Максимальная эффективность

      Гвин возвращалась из экспедиций уставшая, но счастливая, привозила с собой запахи чужих планет и разогретых пайков, антисептика и металла, показывала образцы и записи, делилась новыми открытиями — Уту в душе ей завидовал (так сказала методичка). У ног Гвин расстилалась ковром вся Вселенная — она сама, своими руками, ткала узор, который останется в вечности. У Уту же не осталось ничего своего, даже эмоции — и те протезы.       Определиться так и не вышло. Жизнь на поверхности была… неплоха. Вместо засаленных тряпок чистая удобная постель, вместо наркоты — книги и вирт-игры, вместо набивших оскомину рож дружков-приятелей — приятные, вежливые красивые люди. И плату за это просили совсем малую — подчинение. Уту думал, что это, в принципе, не так сложно, если привыкнуть изначально, но мать решила иначе.       Уту её по-своему любил — когда-то. Сейчас он пытался вспомнить удалённые чувства и всегда получал одно и то же. Ошибка доступа. Он и про Карру спрашивал уже по привычке, и почему мать поверхности предпочла тьму нижних ярусов — тоже.       И Гвин, и Сэми отвечали, что не знают причины, Уту принимал их ответ — ложь была неприемлема. Уту разучился врать, но хорошо усвоил один момент. Лгать нельзя, а умолчать можно, это допустимое отклонение. Так что ему не врали, всего лишь не считали нужным объяснять — он и это принимал как должное.       После госпиталя сеансы коррекции и психотерапии продолжились по настоянию врачебной комиссии — прощальную выходку Уту запомнили и занесли в личное дело как потенциально деструктивную, так что он теперь самостоятельно ездил в поликлинику к доктору Ленну, как всегда, забирался с ногами на кушетку, пил мятный чай и ни на минуту не затыкался.       — Почему ты мне не ответил после определения? — спросил его доктор в одно из посещений. Уту стиснул до белизны в пальцах кружку.       — Я, в общем-то… Понимаете, я… мне… мне вот было… как же объяснить?       — Стыдно? — подсказал господин Ленн.       Уту уставился в потолок, размышляя, затем кивнул.       — Да, точно. Я тут вам заливал, каким стану полезным: градостроительство, инженерия… а синхрона-то нет. Никакого нет. Знаете, мне в тот момент хотелось умереть, и я бы точно умер, если бы не коррекция эта полная и Гвин.       — Из-за этого умирать? Уту, это ведь неэффективно.       — Вы так говорите, потому что сами этого не ощущали, — не согласился Уту. — Мало того что здесь, — он постучал себя по виску, — неполноценный, так ещё и без синхрона. Полная хрень.       Доктор, который разливал чай, замер и возмущённо поднял брови.       — Кто тебе такое сказал?       — Чёрт один. Сначала весь такой бла-бла, хочешь мороженого, а потом — фу, инвалид, эффективным всё равно не будешь. И уплыл. Из-за него меня с полицией разыскивали и выговор потом впаяли. И ведь с генной картой хорошей, как у Гвин, а на деле реально чёрт, — выдал Уту, ожидая поддержки.       Поддержку он, конечно, получил — с господином Ленном иначе не бывало.       — Ты его запомнил? Мы можем подать жалобу за оскорбление.       — Вот ещё, — скривился Уту. — Буду я запоминать всяких чертей. И если честно, мне совсем не хочется сейчас об этом говорить, давайте я лучше расскажу вам про символизм.       — Символизм? — заинтересовался господин Ленн, отставил в сторону чайник, ожидая продолжения.       — Могу даже показать, но это надо, чтобы вы со мной пошли — меня без сопровождающих на межконтиненталку не пустят, а Гвин занята.       Уту как приличный имперский гражданин не соврал, лишь самую малость слукавил: Гвиндолин действительно была занята, но он вполне мог попросить дядю. Просить дядю Уту не планировал, ему хотелось показать пирамиды именно господину Ленну — Уту очень нравилось общаться с доктором, изучать его эмоции и пытаться потом их воспроизвести. А главное, с господином Ленном он чувствовал себя уверенно, спокойно и ещё как-то непонятно — в методичке это было отображено схематически, — но определённо хорошо.       — Давайте хоть разок. У меня скоро начнётся учёба, — вывалил Уту свой главный козырь, видя, что доктор колеблется. — Там точно никуда не полетаешь.       — А ты уже выбрал назначение?       — Как же, — мрачно ответил Уту. — Без меня всё выбрали. Я вам потом как-нибудь расскажу, ладно?       — Договорились. Подождёшь, пока я закончу отчёт?       — Подожду, — улыбнулся Уту и через стол потянулся к чайнику. — Как раз допить успею. А спирта, кстати, у вас так и не появилось?       — Уту! — сердито воскликнул доктор.       — Но ведь попытаться-то стоило, да?       Новая запись в медицинской карте № 7654-941-F8-d. «Отклонений в поведении не выявлено. По просьбе пациента задействован реабилитационный протокол. Плановая коррекционная процедура не требуется. Д-р Ш. Ленн».       Вместе с доктором Уту летал к зиккуратам несколько раз, чтобы погреться в лучах солнца, искажённых защитным куполом — свободного, беззаботного времени осталось очень мало. Система уже тянула к нему тысячи рук, спеша встроить Уту в бесконечный процесс своей власти над миром, дать ему последний довод Империи, апогей человеческого гения, и заставить гасить звёзды волей Солнца. И она не спрашивала, хочет ли он для себя такой участи — всё было уже решено.       Деталь живая для детали мёртвой, человеческая единица, которую Империя Солнца считала одной из главных ценностей в своем необъятном чреве. Ей было плевать на его чувства, она не признавала в нём человека, перекраивая, отсекая и ломая всё то, что могло бы помешать Уту стать эффективным. Уту сопротивлялся, потому что подчиняться он не привык, но у системы было много способов заставить деталь соответствовать нужным параметрам.       Комплекс зданий военно-космической академии был построен с настоящей имперской эффективностью, хотя и уступал размерами госпиталю, своему же подконтрольному ведомству. Здесь в шаблонное проектирование добавились некоторые вольности, которым полагалось продемонстрировать величие Солнца: ограничители с высеченными из мрамора орлами по обеим сторонам лестницы, ведущей к КПП, портик с античными колоннами — словно вознёсшийся из праха храм бога войны, и герб, блистающий тусклым тяжёлым золотом — затмение никогда не воспроизводили голографически.       По периметру территории виднелся тусклый деактивированный контур силового поля — все враги Империи находились за её границами, а угрозы внутренней безопасности не существовало в природе — дисциплинированным гражданам было достаточно знака «вход запрещён», чтобы соблюдать дистанцию.       Уту предъявил документы, которые ему оформили в госпитале, и синтетик с выбитым на груди орлом в солнце проводил его в распределительный отсек. Будущие курсанты скапливались там как в отстойнике — их приводили группами по пять-семь человек. Смешались все — и космодесантники, и пилоты, и техперсонал. Гул стоял, будто работал десяток древних трансформаторов, офицеры перекрикивались через головы молодняка, молодняк бухтел между собой, и всё это было приправлено короткими сообщениями нейросети.       — Вторая группа — где?       — Вторая прошла регистрацию ещё вчера! Это третья, проверьте подключение, господин майор!       — Ах ты ж, Солнце!.. «Ариадна», код тридцать, запиши в порядке очереди на обновление драйверов!       Так точно. Запись на двадцать сорок три,— сказал ИИ.       — Четвёртая группа — к левому выходу!       Пятая группа — прибывает челнок из Глис-восемь. Время ожидания — три часа.       — По направлению из госпиталя ко мне, марш!       По направлению из госпиталя был один Уту. На него даже внимания не обратили, когда он протискивался через плотную стену тел — кого-то ткнул локтем, кому-то наступил на ногу и у правого входа налетел на своего офицера сопровождения.       — Кветзаль? — Уту кивнул. — Чип. — Он на автомате протянул руку запястьем вверх — офицер прижал сканер к побелевшему шраму. Раздался короткий писк. — За мной. — Уту набрал в грудь воздуха, открыл рот. — Все вопросы — регистрационной комиссии.       На лифте спустились примерно на два яруса вниз, Уту угадал это безошибочно. Под землёй и на поверхности была своя, особая атмосфера, которая ощущалась только в сравнительном анализе — всё-таки на первом глубинном Уту барахтался почти всю свою недолгую жизнь.       