Максимальная эффективность

«Последствия любого поступка содержатся в самом поступке». «1984» Джордж Оруэлл

      Этого странного, похожего на нахохлившегося сердитого воробья мальчишку Валериан заметил возле общественных информблоков и наверняка прошёл бы мимо, если бы не его глаза — безобразные чёрно-фиолетовые глаза, которых просто не могло быть у здорового полноценного человека. Почему-то эти жуткие глазищи зацепили Валериана, будто крючок рыбу, и он увязался следом. Конечно же, из обычного любопытства — не каждый день на Земле, в самом сердце науки и прогресса, удавалось встретить столь негодную, дефектную особь.       Мальчишка же не смотрел не то что на Валериана, он даже не интересовался, что происходит под ногами — шёл, таращился на окна верхних этажей, словно ему всё окружающее было в диковинку. Вид у него при этом был настолько забавный, что Валериан не удержался, подставил ему подножку, и смешной лохматый мальчишка, который на землю не смотрел, упал в его руки, как перезревшее яблоко с ветки. Валериан прижал к себе добычу, вдохнул запах антисептика, чем мальчишку перепугал — от него ещё никто не пытался сбежать с такой упёртой решимостью.       На контакт мальчишка пошёл не сразу, но когда Валериан предложил ему угощение, оттаял. Он и правда был смешной и очень странный — круглыми совиными глазами смотрел на автомат с мороженым, разговаривал жадно, торопливо, захлёбываясь словами, словно пытался получить от беседы с незнакомым человеком каких-то ощущений, и моментально отпрыгивал, если к нему приближались хотя бы на шаг.       Впрочем, Валериан тоже получал удовольствие, но не от разговора — от созерцания: у мальчишки были красивые длинные пальцы, покрытые свежими и поджившими царапинами кисти, выточенные будто бы искусным мастером, хотя в остальном он был далёк от совершенства — и его вид, и его поведение говорили, скорее, о том, что генная карта здесь один огромный изъян, который попытались исправить методами современной медицины и кибернетики и преуспели лишь на треть. Это легко было определить по дёрганым неуверенным движениям, по криво наложенной на разъёмы псевдокоже — только не познавший милости Солнца мог относиться к интерфейсу с подобной небрежностью.       Валериан предположил, что эту особь доставили на Землю с одной из недавно колонизированных планет, чтобы убрать спонтанные мутации, вызванные неблагоприятной для жизни средой (ошибка в расчётах? сбой адаптивной программы? повреждение защитных полей?), но мальчишка немедленно опроверг все догадки.       — Звучит не очень, да? — осведомился он, вопросом вышибая Валериана из раздумий, будто надеялся, что в этой уверенности его переубедят — напрасно.       Звучало действительно плохо: назначение, ограниченное одной позицией, подразумевало лишь то, что мальчишка — инвалид без синхронизации, сломанная, бесполезная деталь. Наверное, он попал в госпиталь по квоте — Империя предоставляла каждому гражданину равные возможности, но помочь единице без синхронизации было не в её силах.       Подобные отклонения редко, но встречались, несмотря на обязательные государственные программы по редактуре генома: устранить неполадки в детали и привести её к стандарту было проще на стадии лабораторного зачатия, потому естественный процесс деторождения в Империи признали затратным и неэффективным. Каждый гражданин подвергался стерилизации, а извлёченный генетический материал впоследствии помещался в хранилища до момента, когда подойдёт очередь на формирование эмбриона. Жёсткий репродуктивный контроль был необходимостью — неучтённые, дефектные, как этот мальчишка, особи могли пошатнуть тщательно настроенное взаимодействие внутри системы, к тому же выделяемая на нужды населения ресурсная база имела ограниченный запас.       По сути, это была ничтожная плата за возможность жить в свете великого Солнца — и она устраивала всех.       Валериан никогда не сталкивался с инвалидами и не знал, как нужно с ними обращаться — все люди из его окружения были безупречными и чрезвычайно продуктивными, потому первой его реакцией была брезгливость, и эту брезгливость он скрывать не стал.       Мальчишка всё-таки был жалок в своём отрицании установленных правил, так упрямо серьёзен в готовности биться за мнимую полезность и место кластера в системе, что его лишённый даже намёка на положительный итог да и в общем-то ненужный протест вызвал у Валериана исключительно раздражение — он даже не спросил, как его зовут — ни к чему, — а потраченные креды воспринял, будто покормил в биозоне собаку. Оставив бедолагу в сквере, куда сам же его и привёл, Валериан через второй пропускной пункт вывернул на проспект, постоял, раздумывая, и запросил такси-беспилотник до станции межконтинентальных перелётов — в принципе, так и так собирался навестить Воля.       По дороге он набрал его айди. Воль ответил не сразу — в южно-американском секторе сейчас была глубокая ночь.       — Спишь?       — Нет, изучаю материалы. — Воль прошёл мимо лежащего на столе комма — за ним хвостом тянулся провод.       — Я прилечу?       