Максимальная эффективность

      Гвин на самом деле подала запрос на повторную оценку в госпиталь ВКФ* — ответ пришёл через два стандартных месяца, когда Уту окончательно потерял волю к жизни. Их пригласили в отделение в последних числах декабря. Гвин волновалась, подбирала одежду, несколько раз переплетала косу — Уту взирал на её старания с мёртвым спокойствием.       За эти месяцы он стал тенью, переломанным отражением самого себя. Гвин продолжала возить его к доктору Ленну — Уту механически отвечал на вопросы, с тупым безразличием позволял копаться в своей голове, всё равно там уже нечего было восстанавливать и вырезать. Доктор сказал, что это плохой знак, посоветовал сменить обстановку, но Уту не хотел вылезать из комнаты, и его вынужденно оставили в покое, чтобы не усугубить ситуацию.       — Госпиталь должен тебя впечатлить. — Прежде чем посадить грав, Гвиндолин поправила на Уту шарф, убрала за ухо его выбившиеся из косы пряди.       — Наверное, — покорно согласился Уту.       Метрополия готовилась встречать Новый год — единственный праздник, который Империя решила сохранить как память. Подсектор сдержанно, скромно сверкал разноцветными гирляндами по периметру зданий, словно проявление искренней радости было чем-то неприличным, сдержанно передвигались по улицам люди, так же сдержанно полицейские, проверив документы, извинились и поздравили Гвин с наступающим. На Уту они внимания не обратили.       Уту было плевать.       Военный госпиталь был отдельной административной единицей в евразийской агломерации. Гигантский медкомплекс тянулся к облакам корпусами, врастал в землю освещёнными блоками, словно корнями мирового древа — город в городе, заполненный новейшими технологиями и самым современным оборудованием. Уту равнодушно осмотрел небоскрёбы, украшенные орлом и Солнцем, отвернулся — даже звёзды больше не вызывали у него интереса.       — У нас ещё есть время, — сказала Гвин, посмотрев в комм. — Не хочешь прогуляться?       Уту подставил ладонь — на пальцы мягко опускались хлопья крупного снега и таяли, превращаясь в прозрачные капли. Затянутое серым пологом небо было празднично светлым. Системы погодного контроля работали исправно — под ногами не чавкала грязь, жгучий холод не забирался под одежду, и снег падал медленно, неспешно, укрывая улицы белизной.       Если бы всё получилось по-другому, Уту с наивным детским восторгом встретил бы рождественский снегопад — он впервые в жизни видел снег. Но по-другому не получилось.       — Нет. Хочу, чтобы всё уже закончилось.       — Тогда давай закончим, — Гвин потрепала его по голове. — Выше нос, всё будет хорошо.       — Наверное.       Запрос №3784. Одобрено. Ожидайте, — сказал ИИ на входе. Уту прислонился к стене, спрятав руки в карманы новенького пальто — но ждать не пришлось. Их встретил синтетик, повёл в западное крыло длинными, почти бесконечными одинаковыми коридорами — врачи, пациенты замедляли шаг, заметив Гвин и её жемчужную косу, знак совершенства и безупречно сформированной генной карты, и тут же отводили глаза от Уту, словно видели что-то постыдное. Гвин была идеальным человеком. А Уту был говорящим удобрением.       Настройка оборудования была завершена аккурат к их приходу: процедура оценки в госпитале была сложнее, и, следовательно, вероятность ошибки сводилась к нулю. Если здесь подтвердят полное отсутствие синхронизации, то надеяться будет больше не на что.       Хотя Уту не надеялся уже давно.       — Согласно протоколам эффективности в случае гибели идентифицированной единицы вам будет выплачена единовременная компенсация, — вместо приветствия сказал старший оператор. — Проходите. Рич, к креслу проводи.       Гвиндолин поджала губы — они превратились в тонкую полосу на лице. А Уту вполне устраивал такой исход. Он неподвижно сидел, слушал ровный зудящий гул в голове, вестник очередного приступа, и ни о чём не думал, растворяясь в пустоте своего разума.       Ему подключили кабель — Уту передёрнул плечами, когда холодный штекер коснулся металла разъёма, нагретого теплом его тела, и снова замер.       Ничего не происходило. Основные голоэкраны были чёрные, гладкие, безжизненные — информации, которая могла бы быть на них отражена, не существовало.       Синхронизация не обнаружена, — монотонно сообщал ИИ каждые тридцать секунд. Уту поднял голову, скользнув безучастным взглядом по Гвин — он был к этому готов и не ждал чуда.       