Максимальная эффективность

      Гравилёт приземлился не то в парке, не то в биозоне, не то ещё чёрт знает где. На поверхности стояла поздняя весна, и всё утопало в сочной зелени — Уту никогда ещё не видел столько красок сразу. Деревья над головой сплелись ветвями в полог, похожий на сеть — в просветах белое сменялось голубым, будто в калейдоскопе. За деревьями виднелось трёх- или четырёхэтажное типовое здание, его шаблонные секции из бесцветного пластбетона удивительно гармонировали с кустами увядающей сирени.       — А это мы где? — с любопытством спросил Уту.       Госпожа Фрейе не ответила. Снова движением головы скомандовала идти за ней, равнодушно прошла по дорожке, словно бы залитой стеклом — её поверхность блестела, как водная гладь, отражая раскидистые ветви деревьев, прошла через три сканера на КПП. Они поочерёдно пискнули, подтверждая личность валькирии, а затем и Уту.       Сначала показалось, что госпожа Фрейе привела Уту в свой дом. Внутри здания было светло, сонно, безмятежно — золото Солнца вымыло, поглотило железную, сваренную на стыках серость, — и очень тихо, однако в этой дрожащей, как желе, тишине чудилось что-то жуткое, неприятно вибрировал один из сегментов интерфейса. Уту хотел вернуться на улицу, но госпожа Фрейе усадила его на скамью, приказала ждать и ушла.       Он привалился спиной к стене, растёкся на лавке, как подтаявшее мороженое, — мелькнули в памяти неясные образы, словно когда-то с ним такое уже случалось, и растворились в тишине-желе, испарились в солнечном свете.       Чем дольше Уту сидел, ожидая неизвестности, тем меньше нравился ему этот по-домашнему светлый холл, где не было никого и ничего, кроме скамьи у стены и объёмного герба на стене, но он дисциплинированно не двигался с места — у него был приказ.       Вскоре стало совсем мерзко: орёл будто бы ехидно пялился на него сразу двумя головами, а интерфейс ныл так, что пришлось прижать ладонь к шее — как к щеке, когда болит зуб. Порывшись в кармане, Уту достал упаковку таблеток, разгрыз сначала одну, затем ещё три — не помогло.       — Как будто другого дня не было, — вдруг послышался чей-то голос, разрушая ненормальную тишину — с улицы или из-за стены, не разобрать. Отъехала в сторону дверь, расположенная слева от главного входа (подписанная как P-XVII, Уту с ходу и не вспомнил, что означает эта маркировка), и в коридоре появилась девушка. При виде Уту она всплеснула руками. — Карра! Карра, ты какого чёрта здесь делаешь? — и, приглядевшись, ойкнула: — Простите, я ошиблась!       — Ничего. Нас всегда путали, — сказал Уту, чуть повернул голову, рассматривая девушку. Она была красивая: высокая, рыжеволосая, загорелая, с огромными зелёными глазами — как у ведьмы (и немного как у Гвин). Уту решил, что девушка ему очень нравится — если бы не полная коррекция, то он в неё обязательно бы влюбился.       Девушка бесстрашно уселась рядом с Уту, вытянула ноги в тяжёлых армейских ботинках. Она в целом была одета довольно просто — в мешковатые штаны, какие таскала на тренировках десантура, и белую майку. Уту выглядел богаче — у него в комплекте имелась ещё и форменная куртка с завёрнутыми по локоть рукавами.       — Правда? А вы Карре кто?       Вопрос вышел до смешного глупый, но Уту разучился чему-либо удивляться.       — Я её брат.       — Хм, — девушка задумалась. — Карра никогда не говорила, что у неё есть брат, ещё и близнец.       — А зачем это говорить, если я ей не нужен?       Не нужен — уже на самом деле. Несколько раз Уту писал Карре, выпросив у Сэми айди. На последнее сообщение сестра ответила, чтобы он не тратил попусту своё и её время, и внесла айди в список нежелательных контактов. Потом с дядей связалась бабка и, цитируя десятки протоколов, попросила их семью Карру не беспокоить. Лучше бы просто послала — получилось бы не так обидно.       — Как это так? Почему?       — Если интересно, спросите об этом у Карры, — ответил Уту и отвернулся, всем своим видом показывая, что не желает продолжения разговора. Девушка это поняла и расспросами больше не докучала.       Дальше сидели уже вдвоём. Солнечное пятно со стены переползло на пол; в ярком свете лениво покачивались тени листьев — Уту представлял, что это работают лопасти рециркуляционных систем на четвёртом глубинном, гоняя застоявшийся воздух.       — Извините, не хотела вас обидеть, — девушке ожидание вскоре наскучило, она и так вся извертелась от отсутствия общественно полезного дела. Уту медленно кивнул, не отрывая взгляда от подрагивающих на ветру чёрных листьев. — Я Фриде. Давай на ты, что ли?       — Уту.       — На бога солнца ты, конечно, не похож, — немедленно определила девушка. — Но всё равно здорово совпало… Слушай, а как ты сюда попал?       — Женщина привела, у которой воронье гнездо на голове. Не подскажешь, кто это?       