Воль вернулся, упёрся ладонями в столешницу, нависая над устройством. В экране крупным планом появилось его сосредоточенное, хмурое лицо — очевидно, он был озабочен важными делами, и визит любовника в список этих дел не входил.       — Прилетай, — наконец сказал Воль после затянувшейся паузы и оборвал связь.       На лайнер Валериан успел в самый последний момент — чёрный гравилёт с гербом на борту должен был подняться в воздух через пять минут, так что место ему досталось в хвосте, рядом с девочкой в цветастом комбинезончике и сопровождающим её синтетиком. Девочка на мгновение подняла голову, изучая нового соседа, и снова уткнулась в планшет. Валериан, прежде чем сесть, поправил её провод, который зацепился за подлокотник кресла — она даже не заметила любезности.       В салоне негромко играла музыка, строгая, тысячеголосая, монументальная, как сама Империя, на экранах заставкой блестел золотом орёл — всё по стандарту. Украдкой Валериан посмотрел на экран под маленькой ладошкой и беззвучно присвистнул. Вместо анимированных сказок или вирт-игр девочка изучала уровни связей в разъёмах синхронизации с комментариями и пояснениями ведущих имперских нейроинженеров.       «…на данный момент создание устойчивой искусственной синхронизации невыполнимо» — гласила открытая сноска.       — Но можно попробовать собрать модуль на базе пси-усилителя, — неожиданно обратилась девочка к Валериану, заметив, как он заглядывает в планшет. Валериан растерялся, но её нисколько не смутило вторжение в личное пространство. — И таким образом выйти на минимальный процент синхрона. У меня есть идея, как запрограммировать связи, но пока не хватает знаний.       — Маленькая госпожа — гений, — искренне похвалил её Валериан.       — Да, мне так же сказали на процедуре определения, — сообщила девочка, длинно, звонко выговаривая «р-р-р». Она не хвасталась, не требовала комплиментов — всего лишь констатировала факт. — Правда, у меня не такая чистая генокарта, как у вас, и минимальный набор модификаций.       — Не расстраивайтесь, эффективность вам обеспечат.       Малышка кивнула и с детской непосредственностью потянула Валериана за рукав куртки, чтобы он склонился ниже.       — А ещё я хочу глаза, ну такие, с увеличителем, как у хирургов, — произнесла она шёпотом, будто делилась самой сокровенной мечтой. — И если получится адаптировать вычислительный модуль направляющих деталей под стандартный синхрон, то и его тоже.       — У вас уже есть идея? — догадался Валериан.       — Ух, да! — обрадовалась девочка его сообразительности, перевела планшет в режим голографического моделирования. — Я выпросила ограниченный доступ к шаблонам сразу же, как мне вшили эсэр, и уже пробовала разные варианты сопряжения. Вот, глядите, — она загрузила схему, покрутила её пальчиками, демонстрируя уровневые переходы, и вдруг разочарованно фыркнула: — У-у, выходную мощность надо будет резать процентов на девяносто, не меньше.       — А если распределить нагрузку по всем блокам? — Валериан с молчаливого позволения хозяйки планшета добавил несколько формул. Он немного разбирался в нейроинженерии, как, собственно, и в любых других областях — потому что система наложила на него определённые обязательства.       — Об этом я не думала, — неохотно призналась девочка, разглядывая улучшенную схему. — Спасибо. Но резать всё равно придётся — процессоры погорят.       Они увлечённо общались всю дорогу. Валериан не заметил, как пролетело время, и забыл, что имеет дело с ребёнком. Айла, так представилась девочка, была рассудительной и серьёзной, удивляла умом и целеустремлённостью, но ей действительно недоставало опыта и знаний — некоторые её суждения всё же казались чересчур наивными. Например, она была убеждена, что ассимиляция ксенокультур пойдёт Империи только на пользу — и Валериан устал объяснять, почему это невозможно.       — Вам же будет назначена принудительная коррекция, — предупредил он, отчаявшись.       — Да, я знаю, — спокойно ответила Айла. — Об этом мне тоже говорили. О! — она нетерпеливо подпрыгнула в кресле, совсем как обычный, нормальный ребёнок. — Через две минуты посадка. Вы пойдёте со мной?       Валериан проводил Айлу до пропускных терминалов, помог ввести номер запроса и обменялся с ней личными айди — девочке настолько понравился новый знакомый, что она изъявила желание продолжить общение в сети. Валериан не имел ничего против — он тоже находил малышку весьма милой и полезной, в отличие от того инвалида из госпиталя.       — Я обязательно пришлю вам открытку на день Вознесения, — сказала Айла, церемонно поклонилась. — До свидания, господин Валериан.       Валериан попрощался с девочкой, проследил, чтобы она со своим синтетиком благополучно миновала системы сканирования, и у западного выхода в город вспомнил: он не говорил ей, что будет вознесён как направляющая деталь — Айла сделала такой вывод самостоятельно.       Запрос идентификационного кода, — прозвенел ИИ. Валериан проигнорировал искусственный голос — он размышлял. Чистая генокарта не всегда служила маркером направляющей детали, но Айла почему-то пребывала в полной уверенности, что Валериан именно та самая деталь.       