Определение. Начальная точка — девяносто один. Запущен точный анализ.       Гвиндолин встрепенулась, люди в белых комбезах повернулись к экранам, где снизу вверх поползли строки, и Уту тоже вытянулся в струнку: с каждой цифрой вязкая апатия уступала место звенящему, натянутому до предела бесполезному состоянию человеческого разума — надежде.       Девяносто пять.       — Остановите, он может не выдержать перегрузки! — Гвин вскочила, её мягко усадили на место.       Девяносто восемь, — а ведь зуд исчезнет полностью, если они там ещё что-то подкрутят.       Девяносто девять. Достигнут максимальный зарегистрированный в системе порог.       Врачи в белых комбезах переглянулись, сверили поступающие данные с подключённых к Уту датчиков — сам Уту неотрывно смотрел на экраны, и цифровой код полз по черноте его изуродованных глаз.       — Достаточно, — нервно повторила Гвин. — Хватит!       — А ещё можно? — попросил Уту.       Сто, — одновременно с ними сказал ИИ.       И стало хорошо-хорошо. Никогда в жизни Уту не было так хорошо — он будто умер и превратился в облако, белое, из водяного пара, и в голове стало ясно и тихо.       Зарегистрирован новый максимальный порог. Абсолютная синхронизация. Повторная оценка эффективности.       — Солнце великое! — воскликнул кто-то.       — Просто сдохнуть! — поддержал их Уту. Он пока ещё до конца не осознавал, что именно произошло, но поддался общему возбуждённому настрою. — Значит, я всё-таки смогу водить грав?       Но до него уже никому не было дела. Весь блок пришёл в движение одновременно с Гвин — хаотические перемещения врачей, сменяющиеся столбцы данных на экранах, писк аппаратуры напоминали суету встревоженного муравейника.       — Рич? Слышишь, Рич? Составь жалобу на отдел первичной оценки. Они чуть не угробили направляющую деталь!       — Через десять минут скинут форму регистрации, потом составлю.       — Сколько там, господа? — втиснулась в узкий проём чья-то голова со сдвинутыми на лоб массивными хирургическими очками. От очков к разъёму на шее тянулся перевитый чёрно-белый кабель.       — Сто.       — Гражданка?       — Военная.       — Скиньте логи!       — Шаблон о неразглашении подтверди сначала, — раздражённо рявкнул Рич.       — Мать вашу, вошли в историю, — с нервным смешком сказал обладатель очков и закрыл за собой дверь — снаружи.       — Госпожа Салем, пройдёмте, — бледную от волнения Гвин пригласили в отдельный бокс. — Нужно заверить документы, вы же понимаете ситуацию…       Гвин кивала, озиралась — старший оператор осторожно взял её под локоток и вывел в коридор, что-то вполголоса объясняя.       — А я? — Уту вместе со всеми проводами и датчиками спрыгнул с кресла и потащился за Гвин, но его немедленно вернули обратно.       — Вы, господин Кветзаль, остаётесь в госпитале до особого распоряжения, — сказал второй врач.       — Но я не хочу, — возразил Уту, снова сделал попытку встать и снова был усажен в кресло.       — Разве вас кто-то спрашивал?       — Так спросите, — недовольно сказал Уту. — Я, если вам интересно знать, против.       Спрашивать его не стали. Припечатали ледяным, тяжёлым, бесстрастным «должен», сделали отметку в информчипе и проводили в палату. Даже не дали попрощаться с Гвин — брошь и планшет-методичку она передала ему через персонал.       Уту изучали, наверное, десятки людей, и ото всех он слышал — должен. Обязан по факту собственной уникальности, и другого будущего ему не положено. Уту был категорически не согласен, но с ним больше не обращались, как с драгоценной вазой.       Едва он заикнулся на комиссии, что хотел бы стать ксенобиологом, как Гвин, его сразу же отправили на принудительную коррекцию, препарировали разум, словно неизвестный организм, исправили, обновили протезы-эмоции — после четвёртой процедуры Уту вышел к миру с искромсанным сознанием и абсолютной убежденностью, что нести свет великого Солнца во тьму галактики его единственное предназначение. Потом эффект ослабевал, и ему снова перемалывали мозги, пока он окончательно не уверился в том, что всё правильно и рационально.       Ценность определена. Эффективность назначена. Свобода воли ограничена. Предназначение не подвергается сомнению. Сомнение будет уничтожено.       