Максимальная эффективность

      Индивидуальные занятия с госпожой Тэй проходили ежедневно. Уту выползал от неё измотанный, выжатый, мокрый, но Тарика не знала жалости. Для неё имела значение только эффективность. Эффективность — превыше боли, превыше любых чувств и страстей. Эффективность — смысл жизни направляющей детали.       Госпожа Тэй легко играла с вычислительным модулем, для неё определение вероятностных линий было таким же естественным, как дыхание — Уту работа с модификациями казалась бесчеловечной пыткой, но Тарика не собиралась делать его жизнь легче. Она ходила по кабинету, сцепив руки за спиной, бесстрастно наблюдала за жалкими попытками определить будущее и оставалась недовольна, даже если Уту делал какие-то успехи. Эти успехи ею считались за полные неудачи.       — Не то! Что ты вообще творишь? Сколько раз я тебе говорила — вычислительный модуль использует в работе принцип бритвы Оккама. Другими словами, ты должен учитывать все мелочи, но в результате получить определённый чистый итог. Дополнительные линии нужно прорабатывать детально, иначе получится слишком большой разброс, но при моделировании они лишний элемент! Пробуй ещё раз.       Уту пытался. У него не получалось, и Тарика совсем неэффективно злилась.       — Запомни, — продолжала она, — модуль — это вспомогательная функция. Принимать решения ты должен самостоятельно, даже если линии вероятности ведут к иному результату.        — Я не могу.       — Можешь. — Тарика обогнула стол, склонилась прямо к лицу Уту. — Обязан. Меня не волнует, как ты это сделаешь — твоя ценность определена. Соответствуй.       — Госпожа Тэй, мне тяжело, — признался Уту.       — Я знаю, Кветзаль. Если бы всё было так просто, всей нашей жизнью сейчас бы управлял предсказуемый искусственный интеллект. Поэтому старайся лучше.       Выбора не было — Уту старался, как умел, и потом буквально по стене полз в жилые блоки.       Двухместную комнатёнку он делил с Дилом, добродушным невозмутимым парнем — Уту никогда не слышал, чтобы Дил повышал голос или сквернословил. В отличие от остальных курсантов, сосед относился к нему вполне по-дружески, всегда занимал место в столовой рядом с собой, когда Уту задерживался у госпожи ректора, или приносил паёк прямо в постель, хотя уставом это было запрещено.       Над кроватью Дил прикрепил анимированный плакат с Ми-Леди — он каким-то образом умудрился протащить проектор с гражданки. Певица в глухом одеянии поднималась на сцену — оранжевый зловещий огонь пылал на жемчужных локонах, — стояла неподвижно, наверное, ожидая, пока стихнут аплодисменты, и раскидывала руки в стороны. Дил на этом моменте всегда восхищённо прижимал ладонь к сердцу — руки Ми-Леди были железными протезами без псевдокожи, и она этого не стеснялась.       В Империи были достойны уважения и преклонения только эффективность и её производная — идеальный результат. И Ми-Леди свою назначенную ценность оправдывала идеально, Уту никогда не слышал подобного чуда, от которого даже эмоции-протезы на мгновение становились будто настоящими.       Пение механических ангелов в раю, ангелов, возносящих хвалу Солнцу — звезде класса G2V. Таких звёзд во Вселенной, изученной и неизвестной, были миллионы.       Впрочем, суждения подобного толка считались ересью и обычно заканчивались коррекцией и беседой с господином политруком.       Иногда, после отбоя, Дил рассказывал, как это — жить на поверхности, знал, что Уту родом откуда-то с нижних: при первом знакомстве сразу же спросил про глаза и долго шарахался, но потом ничего, привык.       — Мне сразу назначили ценность, — шёпотом поведал Дил. Уту придержал подушку и повернулся лицом к приятелю, но потом уселся на кровати, скрестив ноги — так волнительно было слушать чужие истории, что он не мог лежать смирно. — В семь. Отец был счастлив — шестьдесят восемь процентов, дотянул до эсминца. Военный эсэр у меня с девяти, представляешь?       Уту с интерфейсом научился справляться не так давно, всего-то полтора года назад, и потому всей прелести обладания спецразъёмом с раннего детства не представлял, но на всякий случай кивнул.       — А у тебя, наверное, за восемьдесят? — предположил Дил. — Тарика носится с тобой, как с фазор-установкой. Но это странно, она даже Шелла так не облизывает, хотя у него максималка.       — Я не знаю, — сдавленно булькнул Уту. — Мне не сказали.       Спасибо доктору Чейсу — он придумал самую достоверную легенду, где баланс между солгать и не договорить соблюдался так же идеально, как и голосовые переходы Ми-Леди.       — Такое бывает, — согласился Дил, — когда повторное определение уже не нужно, но точного результата нет. У меня у бабушки так получилось.       Уту почему-то при этих словах вспомнил Магдалену, свою суровую бабку, которая забрала Карру, и у него бы язык не повернулся назвать её бабушкой. Деталь — деталь как есть, даже в безусловно эффективной Тарике было больше жизни.       — А у госпожи Тэй сколько?       — Девяносто три. Было.       — Было? — удивился Уту, подался к приятелю ближе, чтобы не пропустить ни слова.       — При обороне Бельмины её титан был сильно повреждён. Вместе с синхроном.       — А так разве бывает? — ещё больше удивился Уту, машинально потрогал свои разъёмы под псевдокожей — он уже почти свыкся с определённой ему ролью, потому мысль о том, что он может лишиться своей абсолютной, стопроцентной синхронизации, испугала.       — Вообще нет, там получилась какая-то череда совпадений, может, ошибки в расчётах — девяносто три ведь минимальный порог. Да не парься ты, никого из нас к титану на выстрел рельсовухи не подпустят — это игрушка только для Шелла.       — А я ему сегодня в морду дал, — сказал Уту, упал на постель, закинув руки за голову. Не то чтобы он считал свой поступок невесть каким подвигом, но и не раскаивался, тем более Шелл всё равно получил за дело.       — Опять? Зачем?       — Затем. Надоели его понты верхние.       Дил расстроенно цокнул языком.       — Тебе же коррекцию назначат.       — Уже назначили, — Уту лёг сначала на один бок, потом на другой — удобная поза никак не находилась. — Ну и ничего, как отпустит, я ему ещё раз въебу.       — Но у него же синхрон девяносто девять! — воскликнул Дил. — Это Воля Солнца, как ты не понимаешь?       — А если у меня сто, тогда я могу ему въебать? — ехидно спросил Уту.       — Да чего ты врёшь, ста процентов не бывает, — уверенно сказал Дил.       — Ну а если бы было?       — В таком случае давать оценку действиям направляющих деталей я права не имею, но ты не направляющая деталь, так что отстань от него, себе же хуже делаешь.       Приятель погасил свет и тоже улёгся — только на стене с лучами Солнца в белых кудрях поднималась на сцену Ми-Леди.       — Эх, потрогать бы его немного, — вдруг сказал Дил мечтательно. Ми-Леди в этот же самый момент кротко улыбнулась и протянула к залу искусственные руки.       — Кого? Шелла?       — Ага.       — Так в морду ему сунь разок, — посоветовал Уту. — Вот и потрогаешь.       — Весело ты живёшь, — вздохнул Дил. — Все вопросы у тебя через морду.       — Да уж не жалуюсь.       — А с виду безобидный, вежливый такой.       — Спи, а, — не выдержал Уту. — Зае… Пожалуйста.       — Вот я о чём и говорю, — отозвался Дил.       Уту в раздражении скрежетнул зубами и натянул на голову одеяло, чтобы оранжевые блики не резали глаза. Спорить с приятелем у него желания не возникло.       В этот раз спалось плохо. Сомнение было недопустимой уязвимостью, но Уту сомневался. Никогда не переставал. Он боялся, что не справится, что не выдержит возложенной на него ответственности. Отвечать только за свою жизнь и тащить за собой целую Империю — тоже разные полюса: эффективность и нестандарт. Это, как и титан, только для Шелла, никак не для него.       Под тёплым одеялом было холодно, неприятно дрожали пальцы из-за неисправного контакта, и в голове глухо шумело — практически постоянно. Уту выпростал из-под одеяла руку, зашарил по тумбе — там должны были оставаться таблетки, те самые, которые в виде поощрения выделяло ему государство.       Без контроля Уту съедал эти таблетки за пару дней и дальше мучился бессонницей — стоило задремать, как приходила мать, её красивое лицо стекало на пол восковой лужей, превращаясь в распухшую маску утопленницы. Она укоризненно смотрела на Уту и качала головой, говорила, что хотела его спасти, а он сам принёс себя в жертву системе. Мать жалела его, а Уту задыхался от ужаса, не в силах оттолкнуть её высохшую руку, и всю ночь не смыкал глаз, глядя на Ми-Леди, как на единственную свою надежду. Но так случалось редко.       Порой вместо голоса мамы в тишине слышались лёгкие шаги, звонкие, как колокольчики. Уту просыпался с криком под сонное ворчание Дила — ему чудилось, что одеяло прилипло к телу и снова придётся отдирать ткань от высохших ран, но он попросту был мокрым от пота. Хорошо, что чувства стали искусственными, протезированными, потому что каждый раз было страшно, стыдно и больно — их реальное проявление Уту бы не пережил, как и свою инвалидность.       Система знала, что делала, когда вынула из него все настоящие ощущения, и в такие ночи Уту был ей благодарен.       — Что, опять? — Дил никогда не попрекал его кошмарами, но такое беспокойное соседство его нервировало, потому приятель научился прятать месячный запас медикаментов. — Не ищи, я убрал упаковку.       — Пока ничего, — тихо отозвался Уту. — Я превентивно. Верни, а?       — Так ты не упарывайся, просто попробуй думать о чём-нибудь приятном. Я вот, например, думаю, если бы я тоже был направляющей деталью? Это ведь тебе не эсминец какой-то положен и даже не линкор — титан. И не могу решить, что лучше — «День Гнева» или «Знамение». Смешно, конечно, но расслабляет. Жаль, в игру их не введут… я б купил.       Дил разошёлся, и под его убаюкивающее бормотание Уту действительно заснул. На сей раз явные кошмары его не беспокоили — снился флагман в иллюминаторе исследовательского судна, и Уту понимал, что справиться с этим куском бога из металла и проводов ему не под силу.       Утром же Уту пребывал в полной уверенности — справится, потому что он тоже есть кусок этого бога, и на занятии с госпожой ректором спросил у неё, каково это — находиться в полной синхронизации с флагманом. Тарике понравился вопрос.       — Это — власть. Безграничная власть. Представь, что одной лишь мыслью ты можешь уничтожить нас всех.       Уту представил и сначала ужаснулся, а потом оскалился, как ненормальный, смотря в одну точку над плечом госпожи Тэй — осознание наконец-то обрело целостность. Власть. Он её проявление — та самая деталь, которая принесёт свет или низвергнет галактику во тьму. Деталь со всеми возможными недостатками, которые только нашлись.       