На самом деле направляющей деталью он не был.       Поднесите информчип к датчику. Запрос идентификационного кода, — напомнил ИИ, а пожилой мужчина, занявший очередь следом за Валерианом, попросил поторопиться.       — Прошу прощения, отвлёкся, — Валериан пропустил старика, приложил запястье к автоматическому сканеру, дождался, пока будут считаны его биометрические данные.       Загрузка идентификационного кода. Ответ получен. Индекс F8. Неограниченные полномочия подтверждены. Ave Sol Invictus. Ожидаю распоряжений.       — Нужен грав. Траектория — восточный подсектор, третий жилой блок, номер ячейки тридцать-сто пятьдесят.       Господин Майер будет оповещён о вашем прибытии. Пройдите на посадочную площадку.       Валериан перешагнул широкую металлическую полосу, влитую в пол, хмыкнул — господина Майера он уже оповестил лично.       С Волем Валериан познакомился в опере, куда пришёл на живой концерт Ми-Леди, ярчайшей звезды этого столетия. В ожидании представления они разговорились, обсудили новый альбом певицы — Воль, как и Валериан, считал его изумительным.       — «Хвала Солнцу» войдёт в фонд культурного наследия, — заметил тогда Воль.       — Думаю, комиссия выберет «Иерихон», — в тон ему отозвался Валериан.       — Разбираетесь? — оживился Воль.       — Так, немного интересуюсь.       — В таком случае уделите мне немного времени после концерта, прошу вас. В этот раз госпожа Диана превзошла саму себя — не могу об этом не говорить.       Валериан согласился — как оказалось, их интересы совпадали не только в творчестве Ми-Леди, но и в других предпочтениях, так что в постели они оказались довольно скоро. Воль был старше, опытней, знал, как удовлетворить потребности и получить от процесса максимальное удовольствие. Их отношения, наверное, можно было назвать обоюдной симпатией — Воль восхищался юношей с безупречной генной картой, молодым, сильным, неутомимым, а Валериану нравились его зрелое совершенство и острый ум, и в обществе друг друга они чувствовали себя комфортно.       Интересно, Воль успел подготовиться к его визиту?       Конечно, к приезду Валериана Воль не готовился, даже не потрудился запустить уборочную систему — три маленьких робота блестели хромированными спинками в прихожей, в то время как в квартире царил полный бедлам.       — Это так ты меня ждёшь? — Валериан переступил через скрученные в клубок провода без оплётки, заглянул в гостиную — там было пусто.       — Я тебя не жду, — отозвался Воль из кухни. — Через пять часов мне полагается быть в департаменте, а эти суки из госпиталя не подтверждают актуальные обновления.       — Назначение? — спросил Валериан, пройдя на голос — на кухне творился похожий беспорядок, среди которого стоял, как памятник первой Цезари, Воль и лениво тыкал пальцем в синтезатор.       — Да, Вэл. Даль-разведка вошла в полный контакт с неизвестной ксеножизнью.       — И что там?       — Пока не знаю, доступ к материалам будет открыт по прибытии. Но, по крайней мере, ксеносы хотят диалога.       — Сомневаюсь, что вы скажете им что-то новое, — усмехнулся Валериан.       Воль взял из синтезатора стакан с тёплым переслащённым кофе — это была его причуда, которую Валериан не понимал, но против ничего не имел, — отпил.       — Не скажем, — подтвердил он. — Всё согласно протоколам.       Департамент ксеносвязей существовал словно бы по не изжившей себя до конца традиции — служил овечьей шкурой для единого в триллиардах разумов железного монстра. Все его сотрудники были как на подбор — восхитительное, выхолощенное лицо человечества, преисполненное гордыни и презрения ко всей галактике.       В Империи дипломатов называли вестниками мира, и за этими словами скрывался обратный, извращённый смысл. Предельно корректно и дружелюбно они передавали изъявление Воли Солнца инопланетным расам.       «Отчёт №175-64.b2. Допуск по идентификационному номеру господина С. Маре. Переговоры прошли успешно. Депортация населения в течение солнечных суток, каждая минута промедления влияет на эффективность. Эффективность превыше всего. Запрос ближайшей флотилии — требуется активация звёздного преобразователя. Планета непригодна для включения в общий каталог, инфраструктура устарела и не подлежит модернизации. Протокол ЕАI, версия очищения. Ретерраформирование. Ave Sol Invictus».       Воль как раз собирался ужинать, указал ему на синтезатор, Валериан изучил настройки и сказал, что не голоден — в этот раз любовник загрузил какое-то чересчур специфичное, похожее на инопланетное, меню.       — Сделай-ка лицо попроще, — попросил Воль. — Я же не предлагаю тебе каремских личинок.       — А ты пробовал?       — Пробовал, — ответил он, жуя синтезированный мясной брикет. — У одной общины был целый ритуал, основанный на их поедании.       — И как?       — Как яичный белок. Такой, знаешь, не пропечённый до конца — карем любят жидкие внутренности.       