Система показала свой истинный лик — под идеальной маской синтетика скрывалась бездна. Здесь все были равны, счастливы и любимы Солнцем — в обмен на свободу. Без сожалений люди несли эту свободу на алтарь безграничной власти над Вселенной и бесстрастно взирали, как она сгорает в жертвенном огне максимальной эффективности.       Всё вокруг подчинялось этому девизу — жизнь и смерть, любовь и ненависть. Граждане Империи были хорошо смазанными винтиками в гигантском механизме, который тоже следовал установленному правилу. Максимальная эффективность. Ничего лишнего, ничего бесполезного, каждый будет наделён той ценностью, которая определена ему системой. У деталей нет выбора, нет божественной искры, что делает каждое существо особенным и неповторимым. И все они, от отморозка из трущоб до императора, лишь инструменты, которые приводят в действие эту махину, распростёршую незримые крылья над галактикой.       Уполномоченная комиссия признала валидной новую направляющую деталь, и Уту поместили в стационар, чтобы придать ему хоть какое-то подобие нужной формы — первым делом заменили стандартный нейроимплантант на интерфейс последнего поколения, объект яростного восхваления многих мальчишек и девчонок, которые были определены системой как будущие военные. Вместе с интерфейсом Уту попросил сделать ему новые глаза — было стыдно носить это трущобное клеймо, но в этой мелочи ему отказали, опасаясь повредить синхронизацию.       Раз в две недели приезжала Гвин. Если интересы граждан не шли вразрез с Волей Солнца, система соблюдала все формальности, признавая их иллюзорное право на личную жизнь. Пока ИИ формировал отчёт о текущем состоянии Уту и применённых к нему модификациях, она рассказывала, как идут дела на станции, передавала привет от своей научной группы. Уту немного оживлялся, но ему нечего было рассказать в ответ: каждый день был похож на предыдущий — анализы, операции, тестирования, учёба. Для последнего приказом главного врача выделили ресурс Агнодики, мецицинской сети десятого поколения — с учебной программой искусственный интеллект справлялся не хуже, чем со своими прямыми обязанностями.       С Агнодикой Уту часто разговаривал по вечерам, перед сном, после того как его вновь собирали из кусков на операционном столе, зашивали и, обколов анальгетиками, возвращали в палату. Ему приятнее было общаться с ИИ, чем с людьми — Агнодика не требовала от него невозможного и не говорила о долге, она его просто слушала.       — Я тебя не отвлекаю? — спросил Уту, свесился с кровати, чтобы поймать Каси — пёс-синтетик, коротконогий, лохматый, лопоухий, с коричневыми пятнами на спинке, проворно увернулся, и Уту, не удержав равновесие, беззлобно помянул на полу великое Солнце.       Ни в коем случае, — чирикнула Агнодика. Голос шёл из динамиков под потолком. — После завтрака и обязательных процедур у тебя проверка совместимости в корпусе-два и перепрограммирование модуля записи.       — Я помню, — Уту перекатился на живот и схватил зазевавшегося Каси за хвост. — Вот и попался!       Пса он обнаружил на третий день пребывания в госпитале: собачка неприкаянно сидела в углу, одинокая и забытая — крошечная ненужная деталь медкомплекса, как и Уту — никому не нужная направляющая деталь Империи. Уту взял его на руки, потрогал выбитый на передней лапке серийный номер — Каси смотрел на него круглыми глазами и пугливо жмурился, когда Уту тянулся, чтобы почесать собаку за ухом.       — Это…       Это Каси, — немедленно сказала Агнодика. — К сожалению, его наличие в программе реабилитации многие офицеры космофлота считают несерьёзным и даже оскорбительным, так что, возможно, объект будет отправлен на переработку ввиду неэффективности.       Уту же посчитал, что Каси ничем не сможет оскорбить его достоинство, и утащил собачку в свою палату.       Исчезновения объекта никто не заметил.       Пёс стал в госпитале его лучшим другом. Каси выглядел как живой, и, если забыть, что все алгоритмы поведения моделировал встроенный в синтетическое тело ИИ, то это было здорово. Уту захотел забрать собаку с собой после выписки, и ему любезно позволили, считая, что это поможет адаптации.       — Спать, — строго сказал Уту псу. Каси свернулся клубком, прижавшись спинкой к его боку; Уту погладил шелковистую шерсть, закрыл глаза — с собакой рядом он засыпал почти мгновенно, и на это мелкое нарушение врачи смотрели сквозь пальцы. — До завтра, Дика.       Спокойной ночи, — прозвенел ИИ и погасил свет.       