшись на зиккурат, ждали грав. Дома, наскоро перекусив, он полез в сеть и сразу же понял, в чём заключался символизм, даже растерялся. Всю свою короткую жизнь Уту считал, что его имя это просто набор букв, чтобы было легче запомнить — а выяснилось, что оно имело смысл***.       Чересчур неподъёмный смысл, выданный, как паёк, детали, извлечённой из трущоб — до определения его подлинной ценности оставалось чуть менее двух недель.       Две недели показались Уту вечностью, настолько он хотел стать эффективным не только в своём воображении.       Утро Самого Важного дня выдалось прозрачным, ясным, безветренным — как по заказу. Уту косился в окно, где робко, осторожно разгоралась сизо-розовая заря, и усердно заталкивал в себя завтрак, хотя от волнения почти не ощущал голода — это Гвин сказала, что обязательно нужно поесть.       Пока Сэми запускал ИИ гравилёта, Уту быстро набрал сообщение для господина Ленна. Доктор ответил через минуту, пожелал ему удачи и попросил поделиться результатами сразу, как они станут известны.       — Надеюсь, господин Ленн удивится, — мечтательно протянул Уту, забрался на заднее сиденье — как положено, не с ногами.       — Несомненно, — отозвался Сэми и поднял грав в воздух, вклиниваясь в плотный поток машин на главной магистрали.       Дядя высадил его на площадке перед центром первичной оценки. Уту вывалился из грава, проверил наличие в кармане броши, на всякий случай поправил воротничок, хотя комбез на нём и без того сидел безупречно.       — Дойдёшь сам? — спросил Сэми, выглянув из грава — он куда-то торопился, но не мог себе позволить оставить Уту в такой ситуации одного.       — Дойду, — Уту энергично тряхнул головой. Кажется, сейчас он ощущал торжество — точный ответ мог дать только с подключенной методичкой, но это было определённо хорошее, томительное чувство.       Сам процесс определения торжественным не выглядел — стандартная короткая процедура, где все действия были расписаны, вылизаны и отработаны. Уту предъявил информчип в запястье, заверенное опекуном разрешение, номер запроса и был сопровождён в отдельный бокс.       Внутри центр оценки оказался таким же чистым и безликим, как весь эффективный мир на поверхности — планировка секций была одинаковой в каждом собранном по шаблону здании. Если бы не голоплакаты, которые расцвечивали однотонные стены, то Уту спутал бы этот коридор с муниципальной поликлиникой.       По пути он вертел головой, читая лозунги и рассматривая красивые картинки на плакатах, молчаливый синтетик подстраивался под его шаг, понятливо замедлялся перед каждым привлёкшим внимание Уту изображением. Мимо проходили дети с родителями, возбуждённо, азартно щебетали, радовались, смеялись — их ценность уже была назначена.       — …он сказал, дознавателем… — скользнул призрачным эхом звонкий голосок совсем рядом. Уту обернулся вслед незнакомой девочке — она крепко держала за руку деда и подпрыгивала при ходьбе от переполнявших её эмоций.       Настоящих.       — …работать в полиции круто. Ты же гордишься мной?..       Уту прикусил ноготь на указательном пальце и перевёл взгляд на стену.       Любой труд достоин уважения.       Эффективность — величие и слава Солнца.       Человек — Империи, Империя — человеку.       Уту находил эти слова справедливыми.       — Проходите, — почтительно сказал синтетик, указав на двери бокса — они тут же разъехались в стороны. Уту на мгновение замешкался — и решительно зашёл внутрь.       Неизвестности он не боялся — напротив, замер в предвкушении. Что скажет оператор, какую ценность назначит ИИ? Доктор Ленн объяснял, что увлечения и склонности так или иначе влияют на конечный результат, и Уту надеялся, что ему зачтётся причастность к великому и важному. Он уже представлял себя на станции в окружении аппаратуры или на поверхности недавно обнаруженной планеты; дома, где они с Сэми за чашкой чая обсуждают новый шаблонный проект, и Сэми уважительно прислушивается к его предположениям, или на вершине храма Нанны - босые ноги ступают по древним, нагретым солнцем кирпичам, и каждая трещина, каждая выбоина ощущается как рана на теле.       — Доброе утро, господин Кветзаль, — поприветствовал его оператор оценочных терминалов, указал на кресло — Уту сел, привычно нацепил знакомые датчики, остальные закрепил на нём роботизированный манипулятор.       — Поехали? — оператор подмигнул ему как ребёнку — Уту это не задело, всё-таки этот приятный мужчина привык иметь дело только с семилетними малышами. — Расслабьтесь, думайте о чём-нибудь приятном.       Уту выполнил все его требования — вспоминал зиккурат и пожилую даму из комитета реконструкции, ослепительное сияние над головой и умиротворение, нейрокод, который всё равно был невероятным в своей реалистичности.       И старался не потревожить бездну исправленного сознания — она уже проступала сквозь пронизанную тёплым светом картину уродливыми чёрными пятнами.       — Тише, тише, не волнуйтесь, — попросил оператор. — Процесс запущен, ещё пара минут, и я вас отпущу.       — Ну что там? — нетерпеливо, жадно спросил Уту, когда вышли все положенные сроки — две минуты, десять, сорок, сто пятьдесят. — Какой диапазон?       — Какой там диапазон, ИИ не может определить даже уровень синхрона, — озадаченно поделился оператор. — Тебе геном не правили? — Уту задумался, почесал затылок и предложил посмотреть медкарту. Искусственный интеллект его слова принял как руководство к действию.       