Валериан скривился. Он, как все прочие граждане Империи, был неприхотлив и не отличался крайней придирчивостью к условиям своего существования, однако упоминание инопланетных червей отчего-то показалось ему неприятной подробностью.       — А ты не мог отказаться? Или это нанесло бы им оскорбление?       — Мог. Мне плевать на все эти ксеноцеремонии.       — Тогда почему не отказался?       Воль развёл руками.       — Не захотел. Тем более у того колена был какой-то особый рецепт их приготовления. Но… знаешь, — Воль неожиданно помрачнел, — разделив с нами трапезу, карем решили, что мы теперь друзья и предложили купить невольников, двух несчастных с пропавшего исследовательского судна. Вэл, Солнце великое, ксеномрази вырвали у них разъёмы — даже не для изучения, просто посчитали это искажением божественного замысла!       Теперь Валериан ощутил настоящую дурноту, перехватил у Воля стакан с кофе, глотнул, не чувствуя ни сладости, ни синтетического привкуса. Было омерзительно даже мельком думать о подобной участи: лишиться разъёма синхронизации — самый чёрный кошмар любого винтика системы, конец всего, маленькая, ненастоящая, но смерть.       — Мы принесли им правосудие Солнца? — с надеждой спросил он. Воль долго молчал, глядя в тарелку, потом сказал с неуместной гордостью:       — Да, Вэл. Госпожа Тэй уничтожила все колена в пределах четырёхсот световых. Все. До единого.       — А те двое? Что с ними?       — Почти инвалиды, повреждён синхрон. Дрянь, а не жизнь. Постоянно сидят на коррекции, как пустотники, чтобы не свести счёты с жизнью — и комиссия не одобрит эвтаназию, потому что даже в дефектном статусе единицы очень ценны. Дрянь… — Воль от переизбытка эмоций стукнул кулаком по столу. — Дрянь, полная дрянь!       — Мы им уже ничем не поможем.       — Увы, — сказал Воль, поднялся, чтобы налить себе ещё кофе. — И потому я не скажу ксеносам ничего нового.       Валериан подошёл к любовнику со спины, обнял, сцепив руки на его животе, и уткнулся лицом в тёплое место между плечом и шеей — от открытых разъёмов едва ощутимо пахло металлом.       — Ты будешь мне писать?       — Нет, Вэл. Назначение получено, и я не хочу думать о тебе вместо работы. Ты отличный парень и нам с тобой было неплохо, но воля Солнца имеет высший приоритет, ты знаешь, — он высвободился из объятий, отстранил Валериана, одним движением проведя между ними черту — стал не человеком, но деталью.       Рано или поздно это всё равно бы произошло. Воль никогда не скрывал, что долг перед Солнцем всегда будет выше любых привязанностей, он гордился своим местом в системе и тем, что она из него сотворила — деталь, обёрнутую призрачным курчавым мехом, улыбку Империи, фальшивую в своих посулах. Валериан признавал его правоту и не пытался его переубедить или удержать, молча наблюдал, как Воль собирает необходимый минимум вещей, тоже пил приторный кофе — в синтезаторе не было других настроек, — и думал, что достаточно одного приказа для того, чтобы Воль остался. Но отдавать такие приказы имел право только Цезарь.       — Не огорчайся, для тебя это был важный опыт, — Воль взъерошил ему волосы — так в его исполнении выглядела поддержка, — Пусть ты ничего мне не говорил, но я вижу, что у тебя великое будущее. Ты ведь направляющая деталь, да?       — Нет, — Валериан сглотнул забивший горло твёрдый колючий комок. Хорошо, что ему не пришлось лгать — даже если их отношения подошли к концу, Воль обмана не заслужил. — Не угадал.       Воль не поверил — он всегда был очень наблюдательным, особенно когда дело касалось нюансов. Что-то ему показалось подозрительным в мимике, в интонациях, в неразличимых движениях, но он промолчал, спросил вместо этого:       — Ты когда домой?       — У меня ещё две недели свободных, — ответил Валериан. — Думал провести их с тобой.       — Видишь, как получилось. Жить есть где?       — Есть.       — Вот и славно, — пробормотал Воль. — Вот и замечательно.       Он отбыл в департамент сразу же, как в его медкарте были подтверждены все обновления: прошивка модулей памяти, замена интерфейса и искусственных сосудов на левой ноге. Это произошло ранним утром, пока Валериан был в душе. Любовник — теперь уже бывший, — оставил на столе дубликат чип-ключа и отправил сообщение на комм: «Ключ выбросишь». Всё. Ни долгих прощаний, ни напутствий, ни сожалений — им было неплохо вместе, но… Но.       Отоспавшись днём, Валериан позавтракал, выпил тёплый приторный кофе — загружать другие настройки он не стал, — запер квартиру и утилизировал дубликат, как и просил Воль. Здесь ему делать больше было нечего — это чужое жилище.       До станции он решил дойти пешком, не вызывая гравитакси — до вылета оставалось более пяти часов, — по пути свернул на набережную. Отсюда виднелась широкая, сдавленная гигантскими плавучими платформами до самого горизонта, полоса воды — заходящее солнце протянуло по океанской глади сверкающую, ослепительную дорожку, играло бликами на поверхности волн.       Валериан поставил локти на перила, сплёл пальцы в замок и долго стоял, наблюдая, как оранжевый, истекающий светом шар медленно тонет в Атлантическом океане. Он смотрел на великое Солнце, которое должно взойти над галактикой, сжигая всё своим пламенем, и ни о чём не думал.       