Госпожа Тэй сегодня была особо словоохотлива, и Уту решился задать ещё один вопрос, который не давал ему покоя с момента определения — если кто и мог на него ответить, то только она.       — А какой титан достанется мне?       Тарика и к этой неуёмной любознательности отнеслась благосклонно.       — Мой, — сказала она. — В каком-то роде я доверю тебе самое дорогое, что у меня было. Не спеши с вопросами, — госпожа Тэй подняла ладонь, призывая к молчанию, — ты всё равно не поймёшь, пока не познаешь это сам. А осознание развращает, — продолжила Тарика, прижала указательный палец ко лбу Уту. — Не думай, что все ограничения и коррекционные процедуры назначены тебе только потому, что системе нравится тебя мучить. Мы все через это прошли. Ты должен принять власть — и не пасть. Ты должен защитить нас от любого зла, тех, кто не способен сделать это сам.       Защитить Гвин, Сэми и Карру, даже если она не хочет его помощи, — на это Уту был согласен. И господина Ленна тоже — от тянущихся к нему со всех сторон чёрных когтистых лап.       — И главное — принимая эту власть, ты начинаешь принадлежать нам всем. Как щит, за которым мы сможем укрыться.       — Значит, я вещь? — умиротворённо спросил Уту, взял её руку и удержал у своего лица.       — Да, — безжалостно сказала Тарика. Убрать руку она даже не попыталась. — Получается, ты — вещь. Смирись.       — Госпожа Тэй, а ведь у меня там целый мир. Он, наверное, так же огромен, как Вселенная. Представляете, целый мир в голове. А вы называете меня вещью — вещь она ведь неживая. А я живой. Человек, как вы.       — Где бы ты был сейчас со своим миром в голове, щенок, если бы не те отважные люди, которые не позволили своим сомнениям запятнать Солнце? — рявкнула Тарика. — О чём бы рассуждал, будучи пищей для ксеносов? Сомнение — уязвимость.       — Я так не думаю. Людям свойственно сомневаться.       — Коррекция, — хрипло дыша от еле сдерживаемой ярости, сказала госпожа Тэй. — Исправить. Срочно. Немедленно!       — Мне уже делали её два дня назад, — доверительно сказал Уту — как родной матери.       — Внеплановая процедура, — ответила Тарика — как родная мать нелюбимому сыну.       Уту слышал это чаще, чем собственное имя. Коррекция рано или поздно его победит, это вопрос времени. С каждым разом то, что он думал по собственной воле, исчезало, заменяясь нужными системе установками. Выбора у него, впрочем, не было.       — Так точно, госпожа Тэй, — мягко ответил Уту и разжал пальцы. — Разрешите идти?       — Свободен, — привычно отозвалась Тарика. — Встретимся в новом цикле — на данный момент ты совершенно нестабилен. ***       Учёба в академии напоминала работу автоматизированного промышленного комплекса — всё по расписанию, без изменений и отклонений, — а курсанты выглядели рабочими синтетиками, оживая, обретая собственную волю лишь тогда, когда это позволялось протоколами. Даже Дил часто казался болванкой с самым примитивным набором действий — это, конечно, было обманчивое, но чересчур реалистичное впечатление. Уту иногда ему даже верил.       Искусство войны им преподавали старые офицеры космофлота, вышедшие в отставку. Они больше не годились для эффективной службы, но всё ещё были полезны — Империя любые доступные ресурсы использовала на полную мощность. Эти матёрые, прошедшие оборону Бельмины и первый контакт с иглозубами космические волки никогда не делали поблажек молодняку, напротив, требовали невозможного, словно через час ждали войны со всей галактикой, пусть аналитический центр и не рассматривал всерьёз возможность объединения ксеногосударств.       Теория всегда шла вместе с практикой — другие формы восприятия информации были давно отвергнуты как бесполезные. На тренажёрах был сгенерирован гражданский транспортный челнок. Уту возмутился — он ждал как минимум крейсера.       — Пустотник должен знать любое, я подчёркиваю, любое судно, доступное ему по синхронизации. Танкер, лайнер, линкор… — сказал офицер-преподаватель и стряхнул с золотой нашивки на рукаве невидимую пыль. Он ею гордился так же, как Уту своей брошью.       — Лайнер-то зачем? — влез Уту. — Мы что, пассажиров катать будем?       — Если понадобится, будете. Первое предупреждение, — ответил преподаватель и невозмутимо продолжил: — Теоретическая база получена. Задача — посадить транспортник на поверхность. Дано: повреждён реактор, стабилизаторы левого борта отсутствуют, кормовые — нестабильны, нейросеть функционирует в обычном режиме. На борту пятьдесят гражданских единиц. Условие выполнения — никто не должен пострадать.       — Даже синяк нельзя? — с любопытством спросил Уту.       — Даже синяк. Приступайте.       — А если всё-таки будет синяк? — не отставал Уту.       — Пересдача.       — Ну, блядь! Да барыгу проще на смешарики развести.       — Второе предупреждение, — сказал преподаватель и с достоинством удалился, оставив курсантов на попечение искусственного интеллекта. Уту беззвучно плюнул ему вслед и провернулся в кресле.       — Зачем ты его разозлил? — насупился Дил. — Тем двойкам, которые до нас сдавали, он таких условий не ставил.       — Да что я сделал? — не понял Уту. — Задачу он нам обозначил до моих вопросов. Я просто уточнил. Нельзя было?       