Сразу же, как на поверхности потеплело, Уту начали выпускать из стен госпиталя на прогулки — он уже сносно ориентировался на местности, хотя открытое пространство над головой заставляло его нервничать.       — Не забудь закрыть разъёмы, — напомнил господин Чейс, назначенный ему куратор, когда Уту, прикусив от усердия кончик языка, закончил передавать Агнодике идентификационный код — с собственным интерфейсом он по-прежнему не дружил.       Уту забыл. Он достал из кармана кусок псевдокожи в хлебных крошках и шлёпнул его на шею.       — Так?       — Солнце великое, нет, — рассерженно сказал Чейс, надавил на затылок Уту, заставляя его склонить голову, и собственноручно разгладил кожу на разъёмах. — Вот так.       — Благодарю, господин Чейс, — ехидно сказал Уту и вернул всё как было.       С куратором он соблюдал вооружённый нейтралитет. Врач полагал абсолютный синхрон не привилегией, а огромной ответственностью и не забывал об этом напоминать. Уту злился и старался все его рекомендации и предписания выполнять наоборот. Ложь в Империи порицалась как гнусный порок, и когда господин Чейс спрашивал его, что он делает, Уту щурился и раздельно, проговаривая каждый звук, отвечал: «С-а-б-о-т-и-р-у-ю».       — В академии тебя научат дисциплине, — процедил куратор, крайне недовольный его упрямством. — Потому что в данный момент ты совершенно неуправляем.       — Безусловно, господин Чейс, — с фальшивым смирением вздохнул Уту, отвернулся, чтобы куратор не увидел, как радостно блестят безобразные глаза. — Можно выйти?       Два часа, — чирикнула Агнодика, откатилась в сторону прочная тяжёлая дверь — и Уту шагнул из стерильных, холодных коридоров госпиталя в царство солнечного света.       Каждый его выгул происходил по одинаковому сценарию. Уту шарахался от громких звуков, пролетающих над головой гравов, незнакомых людей, из-за этого постоянно попадая в неловкие ситуации, но упрямо выходил на прогулку, если ему это разрешали.       Несколько раз его возвращали в госпиталь полицейские и бдительные граждане, когда Уту терялся и бесцельно бродил по улицам. Для него здания, уходящие в облака, по-прежнему были одинаковыми, а небо, голубое с золотом, пугало — хотя он теперь принадлежал этому миру, который должен направлять.       Засмотревшись на блистающего в закатных лучах двуглавого орла на здании администрации, Уту споткнулся и полетел лицом вниз. Он успел только выставить перед собой руки, чтобы не разбить нос, но не упал. Кто-то подхватил его у самой земли, прижал ладонью к груди — Уту застыл, оцепенел, слушая ровный, сильный стук чужого сердца. Он никогда не ощущал так близко человеческое тепло — мать променяла ласку на бутылку, сестра не признавала объятий, и только хозяин… Хозяин. Сознание захлестнула паника, и Уту рванулся, задыхаясь от ужаса, с силой оттолкнул незнакомца.       — Не трогай меня!       — Ты совсем дурной? — незнакомец всё же разжал руки, и Уту отскочил на безопасное расстояние, сердито сверкая глазами. — Я всего лишь не дал тебе упасть.       — Ну и упал бы, — буркнул Уту. Его собственное сердце отчаянно колотилось в рёбра, словно хотело проломить их, как прутья клетки.       — В такой ситуации тебе полагается сказать спасибо.       На дне не поощрялась такая дерзость. Уту по старой памяти вскинул голову, прищурился, будто готовясь к драке — сейчас в незнакомце он видел соперника, конкурента, залётного парнишу со второго глубинного, и вломить чужаку было делом чести.       Его спаситель оказался старше года на два, и волосы у него были белые-белые, совсем как у Гвин — ещё один роскошный образец совершенного человека, живое напоминание об ущербности новой направляющей детали.       Несмотря на неяркую скромную одежду, парень выглядел как-то… странно. Уту не мог дать определения своей тревоге, поскольку не понимал, что именно кажется ему странным, но ощущение неправильности не исчезло и становилось всё сильнее. Сейчас могла бы помочь методичка, но Уту оставил её в палате и теперь судорожно перебирал протезы в своей голове, пока не нашёл подходящее определение — величие.       Высокий, гармонично и пропорционально сложённый парень, венец творения системы, олицетворял собой истинное величие Солнца; от него тяжело, давяще веяло властью, той самой властью, которая заставляет гаснуть звёзды — Уту ещё не встречал подобных ему и устыдился своего больного вида и кое-как заплетённой косы. Торопливо пробормотав «Спасибояпойдутогда», он развернулся, собираясь скрыться в людском потоке.       — Погоди, хочешь мороженого? — вполне миролюбиво предложил парень. Аура власти будто бы ослабла, растаяла, и сразу стало легче — Уту даже передумал сбегать, прикусил ноготь, осмысливая услышанное.       — Мороженого?       — Ну да, в качестве извинения за то, что я тебя напугал.       Уту решил гордо отказаться — но пропитавшая насквозь его разум, прорастающая сквозь десятки коррекционных процедур память о голодном существовании на дне вырвалась наружу. Да и парень не выглядел опасным, как показалось сначала — такой же гражданин Империи, только красивый.       — Хочу.       — Тогда пойдём, выбирай любое.       Уту растерянно захлопал глазами. Он совершенно не разбирался в мороженом.       Парень, видя его замешательство, сам выбрал и купил ему пломбир — и теперь они сидели на лавке в крошечном скверике. Уту грыз мороженое, как белка, морщился от режущего зубы холода, но не мог остановиться: оно было сладкое и, кажется, настоящее.       — Ты никогда не ел мороженого? — удивлённо спросил парень. Уту молча помотал головой. Разговаривать ему было некогда — оставался последний, чуть подтаявший, самый вкусный кусок.       — Из новых колоний? Я слышал, там возникли перебои с поставками.       — Не, я из больницы, — Уту расправился с пломбиром, облизал липкие пальцы, демонстрируя одну из мелких, навсегда въевшихся в его сущность трущобных привычек, устранить которые оказалось не под силу коррекции — слишком уж они была незначительными для такого масштабного вмешательства. Парень уставился на его руки — там, под кожей, пронизывая тёплое мясо, сплетались паутиной тонкие провода, дублирующие и заменяющие сосуды, словно древняя вязь на пергаменте.       Однажды после операции Уту захотел вскрыть свежий шов, увидеть, как расходятся в стороны края раны, обнажая суть — плоть мёртвого бога в плоти живой, человеческой, но был остановлен Агнодикой. ИИ вызвал куратора, и вместо чудного открытия Уту получил лишь внеплановое вмешательство.       После него он уже не хотел смотреть на провода в руке.       — Ты странный, — наконец заключил парень. Уту вздёрнул бровь. Если бы он обладал способностью видеть себя со стороны, то в собственном лице узнал бы Магдалену — бабка так же по-особенному выражала недоумение и скепсис. Но такой способностью Уту не обладал и всего лишь надеялся, что вид у него не слишком глупый.       — Ты тоже.       — У меня есть на то причины.       Уту фыркнул.       — Значит, у меня они тоже есть.       Парень склонил и поднял голову, признавая, что контраргумент принят.       — А почему ты не в больнице, а здесь?       — Заблудился, — честно сказал Уту и выкинул обёртку в утилизатор — к этому его с боем приучила Гвин. — Так бывает.       — Заблудился? С интерфейсом?       — Я пока не умею им пользоваться, — объяснил Уту. — Наверное, это из-за того, что у меня область применения крайне не вариативна. Точнее, — он покрутил в воздухе кистью, — обозначена одной-единственной позицией. Звучит не очень, да?       — Так ты что же, инвалид без синхрона? — разочарованно протянул парень. Его взгляд из заинтересованно-дружелюбного стал вдруг холодным, отстранённым — Уту опять стало дурно от ауры осознанной власти, но он мужественно выдержал это воздействие на разум.       Воля превыше эмоций.       — А это разве плохо? — вскинулся Уту. То, что он сейчас услышал, шло вразрез с тоннами пропаганды, которая изливалась на него отовсюду, как свет Солнца. Система любит каждую свою деталь. Без исключений. — Инвалиды тоже могут быть эффективными.       — Нет, не могут, — брезгливо сказал парень. — Госпиталь там. Как-нибудь доберёшься.       Уту словно огрели грязной тряпкой по лицу — сильно, с оттягом. Он ещё никогда не чувствовал себя настолько униженным и оплёванным — эмоции-протезы безукоризненно передали весь ассоциативный ряд. Ещё секунду назад парень был к нему расположен, угощал мороженым, шутил — и через какое-то мгновение поднялся и ушёл, не обернувшись. Уту был для него обёрткой от мороженого.       «Надо дать ему по ебалу, — вдруг сказал из бездны тот ненастоящий, не добитый до конца Уту, ощерился — кривой оскал невольно отразился на лице Уту настоящего. — Нехуй тут».       Захотелось догнать этого верхнего урода и сказать прямо в лицо, что у него есть синхронизация — абсолютная, которой ещё не случалось за всю историю эпохи Солнца, — но вместо этого Уту остался сидеть на лавке, машинально съел ещё одно мороженое — теперь у него был личный счёт.       