Думал он потом — пока ждал прибытия межконтинентального лайнера. Думал о разном: о Воле и его долге перед Империей, о личинках и двух учёных, которых сломали примитивные ксеносы, решив, что их видение мира превыше воли Солнца. Думал и в полёте — о мальчишке с изуродованными глазами, таком же сломанном, цепляющимся за крупицы эффективности, и понял его отчаяние. Дрянь, как сказал Воль. Полная дрянь.       Ему стало неудобно и даже немного стыдно перед мальчиком-инвалидом. Из дома Валериан сделал запрос в госпиталь, и ему ответили, что конфиденциальная информация не может быть предоставлена частному лицу. Тогда он несколько раз ездил туда лично, чтобы извиниться, но мальчишку больше не встречал. В сети он тоже его не нашёл, хотя наружность сломанной детали была слишком приметной, чтобы затеряться.       Конечно, ни в какое сравнение мальчишка не шёл с красавцем Волем: бесцветная кожа, будто при создании ему забыли добавить красок, чёрные космические провалы глаз, однако Валериан всё чаще вытаскивал сохранённый в модуле памяти образ и въедливо его изучал, неожиданно для себя признавая, что человеческое существо не может быть таким до содрогания жутким и одновременно с этим таким привлекательным.       Так или иначе, мальчишка выбивался из одобренного Империей разнообразия типов. Он был болен, но Валериан не мог избавиться от мысли, что хотел бы увидеть его ещё раз — лохматого, с выпачканными в мороженом пальцами, хотя, казалось бы, детали, обозначенной в системе как F8, не должно быть никакого дела до несчастного инвалида.       Удивительно, но в эффективности они с мальчишкой оказались похожи — их область применения ограничивалась единственной позицией, оспаривать которую было не принято, а в его случае возражение выглядело бы тягчайшим преступлением, диверсией, однако Валериан не собирался возражать. Напротив, всё, что происходило с его жизнью, он считал правильным и никогда в этом не сомневался — это было запрещённое чувство.       Выбор за них сделали, и Валериан считал это проявлением высшего доверия. Разве что мальчишку поместили в заданные рамки по причине его неполноценности, а самого Валериана — по причине, абсолютно противоположной.       Стандартную процедуру определения он не проходил, его ценность была назначена ещё до рождения, и Валериан относился к этой чрезвычайно редкой для Империи практике равнодушно — не привык, что всё может быть как-то иначе.       Коротким импульсом в интерфейс комм уведомил его о входящем сообщении — писала Айла. Она прислала ему новые расчёты с учётом добавленных формул (и между делом показала нарисованную черепашку). Валериан, улыбнувшись кривому детскому рисунку, просмотрел схему и признал, что потенциал у идей Айлы есть — возможно, мальчишке из госпиталя когда-нибудь пришьют искусственный синхрон.       Вот только по-настоящему эффективным инвалид всё равно не будет, ему создадут видимость, иллюзию нужности — система сможет встроить в себя даже бракованную деталь, ибо так было заложено в её несокрушимый фундамент.       Валериану же до того, как он займёт своё место в огромном механизме, полагалась некоторая свобода и привилегия выбрать временную область применения по собственному желанию. Доверие Солнца он хотел оправдать в полной мере и своим решением собирался поделиться с отцом.       Отца Валериан не видел пять лет, ни у кого из них не было времени на личные встречи — отец всю свою жизнь посвящал работе, а Валериан учился, чтобы однажды стать образцовой деталью, как ему было определено.       Он не мог сказать, что соскучился, хотя никогда не считал его чужим человеком — отец всегда мог помочь, поддержать, направить. Матери, то есть той женщины, чей генетический материал был использован для его рождения, он не знал и не стремился к знакомству, но был уверен, что это достойная дочь Солнца.       А вот отцом Валериан восхищался и старался ему подражать, всегда держал в голове, что бы он сказал, как поступил. Это был самый совершенный человек, иногда казавшийся синтетиком, машиной, в которую были заложены строго ограниченные алгоритмы — те решения, которые он принимал, могли принадлежать искусственному разуму, не знающему сомнений и милосердия, но никак не живому существу.       — Как ты думаешь, отцу понравится мой выбор? — спросил Валериан у Ники, домашней нейросети — он иногда разговаривал с ней от скуки. — Или я всё-таки ошибся?       Обязательно понравится. Это большая честь — служить в космическом флоте, — сказал ИИ. — Я бы тоже хотела быть интегрированной в крейсер.       — У тебя другая задача.       Именно так. Ты хочешь чего-нибудь, Вэл?       — Когда подготовят катер?       Пять часов две минуты, — ответила Ники после секундной задержки — получала актуальную информацию из лунного космопорта.       — Тогда загрузи хроники возвышения.       Ты смотрел их вчера.       — Посмотрю ещё раз, — Валериан уселся на кровать, скрестив по-турецки ноги, осторожно снял с разъёма псевдокожу и подключил штекер. — Хочу убедиться.