Академию Уту сразу посчитал тюрьмой — не «крысятником», но где-то около. В госпитале работали пусть и военные, но врачи, которые смотрели на Уту как на явленное Солнцем чудо и относились к нему соответственно; в академии ему дали понять: он лишь деталь, не более. А деталь обязана следовать установленным правилам без права на сомнения. Уту, обескураженный таким отношением, привыкший к собственной исключительности, попытался исполнить номер, который он всегда исполнял перед доктором Чейсом, и получил первое взыскание прямо на заседании комиссии — в космофлоте шутить не умели и не любили.       Пока другие курсанты проходили регистрацию, он сидел в одиночном блоке, где ИИ непрерывно и монотонно зачитывал устав — через восемь часов Уту выучил его наизусть без помощи интерфейса.       Теперь сходство с «крысятником» стало почти полным, разве что потом его выпнули не на зарешёченную платформу, отбывающую на первый глубинный, а снова на комиссию, где Уту выдали электронный список и поставили отметку в информчип — «зачислен».       В списке всё было уже распределено без его участия — номер жилой секции, учебная группа, порядок посещения первичной диагностики от хирурга до психиатра. Уту со своим списком растерянно встал посреди коридора — достаточно широкого, чтобы в нём без труда могли разойтись два грава, — и уставился на агитплакат с бравым штурмовиком, словно тот мог ему чем-то помочь. Штурмовик, закованный в чёрную броню монстр с алыми глазами, помочь ему не мог хотя бы потому, что был голограммой. Подсказку неожиданно дала нейросеть — порекомендовала воспользоваться интерфейсом. Уту так и поступил.       Внутренние помещения академии имели расхождения со стандартными гражданскими: герметичные, с наглухо заваренными стыками железных пластин, они имитировали отсеки космических кораблей, и пропаганды величия Солнца здесь было больше, чем даже в полицейском участке — бравый штурмовик был ерундой по сравнению с коллапсирующими звёздами, детьми, к которым тянулись когтистые лапы чужаков, валькирией, крылатым щитом закрывшей цветущую аграрную планету, и первой Цезари, в чьих ладонях истекало светом Солнце. Уту любил такие агитки вне зависимости от содержания, они вызывали ещё одно странное чувство, которое было прописано в методичке без ограничения доступа — гордость.       В коридоре возле блока диагностики царило оживление. Парни и девушки, которым повезло с синхронизацией, были красивые, без единого изъяна — такими их и задумывали. Они, ожидая своей очереди, знакомились друг с другом, хвастались процентами, улыбались, Уту среди них выглядел инородным элементом, грязью, попавшей в открытую рану, но его это не слишком заботило — он пёр по списку, в котором первым пунктом значилось посещение хирургического отсека.       Но даже эти красивые люди не могли сравниться с истинной жемчужиной рода человеческого — все бросали украдкой восхищённые взгляды на беловолосого парня, который среди всех выделялся слишком ярко (и ведь ему откровенно льстило чужое обожание); Уту тоже замедлил шаг, но только потому, что это безупречное создание напомнило о собственном уродстве и не о самом приятном в его жизни знакомстве.       Самом отвратительном, если говорить прямо.       Парень безучастно стоял у стены, скрестив руки на груди, и на всех смотрел скучающе-насмешливо, словно ленивый раскормленный кот на резвящихся мышат, и так же по-кошачьи щурил золотистые глаза.       — Ого, какая обезьяна, — Уту, увлёкшись, сначала не понял, что парень обращается к нему, завертел головой — уж очень ему захотелось увидеть настоящую живую обезьянку. — Ты как вообще сюда попал?       Парень отлип от стены, приблизился к Уту и уверенно взял его за подбородок двумя пальцами, придирчиво рассматривая со всех сторон. Последнюю коррекцию матрицы Уту проводили не так давно, потому он не вспылил, как обычно случалось, и лишь хлопал глазами, не понимая, что нужно этому безупречному человеку.       — Извините, через тринадцать минут мне положено быть в хирургическом отделении, — вежливо сказал Уту, отступил на шаг — прикосновения к своему лицу он воспринимал адекватно только в случае медицинских манипуляций, а беловолосый парень трогал его потому, что так хотел.       — Да тебе надо быть в утилизаторе, чудовище.       — Ещё раз извините, мы обсудим это позднее, — торопливо пробормотал Уту — он уже на самом деле опаздывал, — и со всех ног рванул в хирургию по навигации интерфейса. Из-за парня он задержался на двадцать четыре секунды, что было поводом для выговора с занесением в личное дело, но врачи по неизвестной причине не стали сообщать об инциденте.       Их, не считая синтетика-медбрата в таком же белом комбезе, в хирургическом блоке было двое: молодой, только-только окончивший академию, но свою, учебно-лечебную — гордость и энтузиазм из него так и пёрли, как герметик из стыка, и пожилой (этому уже было немного скучно), с роскошными седыми усищами, прямо как у первого адмирала господина Серафимовича.       Уту с порога указали на кушетку — садись, жди, не отвлекай, — и загрузили его медкарту. Пока хирурги обсуждали возможные модификации, Уту старательно соскребал свежую корку с длинной царапины на руке и слизывал выступающие красные капли — кровь была солоноватой, с горьким привкусом антисептика. Или ему так только казалось, потому что антисептиком в хирургическом блоке пропиталось всё.       Вдруг молодой ахнул. Уту заинтересованно вскинул башку — посмотреть, что же врача так удивило, но медблок не изменился. Такой же светлый, стерильный, зловещий — здесь было место только резакам для извлечения временных разъёмов, органической сварке и терминалу диагностики.       — А вы номер не видели, что ли? Эф-восемь, серьёзно? Это ж направляющая! И что значит — «д»? Дополнительно? Нет? Ладно, разберёмся. Можно теперь я диагностику проведу? — Второй врач махнул рукой — валяй, — и молодой засуетился. — Вычислительный ему сейчас ставить? Или как Крамеру — потом, на третьем цикле?       — Сейчас. Всегда обращай внимание на дополнительные пункты — здесь полные сто, пусть лучше с модулем развлекается, чем с ИИ, — пробасил усач и, посмеиваясь, обратился к Уту: — В госпитале по полной оттянулся, дружище?       Уту пожал плечами. В объяснениях, что это была всего лишь попытка определить границы своих возможностей, он не видел смысла.       — Так без СТЗ нельзя, они в паре идут, — усомнился молодой хирург.       — Так запускай сканирование, результаты перешлёшь в госпиталь.       — Опять туда? — перебил их Уту. — А сами не можете мне эсэр этот воткнуть и всё?       Врачи, в отличие от комиссии и преподавательского состава, обращались с ним несколько мягче. Им было любопытно разговаривать с направляющей деталью в неформальной обстановке, так что на столь вопиющую бестактность никто не оскорбился.       — Ну извини, такие операции вне нашей компетенции, — добродушно сказал усач. — Я, если честно, вообще не представляю, что с тобой делать.       — У меня в запястье что-то коротит, — Уту закатал рукав куртки и протянул врачу руку с кровоточащей царапиной. — Глянете?       — До госпиталя не дотянешь, совсем плохо? — пожилой ощупал руку, попросил несколько раз сжать пальцы в кулак. — Я бы в твои модификации лезть не хотел, нам всем тут головы снимут, если что испортим.       — Раньше же не заморачивались.       — А теперь твоя медкарта на личном контроле самого Цезаря, понял? Сто процентов — это не шутка.       — Просто сдохнуть! — искренне сказал Уту. — Это ж целый император, у него вот это всё, — он неопределённо обвёл свободной рукой медблок. — Можно подумать, ему до меня есть дело.       — Как видишь, есть. Так ты до госпиталя доживёшь?       — Да доживу, ладно, — послушно согласился Уту и пробормотал вполголоса: — Цезарь, бляха… Заняться ему, что ли, нечем?       Император особого интереса не вызывал никогда, Уту хватало своих мелких, незначительных в масштабах целой Империи проблем. Он и не знал, как Цезарь выглядит — всё представлял себе какую-нибудь пылающую фигуру в два человеческих роста, потому что владыка Солнца не мог быть обычным человеком, даже таким безупречным, как тот парень из коридора или угощавший его мороженым чёрт.       — Так что значит «д»? — полушёпотом спросил молодой хирург, пока его напарник передавал результаты диагностики в госпиталь. Он с того самого момента, как увидел обозначение, от Уту не отходил, всё его трогал, щупал под предлогом обследования, и Уту это навязчивое проявление внимания раздражало.       — Дефект, — объяснил Уту достаточно любезно, хотя на языке вертелось ёмкое определение родом с первого глубинного. — Усатый сказал же в карту смотреть — там всё написано. И перестаньте трогать меня больше необходимого, пожалуйста. Мне это не нравится.       — Извините, — врач смутился и поспешно убрал руки за спину. — Но сто процентов… Вы понимаете.       — Безусловно, — рассудительно ответил Уту. — Конечно же. Всё хорошо.       О да, теперь он понимал, о чём предупреждал его доктор Чейс. Как выяснилось, бывший куратор запретил говорить о синхронизации не со зла, а во благо. Люди на поверхности были настолько одержимы эффективностью, что абсолютная синхронизация вызывала ненужный и неприятный интерес, словно Уту и в самом деле был порнографической картинкой.       Хвала Солнцу, что господин Ленн не знал об этой дряни. Его внимание именно к направляющей детали сделало бы Уту очень больно даже с протезами. Вот только почему — Уту и сам не понимал.       — Отвяжись от парня и подойди-ка сюда, — позвал пожилой. Он выдержку имел достаточную, чтобы не лезть к беззащитной в такой ситуации Воле Солнца. — Почему направление не оформил? Где освидетельствование контура? Сегменты вообще не сканировал, на основе чего чертежи будут делать? Мне писать докладную о несоответствии назначения?       — Не надо, сейчас всё сделаю! Успеем!       Первый учебный цикл начинался через месяц, и за это время нужно было собрать разъём по индивидуальным чертежам с учётом всех особенностей, вживить его, подключить и настроить. Уту, конечно, предпочёл бы провести свободное время с Гвин, Сэми или господином Ленном, но его снова упекли в госпиталь прямо из академии — возражения не принимались.       Доктора Чейса Уту встретил бы как самого лучшего своего друга, но в базах данных он значился как направляющая деталь с маркировкой «F8-d» и куратор ему больше не полагался. Ему, в принципе, вообще ничего уже не полагалось, кроме обмундирования, упаковки таблеток и пособия, которое Империя ежемесячно переводила на личный счёт — комм и тот купила Гвин, у которой выплаты были гораздо выше.       С третьим разъёмом ожидаемо возникли сложности. Над его установкой работал целый штат спецов — хирурги, нейроинженеры, кодировщики, но связи между уровнями пришлось переделывать много раз, поскольку всё должно быть максимально эффективно, а эффективность и нестандарт всегда стояли на разных полюсах. Измучились все — была ли тому виной стыдливая маркировка «д» или нестандартные сто процентов, никто сказать не мог, всё-таки абсолютный синхрон случился во власти Солнца впервые.       В академию Уту вернули почти готового как раз к началу учебного года. Почти — потому, что за отведённые сроки разъём не зажил. Воспалённые раны постоянно кровоточили, когда Уту снимал пластырь для обработки швов, и сам разъём ощущался слишком тяжёлым, опасным и непокорным, а вместе с вычислительным модулем иной раз пугал. Но снисхождения для Уту не делали. Напротив, требовали как со всех в академии сразу: побудка в шесть утра по среднесолнечному, три минуты на сборы, безвкусный завтрак, симуляторы, теория, практика, симуляторы, тренировки, плановая коррекция раз в две недели для всего потока и каждые четыре дня исключительно для Уту, но он не жаловался — жаловаться здесь было некому.       Для него разработали спецпрограмму — Уту временами казалось, что он никогда не сможет её освоить. Каждый вечер он падал на койку и засыпал, не успевая укрыться. Не привыкшее к интенсивным физическим нагрузкам тело ощущалось деревянной чушкой, в которую зачем-то встроили нервные окончания, голова разрывалась от чудовищного объёма загружаемой информации, и всё-таки оно было к лучшему — Уту больше не думал ни о Карре, ни о модификациях, ни о своей психической и телесной неполноценности на фоне всех этих совершенных людей, зато чаще, чем нужно, вспоминал доктора Ленна, и это тщательно вычищали на процедурах. Чтобы не отвлекало от главного.       