Редактура генома по отношению к данной единице не применялась. Отказ заверен госпожой Салем.       — Ладно, попробуем ещё раз.       Они провозились до заката — уже давно прилетел за ним и ждал в вестибюле Сэми. Оператор, в буквальном смысле засучив рукава, менял настройки, перебрасывался короткими отрывистыми фразами с ИИ. Тщетно.       — Мне жаль, господин Кветзаль. У вас нет даже гражданской синхронизации.       Бездна расползлась кляксой на восхитительной картине. Уту прокусил губу, по подбородку потекло липкое, горячее — кровь. Он не чувствовал боли, боль была ничтожной в свете конца мира.       — Не повезло… — пробормотал оператор, переключил несколько тумблеров в определённой последовательности, завершая программу определения. — Сейчас внесу результат в базы. Да не переживайте вы так, оформим вам инвалидность, подыщем работу на средних уровнях — тоже будете эффективным.       Он честно пытался подбодрить Уту, не замечая, что каждым словом отрывает кусок от чужой мечты.       Отсутствие синхронизации накладывало на его жизнь сотни ограничений: запрет на управление транспортными средствами, урезанный доступ к базам данных, лишённый даже самых простейших улучшений интерфейс, позорная отметка в информчипе.       И самое главное — для Империи Уту больше не имел никакой ценности. Хозяин оказался прав.       Говорящее удобрение.       Обратно Уту шёл, не разбирая дороги — реальность вокруг потеряла очертания и цвета. Плакаты с улыбающимися людьми и хлёсткими справедливыми фразами выглядели насмешкой над его неполноценностью.       Трущобная грязь всё равно останется грязью.       — Ну, что? — крикнул Сэми, поспешил навстречу. — Продолжишь славную учёную династию?       — Нет, — тихо произнёс Уту. — Можете вернуть меня обратно на нижние — у меня нет синхрона.       Сэми похлопал его по плечу — крепко, как равного. Уту успел заметить разочарование и тоску, которые дядя сразу же упрятал под уверенность. Ничего страшного, всякое случается.       — Едем домой, — сказал он.       Безжалостный, равнодушный вердикт «бракованная деталь» обрёл новый, поистине страшный смысл — Уту не нашёл в себе смелости сообщить о результатах господину Ленну, это за него сделал Сэми.       Доктор обязательно — и неприятно — удивится.       — Всё нормально, — ласково сказала Гвин, встретив его в прихожей — дурную весть она приняла с поистине олимпийским спокойствием, даже бровью не повела. — Отдохни, это был тяжёлый день.       Уту аккуратно разулся, переоделся в домашнее, словно всё осталось по-прежнему, рухнул на постель и больше не поднимался. От еды он отказывался, сутками лежал на постели и рассматривал потолок. Ему делали инъекции — он безучастно протягивал руку, не отрывая взгляда от едва заметного шва на стыках хромированных плиток. Этот шов стал его якорем и маяком - гаснущей звездой, отдающей последний свет.       На нижних уровнях нужно быть сильным и ловким, крепко держать нож или стальную дубинку — и тогда все пути открыты. На поверхности это была нелепая возня. Слава и величие Солнца — эффективность.       Уту впервые подумал, что лучше бы ему родиться без рук и ног — наверху, под бескрайним небом, ему могли сделать протезы. Искусственной синхронизации не существовало.       Инвалид. Больная неэффективная тварь.       Нет, никто не произнёс этого вслух, но снисходительная жалость прослеживалась в каждом жесте, каждой фразе, которыми старались его поддержать. Гвин нянчилась с Уту, как с неизлечимо больным, пыталась кормить с ложки, расшевелить, отвлечь.       — Гвин, пожалуйста, хватит.       Ему нравились Гвиндолин и её терпеливая, искренняя забота и участие, но Уту не нуждался в утешении — он не знал жалости и не терпел, когда жалели его.       — Всё хорошо, я справлюсь, — бесцветным голосом сказал он. — Всё же это лучше, чем сдохнуть в трущобах.       — Если захочешь, на следующей неделе мы можем посмотреть Кремль, — предложила Гвин. Уту не ответил.       Она вышла, не задвинув до конца дверную панель. Уту перевернулся набок, скомкав под головой одеяло, и уставился в полосу света, тянущуюся из коридора. Его комната больше не была надёжным убежищем, превратившись в тёмный склеп, пропахший антисептиком, как тленом.       Вот и всё. Он родился и умер. Воскрес, собрал себя, как тот зиккурат в янтаре силового поля — по куску, по рыжему кирпичику, складывая их на пластиковый фундамент искромсанного сознания, — и умер снова, не успев даже рассмотреть дело рук своих.       За стеной готовились к ужину. Уту словно бы подслушивал чужую жизнь, и оттого, что в этом огромном дивном мире он оказался бесполезным и ненужным, было больно — кажется, сейчас он чувствовал это по-настоящему.       — Я сделаю запрос на повторное определение, — приглушённо раздался голос Гвин.       — ИИ не ошибается, — возразил Сэми. Звякнула тарелка.       — Ошибается даже ИИ. — Жёстко отрезала Гвиндолин. — Ты знаешь Хану. Она была одержима своими исследованиями.       Уту тоже знал мать — знал слишком хорошо, чтобы питать какие-то надежды.       — У неё могло не получиться. Гвин, не нужно…       — В любом случае я попытаюсь, — упрямо сказала Гвин. Уту слабо улыбнулся невидимому шву на потолке и прижал ладони к лицу — в глазах под давлением пальцев замерцали белые всполохи.       И что-то появилось на краткий миг у него в голове, разбивая на осколки тьму безысходности. Что-то потерянное и вновь обретённое: нейропротезы воспроизвели однозначное, неразмытое, слепящее, как Солнце, чувство — любовь.