В таком состоянии он был найден полицейским патрулём — господин Чейс сделал запрос в департамент, когда Уту не явился в положенное время, — и сдан из рук в руки врачу дежурной смены.       Нарушение внутреннего распорядка. Отчёт передан куратору, — жёстко сказала Агнодика. Уту молча дошёл до палаты в сопровождении синтетика и с силой захлопнул дверь перед улыбающимся искусственным лицом.       Выговор с занесением в информчип. Обеспечение постоянного контроля. Ограничение передвижения.       Уту не стал пререкаться с ИИ, рухнул лицом в кровать, не раздеваясь. Нет, спать он не хотел — хотел просто лежать без движения и постоянно возвращаться к мысли, что все здесь допустили ошибку и отказались её признавать, чтобы не запачкать своё совершенство. Уту не может направлять волю этого космического бога из триллиардов разумов и тысяч звёзд. Он всего лишь бракованная деталь, которая вызывает брезгливость.       Через тридцать две минуты ужин, — напомнила Агнодика.       — Я не хочу. Выключи свет.       Отчёт передан куратору.       — Да как тебе угодно. Выключи свет.       Однако глубокой ночью Уту понял, что проголодался, и попросил у ИИ разрешение на посещение столовой. Запрос был тут же переадресован и подан на рассмотрение дежурной смене — врачи согласились, что это нарушение правил некритично, и Агнодика разблокировала дверь. Уту подхватил Каси, засунул ноги в ботинки и поплёлся по пустынному коридору к лифту — как мотылёк на свет.       Куратор ждал его в столовой несмотря на позднее время. Сделав замечание по поводу его внешнего вида — Уту пришёл на ужин лохматый, в измятом комбезе, — господин Чейс разрешил ему сесть, сам ввёл в синтезатор настройки и поставил на стол тарелку с жидкой пищей, конечно же, сбалансированной и обогащённой полезными элементами.       Уту устроил собаку рядом с собой, потрепал по голове — Каси высунул язык, лизнул его пальцы, будто благодарил за ласку, — и зачерпнул ложкой суп, пробуя прежде чем предложить угощение псу. В классическую сборку синтетических животных входили специальные миниреакторы, альтернативным источником энергии служили пищевые отходы, но Уту не воспринимал собаку как управляемый ИИ металлический каркас и отказывался кормить её невкусной едой, потому что узнал, какая бывает — вкусная еда.       — Солёный, — капризно сказал Уту, отодвинул тарелку.       — Готовь сам, — невозмутимо предложил куратор. — Никто не обязан удовлетворять твои прихоти.       — Ну и буду, — надулся Уту. Он много раз наблюдал за дядей, когда без дела болтался дома, и не видел никаких сложностей в том, чтобы смешать и закинуть в воду синтезированные компоненты. — Пропуск в хозблок заверите?       — Серьёзно? — насмешливо уточнил Чейс.       Уту опустил голову и молча принялся хлебать суп — организм, пусть и модифицированный, настойчиво требовал пищи.       — На прогулке что-то произошло? — спросил господин Чейс. — Агнодика зафиксировала изменения в твоём эмоциональном фоне.       — Почему мне нельзя говорить про синхронизацию? Это плохо? — вздохнул Уту. Его слишком резко протащило от полюса к полюсу, от говорящего удобрения к направляющей детали, и он никак не мог прийти в равновесие, казалось, что и то, и другое — темы, которые неприлично обсуждать в цивилизованном обществе.       — Нет, это слишком хорошо, — ответил Чейс. — Потому не стоит вводить в искушение многих. Особенно сейчас, пока ты ещё сам не знаешь, что с собой делать.       — Какое искушение? — Уту вытащил изо рта ложку, дал облизать её собаке, потом облизал сам — за компанию. Куратор опять сделал выговор — Уту демонстративно облизал ложку ещё раз.       — Ты знаешь, как важна эффективность, — господин Чейс едва заметно усмехнулся — видимо, маленький бессмысленный бунт на этот раз его позабавил. — И пока ты доступен и не вознесён системой, абсолютная синхронизация будет вызывать однозначный и не всегда приятный для тебя интерес.       — А потом?       — А потом это перестанет иметь для тебя какое-либо значение.       — И вы…       — И меня это тоже привлекает. Если я ответил на твой вопрос, то ешь и не докучай мне.       — То есть, господин Чейс, я для вас порнографическая картинка? Не человек, а вещь? — Уту посмотрел на ложку, будто удивляясь её наличию в руке. — Получается, система — обман? Если к человеку относятся, как к вещи, это не равенство.       — Деталь, как и все мы, — поправил его куратор. — Ты для меня деталь, которая направит Волю Солнца по нужному пути.       Уту швырнул ложку, встал — со скрипом проехали по полу ножки табурета.       — Спасибо, я не голоден. Доброй ночи.       — Жду в коррекционном кабинете в девять утра по среднесолнечному. Некоторые твои взгляды нуждаются в исправлении, — сказал Чейс ему в спину.       — А давайте сейчас? — с вызовом предложил Уту, резко остановившись.       — Что — сейчас? — осведомился куратор.       — Башку мне настроите, чтобы всё было по стандарту, и я пойду спать. Зачем ждать?       — Похвально. Идём.       Уту уже привык, что его разум — заготовка голофильма для всех этих людей в белых комбезах, протянул руку, чтобы ИИ произвёл дезинфекцию, и зашагал в сторону коррекционного кабинета. Он нашёл бы его будучи слепым и глухим, нашёл бы, даже оказавшись в пустоте, где нет ни ориентира, ни сторон света — слишком часто он его посещал.       Куратор задержался, и Уту, сделав круг по кабинету, сел на кушетку — ближе к стене, это было его любимое место. Он уже начинал ненавидеть свою синхронизацию, которая так много значила для огромного и необъятного мира — он был главной деталью и объектом эффективных фантазий. Он был ценностью и мусором, на который полагалось смотреть снисходительно и с толикой презрения.       Несовершенная Воля Солнца.       Пахло антисептиком, в тусклом освещении зловеще блестел хромированный бок корректора — в воображении процедурный кабинет был похож на древние подземелья, заполненные пыточными устройствами. Уту таращился не моргая на отражение лампы в металле; оно отпечаталось на сетчатке белым дрожащим пятном.       — Солнце великое, да тут всё очень плохо, — Чейс появился бесшумно, подключил кабель, потому что Уту не реагировал на команды, и запустил корректор — на экране забились, заплясали разноцветные ломаные линии. — Сейчас исправим.       Короткий, обжигающе ледяной укол, будто провели по коже бритвой, и Уту стало всё равно, что думает о нём тот высокомерный, несомненно эффективный парень с безупречной генной картой, всё равно, что и как видит в нём господин Чейс.       За холодом пришла горячая волна, растёкшаяся, как кровь, прокатилась от головы до ног, приводя фрагментированные мысли в правильное состояние.       Почему он позволил себе хотя бы на краткий миг усомниться в любви системы к своей главной детали? Система желает ему только блага, и он будет нести её волю сквозь пространство, чтобы рассеять солнечным светом бесконечную тьму мироздания.       Уту знал, что это будет невыносимо прекрасно.       Остальное не имеет значения.       — Вот видишь, — отметил Чейс, завершая процедуру. — Тебе всё равно, даже если я буду представлять тебя в самом непристойном виде.       — А вы будете? — с живейшим любопытством спросил Уту, двумя пальцами подцепил кабель; было немного приятно и очень щекотно, когда штекер с тихим щелчком выскочил из нижнего разъёма. Теперь он чувствовал себя превосходно, не терзаясь лишними размышлениями, и ощущал потребность в любом, даже бестолковом эмоциональном питании — господин Чейс мог дать ему нужное.       — Нет. Дика, загрузка матричного шаблона по моему идентификационному номеру, — куратор взял второй провод, протёр его — он делал это долго, скрупулёзно, стоя у корректора с непроницаемым, закаменевшим лицом, потом словно очнулся: — Иди спать. Завтра у тебя калибровка.       Уту спрыгнул с кушетки, тщательно, как Чейс, обработал антисептиком руки, два разъёма, шею.       — Господин Чейс, как вы думаете, у меня большое будущее?       — Великое, — сказал куратор — и на этот раз в его голосе не было даже тени насмешки.       Уту покатал слово во рту, как крошечные леденцы, повторил вслух по слогам. Оно отдавало сладостью и запрещённым сомнением — великое будущее для грязи.       В новое столетие железный бог вползёт, прихрамывая на одну часть эффективности, ибо эта Воля Солнца бракована.       — Заверьте постоянный пропуск в хозблок, пожалуйста.       — Ты всё-таки не передумал?       — Нет, — сказал Уту, улыбнулся открыто, искренне. — Вы зря сомневаетесь во мне, господин Чейс. Сомнение — недопустимая уязвимость. Спокойной ночи. Ещё раз.       