***

      Когда человечество впервые вышло за пределы солнечной системы, Валериан ещё не родился, как не родился его отец, мать отца, прадед и прадед прадеда. Великий прорыв в истории Земли закончился великой трагедией — первый колониальный корабль «Андромеда», последняя надежда разрываемой войнами и катаклизмами планеты, отправился к системе Альфа Центавра, чтобы исчезнуть навсегда.       Тёмные времена, предшествующие эпохе возвышения Солнца, были названы Затмением — даже спустя тысячу лет тьма закрывала свет на гербе Империи как дань памяти, вечная скорбь по лучшим из людей, ушедшим в бесконечность космоса.       Общая беда помогла осознать, как мимолётна жизнь и как ничтожны люди пред ликом Вселенной — многие, оставив распри, искали утешения в религии и проклинали прогресс, пока к власти не пришла Джерико, первый центральный процессор системы.       «Душа — это обман, — сказала она. Валериан много раз смотрел эту древнюю запись, выучив, вызубрив каждое слово Цезари. — Посмотрите вокруг — мир не замысел творца, в которого вы отчаянно верите, а инструмент. Возьмите его и используйте по своей воле — никто не придёт нас спасать, если мы не сделаем этого сами».       По осколкам, по крупицам Цезари собирала систему, сделав религией науку. Нет бога, кроме познания, сказала она, значение имеет лишь эффективность; и её труды были вознаграждены сполна — все важнейшие открытия и прорывы были сделаны при её жизни.       Гипердвигатели, самую передовую разработку того времени, признали опасными, червоточины — нестабильными, и земная наука, опасаясь повторения катастрофы, сделала резкий разворот в сторону теории квантовой запутанности. Это стало чудом, которое система превратила в первую ступень к своему величию, и когда человечество вновь полетело к далёким звёздам, оно уже не было неэффективной биомассой, вознёсшей своё «я» над общей целью. Оно стало единым организмом, воплощением бога из металла — так было положено начало возвышению Солнца.       Звёздная экспансия молодой империи была стремительной и беспощадной, как взрыв сверхновой. Все пригодные для жизни планеты, обнаруженные корпусом дальней разведки, были заселены буквально за несколько лет. На Землю, бывшую когда-то колыбелью человечества, а теперь ставшую планетой-мегаполисом, стекались все ресурсы, и система распределяла их, следуя раз и навсегда установленному правилу — по потребностям. Нужды колоний ставились выше нужд метрополии, всё для того, чтобы в монолите железного бога не было уязвимого места, слабого звена.       Космический флот стал для Империи Солнца всем — щитом и мечом, плотью и кровью, тяжёлые боевые корабли стягивали огромное тело, словно древние медицинские скобы, не давая проникнуть в него чужакам, которые набросились на человечество, как стая хищников, почуявших кровь.       Чужаки не могли знать, что своими руками создадут чудовище, которое их сожрёт.       Катер будет готов через час и тридцать пять минут, — напомнил домашний ИИ, останавливая запись. Валериан помассировал затёкшую ногу — он достаточно долго сидел без движения. — Вылет из пятого ангара. Отец прислал тебе новое сообщение. Воспроизвести?       — Нет, просмотрю позже.       Он схватил куртку, быстро обулся, деактивировал все устройства, переводя ИИ в отложенный спящий режим.       Хорошо. Счастливого пути, Вэл.       — До встречи, Ники.       В космопорт Валериан прибыл вовремя, несмотря на задержку у пропускного пункта — воспитатели-синтетики вели на экскурсию стайку малышей без эсэров. Дети проходили проверку по одному, с любопытством разглядывали других пассажиров, изучали, щупали технические устройства, замедляя процесс, но никто не возмущался — люди терпеливо ждали, пока синтетики проведут своих питомцев через сканер.       Гражданский межпланетный катер проекта «Наяда» уже ждал его в ангаре — Валериан поблагодарил проводивших настройку техников, разблокировал двери и несколько минут просто сидел в кресле пилота, собираясь с мыслями. Через два часа он увидит отца, сможет с ним поговорить, поделиться, спросить совета, похвалиться достижениями, и от предвкушения скорой встречи было волнительно — как всегда.       Активировать автопилот? — прошелестел ИИ. Валериан отрицательно качнул головой.       — Синхронизируй. Координаты — станция сто пятнадцать-два. Доступ по индексу F8.       Коридор свободен. Запуск двигателей. Реактор работает стабильно.       — Поехали.       «Наяда» стремительно вылетела из ангара, мелькнула крохотной точкой на фоне лайнеров дальнего следования и огромных грузовых барж, сделала крутой разворот и легла на курс. До станции было два часа хода; уже через сорок минут Валериан передал управление ИИ — его утомила однообразная пустая чернота с редкими проблесками звёзд, — и задремал в удобном кресле.       При входе в зону поражения защитных орудий станции у него повторно запросили подтверждение личности. Валериан отправил индекс — F8 как приговор и F8 как огромная честь, — безукоризненно посадил «Наяду» на крепления погрузчика и из шлюзовой камеры попал непосредственно в среду обитания.       