В академии из него вытачивали деталь в соответствии с его эффективностью — максимальной. Сто процентов синхронизации были не привилегией — обязанностью, и забывать об этом Уту не позволяли.       «Подчинение — безусловный рефлекс», — в академии это было девизом, непреложной истиной и шестым постулатом великой Империи. — «Не умея подчиняться, ты не можешь изъявлять волю Солнца».       Каждому курсанту это казалось естественным, Уту полагал это дикостью, за что и получал коррекцию личностной матрицы каждые четыре дня — мысли о свободе воли в Империи приравнивались к ереси.       Свою первую в жизни направляющую деталь Уту встретил как раз в академии — госпожа Тарика Тэй, ректор академии, в прошлом адмирал-два Империи Солнца, вызвала его к себе ровно через полтора месяца после начала занятий. Уту на всякий случай приготовился к наказанию — предупреждений за это время он наловил изрядно. За опоздания, за разборки с десантурой, за игру в напёрстки с хирургами (там выговор с занесением в личное дело получили все трое), за несанкционированное подключение к автономной сети «Ариадна» (вот это было уже несправедливо — Уту всего лишь хотел с ней поболтать) и за Шелла, того самого парня с янтарными глазами (за него предупреждения приходили стабильно, но Уту не собирался тормозить).       Госпожа Тэй оказалась высокой женщиной с туго зачёсанными назад светлыми волосами и синими глазами, совсем как у Карры. Тарика была гораздо старше Гвин, но выглядела великолепно — если кто-то и был Волей Солнца, так это она, не возникало даже сомнений в её настоящей принадлежности. Уту же существовал на другом полюсе.       В кабинете Тарики оказалась невероятная редкость — окно, наполовину закрытое бронещитом. Уту пригляделся и сообразил, что это всего лишь голограмма. Привилегий не полагалось даже госпоже ректору — для системы они все были одинаковы, адмирал и полицейский с четвёртого глубинного, губернатор имперского сектора и девушки-операторы строительных дронов. Все они были лишь винтиками, обеспечивающими бесперебойную работу железного бога.       Как обращаться с направляющей деталью, Уту не знал, этому его не учили, а Тарика не собиралась давать подсказок, посмотрела как на пустое место, пролистала личное дело — брезгливо, мизинцем.       — Значит, у тебя всё уже установлено. Прекрасно.       — Вроде бы… — неуверенно сказал Уту, однако госпожа Тэй его не спрашивала — размышляла вслух.       — Молчать. Говорить, когда я разрешу, — процедила Тарика, не поднимая от планшета глаз. — Посмотрим, стоишь ли ты тех усилий, которые Империя на тебя тратит. Завтра я жду тебя на этом же месте. Ровно в восемь. Как понял, курсант?       Уту промолчал и тупо вылупился на неё. Тарика усмехнулась:       — Прекрасно. Говори, разрешаю.       — Вы что, не станете меня наказывать? - спросил Уту. Больше ему ничего в голову не пришло.       — Ну как же, — госпожа Тэй отбила пальцами по столешнице странный ритм. — Обязательно накажу. Понимаешь, — вдруг доверительно сказала Тарика — Уту невольно шарахнулся от резкой смены интонации, — мы все хотим, чтобы ты научился сдерживать свои порывы без коррекционных процедур, иначе когда-нибудь придётся сделать повторное глубокое вмешательство. Что при этом останется от тебя, неизвестно, однако выбора нам не положено — никто не будет терпеть подобные выходки вечно. Сто процентов — это чудо, но… В конце концов, Империя существует без чудес тысячу лет.       — Да, понимаю. И просуществует ещё столько же, - сказал Уту смиренно, но с таким смирением он только облизывал ложку вместе с Каси. Тарика замерла на мгновение, а потом скомандовала: — Свободен.       Уту отчеканил положенное по уставу «есть» и вылетел из кабинета госпожи ректора. В её угрозах он ни на секунду не усомнился — Тарика тоже не умела шутить.