Дил не ответил, наскоро просмотрел обязательные для зачёта пункты и изрёк самое страшное своё оскорбление:       — Зараза! Провести через атмосферу палёный челнок без пострадавших — нереально.       — Мне больше интересно, как он до такой ситуации вообще додумался, — проворчал Уту, — но что получится, то и получится, — решил он и потянулся к кабелю. — Погнали. По возможности сажаем в поля, ебал я без стабилизаторов приземляться на платформу.       — Ты много ругаешься, — укоризненно сказал Дил. Уту выгнул бровь.       — И что?       — Офицер космического флота должен быть образцом для подражания, а не маргинальным элементом.       Вместо ответа Уту кинул ему провод — Дил ловко поймал его, протёр штекер пластырем, словно каждый день входил в синхрон с челноками, и запустил свой терминал.       Они подключились к тренажёру — ИИ передал исходные данные и перешёл в ждущий режим, предоставляя им самостоятельное управление. Дил пыхтел, пытаясь сориентироваться в системе челнока, Уту получил всю информацию моментально — как мгновенный укол в шею, почти не больно, скорее щекотно.       На загруженных в тренажёр стартовых условиях посадить челнок вряд ли бы удалось даже госпоже Тэй — Уту протащил старика-преподавателя по всем уровням затейливой трущобной брани — уши и шея Дила побагровели, но делать ещё одно замечание он не стал, понял, что смысла в этом нет никакого.       — Так, крен сорок градусов, — почти сразу же сообщил Уту. — Реально левый борт голый, не соврал.       — Быстро ты, — с уважением сказал Дил. — Выведи неполученные данные на главный.       — Дил, блядь, ты их изучать будешь сто лет, а у нас времени нет. Через пять минут рыскать начнём.       — А как тогда приземляться?       — Я тебе говорить буду. Держи курс на планету и не въебись никуда, я пока энку переназначу. Он сказал, чтоб без синяков, но про свет ничего не сказал. Посидят наши виртуальные господа в темноте, зато выиграем ещё две минуты.       Дил послушно замолчал, и все семь минут, пока они выбирались из пояса астероидов, звучал только голос Уту: «На два, угол выровняй, падла! Отключайся, в пизду, я сам!»       Без Дила управлять челноком действительно оказалось проще — системы управления были рассчитаны на гражданских пилотов с синхроном не выше тридцатки, которые дополняли друг друга. Уту такой помощник только мешал — слишком медленный анализ ситуации, слишком медленная обработка информации.       — Уту, у тебя что, синхрон больше девяноста? — насторожился Дил, когда Уту самостоятельно провёл челнок по самому сложному участку пути и вошёл в зону действия радаров космопорта.       — Не отвлекай, на хуй!       Челнок начал рыскать при входе в атмосферу — корпус вело то вправо, то влево. О посадке на платформу не шло и речи — в какой-то момент ИИ тоже стал Уту мешать.       — Запрашиваю полное управление.       Передаю.       — Поля, поля… где у нас тут поля… — пробормотал Уту — все данные с внешних и внутренних приборов поступали ему сразу в голову, и это было гораздо эффективнее, чем ждать, пока ИИ обработает каждый запрос по отдельности. — Как будто спецом агломерацию загрузил… А, есть!       Три минуты до завершения сессии,— предупредила нейросеть.       — Не успеем, — убито протянул Дил.       — Так, так-так… энку на маршевые, загрузка девяносто девять, удержу, — прошептал Уту, не слыша приятеля. — Курс на десять, — и радостно выкрикнул, ударив кулаками по консоли: — Успеваем, бляха! Отсоси!       Челнок соприкоснулся с поверхностью виртуальной планеты за десять секунд до конца сессии, виртуально проехался брюхом по засеянному полю. Пятьдесят единиц на борту не получили даже царапины — при посадке Уту всю энергию с перегруженного реактора перевёл на амортизаторы и системы жизнеобеспечения. По сгенерированным ИИ результатам они с Дилом получили множественные переломы, но для успешного выполнения задачи это было некритично.       И даже немного героически.       Преподаватель долго, сосредоточенно рылся в логах, искал нарушения, которых там быть не могло — ИИ им не помогал. Более того, ИИ вообще не участвовал в управлении челноком, и это стало той ошибкой, на которой Уту погорел сам и подставил сокурсника, пусть и невольно.       — Поставленная задача выполнена, — отчеканил Уту, глядя на старика честными глазами. — Поправок в ходе выполнения не поступало.       — Хорошо. Успешное выполнение подтверждаю. Курсант Донаван — двое суток отработки на симуляторе с последующей пересдачей, — ответил старик с такой же честной, как глаза Уту, улыбкой.       — С чего это? — взвился Уту. — Мы ж нормально сели.       — Курсант Донаван не принимал участия в управлении судном.       — Да охуеть теперь!       — Три.       В «крысятнике» всё было точно так же: любое возражение усугубляло ситуацию, так что Уту как опытный ходок замолчал, — лучше Дилу он уже не сделает, только хуже, — и потащился к выходу. Радости от успешной сдачи он не ощущал, наоборот, чувство было какое-то мерзкое даже в виде протеза.       Дил тоже был не в восторге, придержал Уту за рукав у самой двери, процедил хмуро:       — Объяснишь потом, что это вообще было, — и ушёл в противоположном направлении — к симуляторам на двое суток, а Уту вывалился в тамбур, к куче ещё не прошедшего причастие гражданским челноком народа.       