Загрузка медкарты, дезинфекция, комплекс прививок в тамбуре были обязательными процедурами на каждом изолированном космическом объекте. На станции сто пятнадцать-два эти правила соблюдались с особым тщанием — «Наяду» пропустили в четвёртый, конечный тамбур только после полной стерилизации.       Валериан ступил с подножки катера на гулкий настил посадочной палубы и огляделся. Внезапно его охватило необъяснимое раздражение — тут ничего не изменилось за прошедшее время, будто станция пребывала в стазисе до его прибытия. Хромированные укреплённые переборки были привычно невыразительными, маркировки на гермодверях — яркими, и госпожа Фрейе, прима-сенатрикс великой Империи, снова встретила его скупым кивком. Валериан подошёл к аквиле, обогнув валькирию. Он рассчитывал найти едва заметную царапину на стене, и ничуть не удивился, обнаружив её на прежнем месте. Станция сто пятнадцать-два внешне оставалась неизменна, как полагалось по ГОСТам.       Госпожа Фрейе скупо взмахнула рукой, призывая следовать за собой. Она шла впереди безмолвным бронированным призраком, ей нечего было говорить Валериану, так же, как и Валериану нечего было говорить ей — они друг для друга имели статус шестерёнок без права голоса, шестерёнок, дающих жизнь железному богу.       Всё во славу Солнца и во имя человечества. Каждый будет жить в мире и справедливости. По сравнению с этим жизнь и свобода направляющих деталей, обязанных принести людям мир и справедливость — ничто.       Прах.       Валькирия проводила его до дверей центра управления, посторонилась, освобождая подход к сканеру — Валериан протянул руку и нерешительно задержал её на весу.       — Тебя что-то беспокоит? — раздался за спиной бесстрастный, скрипучий из-за динамиков голос. Валериан обернулся, с удивлением посмотрел на валькирию — госпожа Фрейе разговаривала так редко, что он привык считать её скорее предметом, приложением к станции.       — Нет, всё в порядке.       Валькирия глухо ударила кулаком по броне, отступила — всё, что ей было нужно, она услышала, — и Валериан, позволив запорному механизму считать информчип, вошёл к отцу.       Центр управления был разделён на три части — две из них занимали архивы и вычислительные терминалы, на которые в режиме реального времени поступала информация со всей Империи, третья отдалённо напоминала жилой отсек с кроватью, обеденным столом и сетевым интегратором: всё до невозможности эффективно и в то же время скромно и неприхотливо.       Отец сидел в кресле у иллюминатора и рассматривал далёкую Землю. Это было завораживающее зрелище: половина голубого, в белёсых обрывках циклонов шара утонула во тьме — казалось, что исполинский космический червь, пролетая мимо, жадно выгрыз из неё кусок и тут же был распылён на атомы преобразователем.       Отец безмятежно любовался обманчиво хрупкой колыбелью человечества и параллельно продолжал работать, направляя волю Солнца.       — Я не отвлекаю? — спросил Валериан, остановившись у дверей.       — Нет, я бы тебя предупредил. Подойди, сын.       Валериан сделал шаг, и под ногой что-то хрустнуло. Он склонился и поднял раздавленную карту памяти, крохотную, меньше мизинца — на неё можно было записать всю историю человечества от первых поселений в долине Тигра и Евфрата до нынешнего времени тысячу и ещё двадцать четыре раза.       В каждую выделенную для архивов машину было встроено до двух сотен таких карт.       — Ничего страшного, она уже перезаписана и заменена. — Отец поднялся — плавная безукоризненность его движений завораживала и заставляла трепетать в преклонении. Он был не молод и не стар, словно застыл во времени вместе со станцией, такой же совершенный, как и пять лет назад — беловолосый, идеальный в каждой мелочи, существо без пороков и недостатков, созданное системой по образу и подобию первого процессора.       Валериан надеялся, что когда-нибудь станет подобным ему не только внешне — отец олицетворял собой истинное величие и безраздельную власть великого Солнца над реальностью.       — Рад тебя видеть, сын.       Он был чем-то очень доволен — заключил Валериана в объятия и держал ровно четыре секунды. Обычно такое проявление чувств было ему несвойственно, но отец не дал времени осознать этот факт, крепко схватил за плечи — Валериан смотрел в его золотые глаза и видел себя в будущем, так же, как отец видел в нём себя в прошлом.       — Рассказывай, как твои дела?       Вопрос был формальностью. Сеть тотального, жёсткого контроля опутывала общество от метрополии до аванпостов в далёком космосе. Всё записывалось в логи нейроинтерфейсов, загружалось в отдельный сегмент сети, где проходило анализ и обработку, чтобы потом система скорректировала, привела в норму любое отклонение. Отец знал всё, что происходило с Валерианом, но подобным образом старался поддерживать эмоциональную связь.       — Решил, что космофлот интереснее исследований.       Отец улыбнулся сдержанно, скупо.       — Хорошо. Ты меня не разочаровал.       — Ты знал, что я выберу?       — Безусловно, — отец едва заметно кивнул. — Ведь мне пришлось скорректировать область твоих желаний — на флоте ты будешь максимально полезен.       — То есть и для меня выбор — всё равно формальность? — спросил Валериан. Возмущён он не был — лишь слегка удивлён.       — Именно так, сын. Ты должен быть эффективным даже в мелочах.       Отец предложил ему присесть, разлил по бокалам вино. Валериан пригубил — обычное вино из продовольственного списка, доступное на любой планете Империи. Стремление к излишествам отец считал пагубной и непродуктивной страстью, потому на его столе всегда были самые простые еда и питьё — гражданский продовольственный паёк или питательная синтетика, которую он макал в соль и ел, как самый изысканный деликатес. Валериан всегда спрашивал у него о причинах сознательного отказа от всех благ и всегда получал один и тот же ответ.       Империя Солнца не одобряла роскошь во всех её проявлениях — даже у Цезаря из личного имущества имелись лишь апартаменты на планетах-столицах и катер, сконструированный по особому шаблону, всё остальное принадлежало системе. Впрочем, стремление к минимальному удобству Империя не ограничивала, контролируя только превышение установленных норм, и это было скорее профилактикой, чем реальным контролем.       — Человеку достаточно удовлетворять основные потребности. — Отец покатал в пальцах кусок синтетики — в однородной массе поблёскивали кристаллы соли. — Переизбыток ведёт к деградации, сын. Если думать о тушёных лапках микади, то можно забыть об истинной цели.       — Я не забывал, — возразил Валериан.       — Правда? — удивился отец, обошёл кругом его кресло, встав за спиной. Валериан ощутил, как давит, уничтожает его своим проявлением власть Солнца, напрягся — а ведь это были всего лишь эманации, отголоски. — Тогда ответь мне, кто дал тебе право назначать людям их эффективность, пока ты не вознесён? Объясняй. Кто сказал тебе, что ты выше всех?       Это он припомнил мальчишку из госпиталя — решил, что узнает об инциденте непосредственно от сына, но Валериан говорить об этом не хотел.       — Нужно быть сдержанным, сын, — сказал отец, не дождавшись ответа. — И поступать как должно. Все равны перед Солнцем — и ты, и та милая девочка. Айла, верно? Или ты скажешь мне, что она тоже недостойна?       — Нет. Я был неправ. Прости.       — Тогда в чём дело? — спросил отец, успокоившись. Обычно он редко показывал эмоции — воистину синтетик, не ведающий милосердия и страха. — Мне интересна причина.       — Инвалидность вызвала у меня отторжение, — Валериан склонил голову в покаянии. — Я не справился.       — Но свою ошибку, пусть и с помощью господина Майера, ты осознал. Это хорошо.       — Так это ты подсказал Волю идею? — Валериан хотел встать на ноги, рванулся вперёд, но отец удержал его в кресле — легко, одной ладонью.       — Нет, сын. Это всего лишь совпадение.       — В таком случае я могу воспользоваться твоим терминалом?       — Для чего тебе? — спросил отец. Он изучал его, вытаскивая из головы всякую, даже не до конца сформировавшуюся мысль — даже того больного мальчишку извлёк на свет, рассмотрел со всех сторон, свёл брови к переносице, словно не одобрял неэффективное влечение. — Хочешь извиниться?       Лгать отцу Валериан не мог — и потому, что ложь была недостойным деянием, и потому, что отец знал ответ прежде, чем он прозвучит.       — Для начала хочу с ним поговорить. А потом…       — Нет, — зло сказал отец. Отсёк, отрезал его желания, как гниющее, разлагающееся мясо. — Не можешь.       — Почему?       — Тебе это не нужно.       — Почему?       — Я сказал — не нужно, — повторил отец. — У каждого поступка есть последствия. Ты поступил дурно и нарушил равновесие. Это недопустимо.       — Но…       — Да, я уже слышал, — он поднял раскрытую ладонь, призывая Валериана к молчанию, — ты осознал и раскаялся. Этого достаточно, не нужно усугублять.       — Но он всё равно бесполезен! — рыкнул Валериан, забывшись. — Почти что вещь! Какая разница?       — Замолчи, — сказал отец. Сказал обыденно, небрежно, но такая страшная, осязаемая волна власти вырвалась на свободу, раскалывая материальный мир, что Валериан отступил, не в силах противостоять его воле. — Всем деталям назначена ценность, и ты должен уважать любое проявление эффективности. Надеюсь, ты усвоил эту простую истину, сын?       Воля Солнца — абсолютна.       — Да, мой Цезарь, — ответил Валериан, прижал к груди кулак — как полагалось при императоре.       — У каждого поступка есть последствия. Помни об этом, когда Вселенная будет меняться, подчиняясь твоим приказам, и будь готов нести ответственность, ибо ты и есть — система, — отец отвернулся, сцепил руки за спиной, наблюдая за мигающими звёздами — чёрный военный мундир слился с бездной за бронестеклом. — Иди, сын.       И прежде чем покинуть центр управления, Валериан записал в модуль памяти, как перед лицом отца несуществующий червь грыз невесомую, плывущую в пустоте Землю.