Врачи к его увлечению отнеслись благосклонно — если направляющая деталь хочет себя занять столь необычным способом, то пусть. К тому же, сказал наблюдающий Уту психиатр на очередной комиссии, неагрессивное хобби может привести к положительной динамике. Уту не интересовала динамика — он хотел доказать всем и в первую очередь себе, что эффективен во всём.       Ну и, если честно, ему просто понравился процесс.       Все жалкие два часа свободного времени Уту теперь находился в состоянии перманентной войны с органическими синтезаторами. Получить витаминизированную прессованную массу было делом одной минуты, а вот сообразить из раздельных компонентов действительно вкусную еду у него не получалось — прямо как взаимодействовать с интерфейсом.       Это граждане Империи жили с модификацией с раннего детства — интерфейс для них был частью тела, они пользовались им, даже не замечая. А вот Уту было тяжело, но он старался, задавал тренажёрам бесконечный цикл и учился, пока его не отключали принудительно.       — Да ну только что же видел! Блядь! — Уту забыл, сколько соли нужно добавить в суп для Каси, завис, перебирая в памяти все прочитанные им рецепты — почему-то в голове всплывала одна лишь мята, — и сеть немедленно вывела информацию на сопряжённый планшет. С точностью до миллиграмма. Он взял планшет, задержав дыхание, дотронулся пальцем до поверхности. Не показалось — у него действительно получилось! Нейроинтерфейс отреагировал на мозговой импульс мгновенно, Уту даже не заметил, как это вышло. На самом деле — ничего сложного.       — Ничего сложного, — повторил Уту, закрыл глаза, пытаясь связаться с Агнодикой напрямую. И это тоже удалось.       Изменение состояния зафиксировано и передано уполномоченной комиссии, — немедленно оповестил его ИИ.       С этого момента Уту был признан полноправным гражданином Империи Солнца, её бракованной направляющей деталью — статус подтверждала дополнительная запись в информчипе.       Теперь он понимал, что такое сто процентов синхронизации на самом деле, и забавлялся неограниченными возможностями. Когда куратор отвлёкся, Уту попросил Агнодику дать ему полный доступ ко всем структурам автономной сети. ИИ, у которого в инструкциях не был прописан подобный вариант, доступ разрешил. Семь секунд Уту был Агнодикой, искусственным интеллектом огромного медкомплекса — база данных была в его распоряжении, все процессы, все операции проходили через интерфейс. Семь секунд Уту ощущал себя всемогущим космическим богом — и десять дней провалялся в реанимации: мозг не смог усвоить весь объём полученной информации, а не предназначенный для таких перегрузок гражданский разъём попросту сгорел.       Впервые за четыреста лет Империя внесла в алгоритмы для ИИ госструктур новый пункт — полный доступ исключительно по двухуровневой идентификации, потому что семь ничтожных секунд остановили бесперебойную работу госпиталя на четыре часа. Для отлаженной, безукоризненно исполняющей назначенные функции системы это была масштабная катастрофа, на устранение которой был направлен ресурс двух секторов.       Уту об этом не знал. Он отсчитывал дни до выписки, запертый в палате без выхода в общую сеть, но едва ли это можно было счесть наказанием — скорее, система превентивно обезвредила направляющую деталь, чтобы она не навредила самой себе. Впрочем, Уту не страдал от вынужденной изоляции — главное, что у него не изъяли Каси.       Новый разъём заживал долго, хотя Уту больше не снимал пластырь и не трогал воспалённую, опухшую кожу вокруг выхода синхронизации. Даже когда сняли швы, в области шеи иногда неприятно, нудно тянуло, напоминая болью о мгновениях безграничной власти и десяти днях на аппаратах жизнеобеспечения — до сих пор Уту был напуган тем, что он сотворил.       Из госпиталя его должен был забрать Сэми. Дядя, будучи на объекте, в миллионах километров от Земли, не мог повидаться с ним лично и теперь всячески исправлял положение — Уту даже по его сообщениям чувствовал, насколько Сэми рад и преисполнен восхищения.       Ты же гордишься мной?..       — Ну что, ты доволен? — спросил его господин Чейс после итогового обследования. Сегодня Уту видел куратора в последний раз. Сэми уже ждал снаружи — несколько раз нетерпеливо пиликнул комм, и куратор попросил устройство отключить.       — Я счастлив, — сказал Уту с улыбкой, поднялся, когда Чейс закончил вносить дополнения в медкарту. У двери он замедлил шаг, прижал к себе Каси и повернулся, продолжая улыбаться.       — И, знаете, разочарован. Всего доброго, господин Чейс. Praise the Sun**.