В заблокированном отсеке своей очереди на практику ждали ещё три группы — в центре событий Уту заметил Шелла и кучу его поклонников. Господин Крамер особенность синхронизации не скрывал и использовал её максимально эффективно — для себя. Его за это наказывали, назначали коррекции — щадящие, чтобы в результате не испортить настройки, но это, как и с Уту, работало паршиво. Шелл действительно на какое-то время становился непогрешимой, безупречной Волей Солнца и потом снова отправлялся кочевать по чужим койкам. Дил ревниво рассказывал, что видел его даже с преподавателями, а Тарика нерационально оправдывала его распущенность. «Крамер хотя бы знает, что такое подчинение. Он при всех своих недостатках по-настоящему эффективен».       И в воздухе повисало невысказанное, но отчётливое — «в отличие от тебя». Уту всегда генерировал этот итог с вероятностью девяносто девять процентов, хотя пользоваться вычислительным модулем в штатных ситуациях было строжайше запрещено. Тарика это знала.       Уту подобной одержимости не понимал. Взаимоотношения между людьми (кроме доктора Ленна, конечно же, там совсем другое) и физиологические процессы его не интересовали — это было вполне закономерным результатом психологической травмы и последующего глубокого вмешательства. Так что он уселся в углу, достал планшет с теорией — до разблокировки отсека оставался ещё час — и попытался сосредоточиться на учёбе. Одиночество его не угнетало, Уту комфортно чувствовал себя в обществе ИИ и собственных мыслей, не всегда правильных и светлых, но наконец-то его личных, пусть и созданных десятками коррекций.       Теперь он вспоминал себя прежнего как неприятное омерзительное существо, порождение тёмной грязи, загнал это чудовище в самую глубокую пропасть своего разума и пытался жить так, как было положено, однако справляться со своим прошлым без помощи извне Уту так и не научился, это за него делала коррекция. Очередная, внеплановая, неважно — она стала почти что наркотиком, от которого хотелось сдохнуть и без которого жить было уже нельзя.       — Чего прячешься, обезьяна? — Шелл подошёл легко, незаметно, как дуновение ветра, больно дёрнул его за косу. Другие курсанты такое поведение не одобряли, но и не пытались заступиться за Уту — эффективности это не мешало, а давать оценку действиям направляющей детали они права не имели. Как и сказал Дил. — Стыдно на глаза показываться?       Шелл Крамер его… нет, не ненавидел, это чересчур сильное чувство. Скорее презирал: Уту был дерьмом из трущоб с отвратительной генной картой и уродливыми глазами. Шелл, наверное, на его фоне казался себе и другим ещё привлекательнее, Уту не вникал.       — Надо что-то? — Уту поднял голову, прищурил один глаз. Шелл стоял прямо перед ним — это самое безупречное творение имперской генной инженерии и кибернетики, настоящая направляющая деталь без маркировки «d».       — Да вот, хотел в утилизатор пригласить. Считай, на свидание, — и засмеялся.       Уту поднялся на ноги; Шелл не отступил, так что они чуть не столкнулись лбами. Лицо Шелла оказалось очень близко, Уту видел злую искру в его янтарных глазах, чувствовал тёплое дыхание на своей щеке — было даже немного щекотно, как при подключении к тренажёрам.       Вот только для издёвок Шелл выбрал крайне неудачное время — плановая коррекция была назначена только на завтра и потому Уту был, как постоянно вносили в его медкарту, нестабилен. То есть снова что-то вернулось от него прежнего, того самого неэффективного чудовища с первого глубинного.       — Пс-с, малыш-ш-шок, я разобью тебе ёбыч сразу же, как мы отсюда выйдем, — проникновенно сообщил Уту ему на ухо, поправил выбившуюся из узла на голове белую прядь. Шелл дёрнулся — в этом нежном, трепетном движении не ощущалось ничего, кроме угрозы.       — В карцер сядешь, — предупредил он.       — Сяду, не в первый раз, — Уту печально ему улыбнулся, и эта печальная улыбка выглядела страшно. — И ты сядешь за провокации. А там уже никто не будет разбираться, насколько твоя морда была целой изначально, Шелли.       — Да ты ненормальный!       — Хорошо, что ты это понимаешь, малышок. Только ничего с этим пониманием почему-то делать не хочешь, но тут я уже тебе не помощник. Жди теперь.       Данное слово Уту держал всегда и потому в рекреационной зоне обещание своё выполнил — вмазал Шеллу в челюсть, коротко, без размаха, как учили в трущобах. Безобразную драку разняли не сразу, но в карцер заехали оба — и Шелл, и Уту. Один, ожидаемо, за провокации, второй за нарушение дисциплины, тут даже не пригодился вычислительный модуль, чтобы определить конечный результат.       Уту остался доволен — разговор с Дилом официально откладывался на пару дней, а Шеллу просто приятно было немного подправить красивое, надменное лицо, и это ещё получилось несказанное везение — на нижних Уту давно бы Шелла пришиб и обменял труп на шарики-смешарики. По одному за килограмм веса.       Но с приятелем всё же пришлось объясниться, как ни старался Уту оттянуть этот неловкий момент — он вернулся из общей душевой перед самым отбоем, думая, что Дил уже спит, и обнаружил его на своей койке. Дил даже не разделся — сидел в изголовье и выводил ногтем узоры на ткани форменных брюк.       — Сдал? — как ни в чём не бывало осведомился Уту, затряс мокрой головой, совсем как Каси после купания — во все стороны полетели брызги.       — Сдал, — как-то странно ответил Дил, вытер ладонью холодные капли.       — С кем в двойке был?       — Да с каким-то со второго курса. Слушай, Уту…       — На поля сажали?       — Нет.       Уту вытаращился на него, как малыш из детского загончика на губернатора сектора Солар — с восхищением, недоверием и ещё двумя неопределёнными чувствами из методички.       — На платформу сели? Серьёзно? Дил, расскажи! Как, как вы это сделали? — действительно было интересно, как приятель справился с заковыристой задачей, вдруг Уту что-то упустил или недопустимо ошибся в процессе — ошибка изрядно задевала его самолюбие.       — Уту, у нас не было этого задания, понимаешь. Это нереально — приземлиться с такими повреждениями и не травмировать пассажиров.       — Но я же смог.       — Потому я и хочу спросить: сколько у тебя синхрон?       Уту скривился, не говоря ни слова, прошёл мимо, забросил чистые вещи в изголовье постели — там у него валялись и учебный планшет, и методичка, и недоеденный кусок пайкового брикета, и даже сменная пара обуви. Там, в изголовье постели из хаоса зарождалась новая вселенная.       — Дил, какая разница?       — Большая, — спокойно ответил тот. — Я два дня не вылезал из симулятора по твоей вине, поэтому имею право знать.       — Да обычная. Я, наверное, на самом деле его допёк.       — Врёшь.       Дил схватил его за шкирку, содрал с шеи псевдокожу и разжал пальцы, уставившись на третий, самый новый разъём из чёрного матового металла.       — Ты чего, блядь, делаешь? — Уту развернулся с белым от бешенства лицом, замахнулся — подобный вопрос в его понимании мог быть решён исключительно через морду, без каких-либо альтернатив — и растерянно опустил руку. Бить Дила в таком состоянии он не смог бы даже будучи Уту-чудовищем с первого глубинного.       — СТЗ? Так ты не врал про сто процентов? Уту?.. — Дил подошёл вплотную — Уту, растерявшись, сделал шаг назад, ещё один, пока не прижался спиной к двери. — Солнце… Солнце великое… дай тебя потрогать, пожалуйста.       Он возбудился — его твёрдый половой орган прижался к бедру Уту. Даже через ткань брюк чувствовалось, что тот горячий, упругий.       — Уту, прям чуть-чуть.       Дил запустил руки ему под майку, гладил, целовал шею — было даже немного приятно, и потому Уту позволил утащить себя на кровать, расстегнуть ремень, стащить форменную куртку с плеч. Влечения он не ощущал — больше какое-то любопытство, чем кончится эта одержимость.       Из новорождённой вселенной Уту что-то звонко выпало от неосторожных, торопливых движений, покатилось по полу, и вместе с этим звоном далеко, во тьме, застучали копытца. Уту, вскинувшись, с силой оттолкнул Дила, запахнул куртку на груди и выбежал прочь из комнаты. Он думал, что разучился бояться, но страх, загнанный в глубины разума, затаившийся там, подобно змее, остался с ним, как и изуродованные глаза. Дил ласкал его, пусть неумело, жадно, но в мыслях у него не было дурного — так получилось. Ко всем имеющимся дефектам добавился ещё один — Уту не мог позволить, чтобы кто-либо приближался к нему. Не мог, и всё.       В голове нарастал знакомый шум, далёкий, глухой, зловещий. Шелестом прибоя возвещал он о приступе — Уту заметался по коридору, мысли стремительно теряли чёткость. До медсанчасти он не дошёл, забился в угол, будто его только что выкинули от Энни, обхватил колени руками, уткнулся в них лбом и замер. Так плохо ему не было уже очень давно.       Уту, сидящего в углу, через час нашла госпожа Тэй. Тарика опустилась рядом с ним на колени, дотронулась до плеча — Уту вздрогнул, ударил её по руке.       — Что с тобой?       Уту объяснял, что у него опять этот зуд в голове, не понимая, что вместо ясной речи издаёт только неразборчивое мычание.       — Приступ, — уверенно определила Тарика. — На, пей.       Она впихнула ему в руки фляжку — Уту пытался удержать её в дрожащих пальцах, ронял; Тарика схватила его за затылок, прижала горлышко ко рту — спирт обжёг горло.       — Сейчас. Сейчас легче будет, — прошептала она.       Уту знал, что да — станет легче, сделал два больших глотка, закашлялся, закрывая ладонью рот, и Тарика потащила его обратно в комнату, заставила лечь. Дила не было, наверное, побежал следом — теперь получит взыскание за нарушение устава.       — Что случилось?       Уту молчал. Просить помощи у Тарики он считал унижением и слабостью, его не достойных — госпожа Тэй недовольно поджала губы, раскусив упрямство.       — Ну хорошо. Утром жду объяснительную вместе с медицинским заключением.       Уту согласно мотнул головой — казалось, она стала тяжелее Вселенной, — и закрыл глаза. Где-то далеко всё ещё слышался шум, но совсем плохо уже не было.       Едва за Тарикой закрылась дверь, в комнату неслышно вернулся Дил, сел на пол возле койки Уту.       — Извини, я не думал, что так выйдет, — виновато сказал он и невзначай дотронулся до руки Уту, словно ничего не произошло. — Но сто процентов… Ох, Солнце! Я понял, почему ты никому про синхрон не говоришь. Я тоже не скажу.       Уту открыл глаза, уставился приятелю прямо в лицо; Дил, чертыхнувшись, отпрянул.       — Спасибо, правда, но иди ты спать… — а слова теперь были чёрными дырами, высасывая последние силы. — Заебал.       То, что косвенной причиной приступа оказался Дил, Уту сообщать не стал. Утром, как было приказано, он принёс планшет с медицинским заключением и объяснительной, положил его на стол Тарике и замер, вытянув руки по швам.       — Я буду задавать вопросы, так что разрешаю отвечать.       Говорить она разрешила, а вот сесть — нет. И Уту два часа стоял, не шелохнувшись, пока госпожа Тэй изучала документы. Объяснительную он накатал перед побудкой, сожрав все свои изъятые у Дила таблетки, а что написали по запросу в медзаключении, представлял приблизительно — ничего хорошего.       — Это не оправдание, — наконец сказала Тарика, отложила в сторону планшет и посмотрела на него синими-синими глазами, словно выворачивала на операционном столе несуществующую душу.       Уту выдержал её взгляд.       — Я не оправдываюсь.       Тарика не знала жалости, так же как и Уту не терпел её проявления по отношению к себе, потому конфликта не случилось. Госпожа Тэй сухо кивнула и наконец велела садиться. Она была щедра на изощрённые задания — куда там посадка на платформу.       Уту уселся в кресло — кресло было неудобное, но он привык к жёсткой обивке и стоящей под прямым углом спинке. Перед ним появилась голограмма — планета, полупрозрачная, с отчётливо выделенными континентами, на которых горели в случайном порядке огни — ключевые точки. Уту с интересом покрутил образ планеты, сделал отметку в интерфейсе, что выше экватора ярких точек было больше, следовательно, вся инфраструктура была сосредоточена в северной части.       — Три милларда семьсот, — негромко сказала Тарика с другой стороны проекции.       — В смысле, там живые люди?       — Конечно, нет. Виртуально сгенерированные ксеносы. Итак, задача — очищение через уничтожение. Метод на твоё усмотрение.       Уту нахмурился — задача ему не понравилась.       — То есть существует возможность, что поступит приказ уничтожить настоящих ксеносов?       — Возможность? Он обязательно поступит.       — И там будут их дети, женщины, старики, которые не могут защитить себя?       — Не имеет значения. Это чужаки, враги. У человечества нет друзей.       — Не. Я эту хуйню делать не буду, — сказал Уту и выдрал кабель из разъёма без отключения. Было очень больно. ИИ назойливо повторял о повреждении настроек на трёх из семи уровнях, из носа закапала кровь — на куртку, на ботинки, на пол. Уту подставил ладонь под капли крови, будто под первый весенний дождь.       Тарика посмотрела на него со смесью жалости и брезгливости — но так, кажется, на него смотрели все.       — Зачем, что и, главное, кому ты пытаешься доказать? — она провела ладонями по лицу жестом человека, которому всё надоело ещё тысячи лет назад, опустилась в кресло напротив. — То, что ты особенный? О, это мы поняли, Кветзаль, ты у нас настолько необычный, что затраты на приведение тебя хотя бы в относительную норму скоро превысят эффективность. Мы с тобой об этом уже говорили — кредит доверия не бесконечен. Либо ты в конце концов начинаешь делать то, что от тебя требуется, либо мы будем вынуждены распрощаться с тобой в крайне радикальной форме. Это печальный, но закономерный итог, ибо бракованная, непредсказуемая деталь не только бесполезна, но и вредна. Надеюсь, ты меня услышал. А пока — внеплановая коррекция.       — Так точно, госпожа Тэй.       Уту сжал правую руку в кулак — сквозь пальцы потекла остывшая кровь, — впечатывая каблуки в пол, зашагал к двери, прочь от планеты и окна; они были такой же обманкой, как и вся справедливость системы.       — Знаешь, Уту, — неожиданно сказала Тарика ему вслед, — если тебе на всё плевать, то хотя бы помни о том, что существуют люди, которым ты при всей своей неполноценности почему-то небезразличен.       Уту дёрнулся, как от удара, но не обернулся — а что он мог ответить, если Тарика была как всегда права?..       В сопротивлении нет смысла. В человечности нет эффективности. Суть добра и зла для своих детей определяет Солнце.       Сомнение — уязвимость.       Выбора — не существует, пора привыкнуть.       Это было почти невозможно, но Уту справился, сломал себя, будто неправильно сросшуюся кость — не ради Солнца, а ради тех, кто считал его человеком. Победила не коррекция, он сам, и Тарика гордилась его успехами, закрывала глаза на мелкие проступки — перед максимальной эффективностью они выглядели ничтожно. Она знала, что происходит с мыслями Уту, как они наползают друг на друга, словно ледяные торосы, с треском сталкиваются, ей всегда передавали детальный отчёт каждой коррекционной процедуры. И ликовала, когда Уту отринул жалкое «не могу», поставив превыше всего — «обязан», а потом и сам начал считать это правильным и достойным.       Железному богу нужна была его важнейшая деталь, и он её получил.       — Повторим? Три миллиарда семьсот, — после недолгой разлуки госпожа Тэй встречала его радушно, как мать — теперь уже любимого, долгожданного сына, сразу пригласила сесть.       Уту равнодушно посмотрел на проекцию планеты со скоплением ярких точек, провернул её по часовой стрелке. Огни-города помаргивали, будто звёзды на небосклоне. Сомнений больше не было — он сделает всё так, как прикажет Солнце.       — Активация преобразователя, три на девяносто восемь. Четвёртый на восемьдесят один — в резерве.       — Перегрузка реакторов, — вскользь отметила Тарика. — Рискуешь.       Уту поднял на неё безобразные глаза, искривил рот. С некоторых пор он не любил, когда в нём сомневались. Особенно когда в нём сомневалась госпожа Тэй.       — Удержу.       — Замечательно, — сказала Тарика и впервые за долгое время улыбнулась. — Просто прекрасно. ***       В конце учебного года Уту собрался вылезти в город с компанией младшекурсников и очень огорчился, когда госпожа Тэй вызвала его в административный корпус академии перед самой увольнительной.       Молодняк проводил его сочувствующими взглядами — личный разговор с Тарикой почти всегда означал только одно: кто-то очень, очень сильно оступился. И этого кого-то чаще всего звали Уту.       — Доплясался, срань трущобная, — злорадно сказал Шелл. Сказал громко, чтобы услышали все. Уту на ходу показал ему средний палец.       — Отсоси, блядина.       Шелл издал возмущённый возглас — с ходу придумать приличное оскорбление ему не удалось, а Уту не стал ждать, пока железные винтики в совершенной голове сгенерируют что-либо, отличное от вариаций «трущобной обезьяны».       Тарика была не одна — в кресле у окна-обманки сидела незнакомая женщина со сложной замысловатой причёской и держала на ладони крохотную чашечку. То ли холодный кофе, то ли спирт, у госпожи Тэй этого водилось в избытке — алкоголем и кофеином она перекрывала повреждённую синхронизацию так же, как и Уту когда-то пытался придать живости своим эмоциональным протезам. В конце концов они оба устали от неэффективной сублимации и существовали уже по привычке — Тарика зачем-то пила кофе, Уту зачем-то считал, что может чувствовать по-настоящему, как раньше.       Никому из них это, конечно же, не помогало.       — Вот он, Фрейе. Можешь забирать.       Женщина молча прикрыла глаза — Уту предположил, что так она изображает согласный кивок, и не ошибся.       — Куда забирать? Я ничего не сделал.       — Познакомишься со своей валькирией, — Уту немедленно огляделся. Других валькирий, кроме молчаливой женщины в кресле, он не увидел. — Я тебя предупреждаю, Кветзаль — свои манеры засунь в задницу. Лучше прямо сейчас. У тебя будет одна из лучших сенатрикс Империи, и я — нет, не надеюсь — приказываю, чтобы ты ей понравился.       Женщина бесшумно поднялась, поставила чашечку на стол, так же молчаливо прощаясь с Тарикой, и жестами показала Уту, чтобы он следовал за ней.       Заговорить первым с валькирией-сенатрикс ему не позволялось, и Уту шёл за женщиной, почтительно держась в стороне. Мысли в голове болтались всякие — валькирия могла убить его сотней разных способов и при этом ей не надо было делать не то что лишних — никаких движений вообще. Он видел, на что способны валькирии: ежегодные показательные бои, которые транслировали в сети, хорошо демонстрировали могущество дочерей Солнца — любая валькирия стоила небольшой армии, при этом в боевых группах пси-корпуса никогда не было мужчин.       С этим вопросом Уту прицепиться было не к кому, разве что к приятелям-хирургам, но те обычно отделывались информацией, которая валялась в сети бесплатно — у женщин пси-способности всегда проявляются ярче. Такова природа.       — Мы желаем тебе только добра, — глухо сказала валькирия. — Не бойся.       В том, что он испытывает иррациональный страх, Уту не признался бы даже себе, потому что на это чувство он права не имел.       — Я не боюсь, — ответил он.       — Хорошо, — неопределённо сказала женщина. — Садись.       Гравилётом она управляла сама, без помощи автопилота. За стеклом вспыхнул и погас знак «для служебного транспорта» — Уту отвернулся, видел его уже сотню раз.       — У тебя какие-то проблемы?       — Нет у меня проблем, — дерзить валькирии Уту не собирался, это сама фраза прозвучала чересчур резко.       — Тогда что вы делите с Шеллом?       — Ничего я с ним не делю, просто задрал уже, блядища. Там вместо жопы уже, наверное, чёрная дыра. Сверхмассивная, в которую пол-академии ныряло, — буркнул Уту в сторону. Валькирию это неожиданно развеселило.       — Секс у него вместо твоих таблеток, — зачем-то объяснила она.       — Тогда это, конечно, меняет дело — со сверхмассивной я погорячился, — сказал Уту ядовито. — Только от меня он чего хочет? Мне его дыра даже с синхроном не сдалась.       — Вам с господином Крамером придётся направлять Солнце много лет. Вместе. Так что анализ запущен уже сейчас — к тому времени, как вы будете интегрированы в систему, протокол взаимодействия должен быть готов.       — То есть он ко мне цепляется, а я бью ему морду потому, что так надо? — удивился Уту. Он-то считал, что дерётся с Шеллом по велению сердца, а не по протоколам, которые регламентировали и без того упорядоченную жизнь любого имперского гражданина.       — Нет. Просто вы два неразумных щенка, у которых осталось подобие свободы воли. Господин Крамер взаимодействие интерпретирует так, как хочет сам — это недопустимо. У тебя хотя бы есть слабое оправдание — брак.       — А вам всем не надоело напоминать мне, что я хреновая деталь? — устало спросил Уту. Он старался быть хорошим, но даже у детали есть предел прочности. Особенно у детали с маркировкой «d» в медицинской карте.       — Но если это так и есть? — озадаченно ответила валькирия — по её мнению, Уту только что сморозил несусветную глупость. — Ты бракованный, и с этим ничего сделать нельзя, только купировать симптомы.       — Так оставьте меня в покое, — предложил Уту. Валькирия довольно долго молчала, и ему показалось, что она сейчас посадит грав и отпустит его на все четыре стороны.       — Нет. — Наконец сказала она и больше с Уту не разговаривала.