Фриде молча показала глазами в потолок, но потом вполголоса сказала:       — Сенатрикс Цезаря, так что ты при ней про гнездо даже думать не рискуй, госпожа Фрейе не терпит праздных мыслей. Она даже разговаривает редко — считает слова неэффективными, сразу в голову лезет.       — Просто сдохнуть, — честно сказал Уту: сенатрикс Цезаря была с ним довольно обходительна — до определённой грани.       Потом перестала. Видимо, лимит её терпения Уту исчерпал быстрее, чем она рассчитывала.       — Вот-вот, — подхватила Фриде. — Я при ней как-то размышляла о платье — видела его в ателье, оно было такое красивое, белое, с золотыми цветами, хотела заказать и увлеклась.       Девочка держала мать за руку и смотрела на него, как на чудовище. Цветы на её платье были синие, словно небо.       — Наказали? — сочувственно спросил Уту и прикусил губу. Лопнула внутри кожа; стало больно, солоно и горячо, как всегда, но воспоминания исчезли и даже интерфейс перестал напрягать — все неприятные ощущения сосредоточились во рту.       — Наказали, — грустно подтвердила Фриде. — У нас с этим строго, — и неожиданно робко попросила: — Слушай… можно я на тебе попрактикуюсь немного, пока ждём?       — Это как? — подобрался Уту — ему такое заманчивое предложение пришлось не по вкусу.       — Да просто сиди как сидел. В личное не полезу, клянусь, — побожилась Фриде, выпрямилась. Вид у неё стал таким серьёзным, что Уту не выдержал, фыркнул — никак не вязалась эта сосредоточенность с избытком эмоций, которыми Фриде делилась, словно водой из неиссякаемого источника.       — У тебя стоит пси-блок, ого! — воскликнула девушка через минуту, совершенно не смущаясь, протянула руки к Уту и начала вертеть его голову, словно пыталась обнаружить какой-то тайный знак. — Настоящий! Последней модели! Как у… — она в растерянности распахнула зелёные глазищи. — Погоди-и-и, так значит, это ты моя направляющая деталь?       — А ты — моя валькирия?       Выходит, они всё это время ждали друг друга, сидя рядом на лавке — чувство юмора у госпожи Фрейе оказалось своеобразное. Или это были протоколы взаимодействия, Уту давно перестал понимать, где кончается его личное восприятие мира и начинается контроль системы.       — Ох, великое, величайшее Солнце! Я буду первой в истории валькирией, у которой направляющая деталь со стопроцентным синхроном! Солнце-е-е! Это даже круче, чем быть валькирией императора!       Прикосновения новой знакомой Уту не пугали — он покорно разрешал ей делать всё, что она придумает, а Фриде, похоже, понравилось его тормошить. Валькирия с неподдельным восторгом комментировала каждую реакцию.       — Знаешь, ты немного странный — совсем меня не боишься, — наконец заключила она. Уту выгнул бровь.       — А должен?       — Ну… вроде бы должен, — Фриде сделала суровое лицо и сразу же рассмеялась — громко, заразительно. — Надо же, не обманули — действительно деталька, а ведь я думала, опять тестирование. Ладно, пойдём, будем знакомиться, у нас весь день свободный.       В учебке пси-корпуса такой исход был предусмотрен заранее. ИИ сразу же выдал двойной пропуск без ограничений на восемь часов — Фриде с готовностью объяснила, что валькириям не полагается свободное время, разве что в самых исключительных (как этот) случаях, через интерфейс вызвала такси к остановке общественного транспорта и потащила Уту в город.       — Подсектор семь, наземный уровень, — скомандовала она автопилоту и, повернувшись, сказала: — Если не уточнить, увезёт к смотровым площадкам, а там днём делать нечего. Вот ночью — да-а-а, но мне нужно будет вернуть тебя обратно к десяти по московскому. Так что как-нибудь потом.       Ещё Фриде сказала, что теперь у них не должно быть друг от друга никаких секретов, и въедливо выспрашивала его о жизни в трущобах, об учёбе; не дожидаясь ответных вопросов, рассказывала про себя сама. Она родилась на Сириусе, в репродуктивном центре номер пять, где её родителям выдали заключение, что при формировании плода была допущена некритическая, но существенная ошибка.       — В общем, им предложили превентивную утилизацию. Мама ждала квоты двадцать лет и отказалась, а папа её поддержал, — сказала Фриде. Девушка не выглядела расстроенной или обиженной, рассказывала свою неслучившуюся трагедию как очередную занятную историю. — Их оштрафовали — ограничили доступ к сети, снизили размер выплат. Ещё и внепланово прополоскали мозги. Вот это уже был серьёзный аргумент, но мне тогда как раз исполнилось три года.       В три года, как узнал Уту, Фриде силой мысли сломала стену в загончике для малышей, и её ценность была пересмотрена согласно пси-шкале. Родителей поощрили, врачей репродуктивного центра наказали, только самой Фриде от этого было не легче. Другие дети её сторонились, помня, что она потенциальный брак, и Фриде страдала от одиночества. Приняли её только в пси-корпусе, где все девочки были такими же, как она, — сразу нашлись и знакомые, и друзья, и поклонники. Поклонников оказалось даже больше.       — Ах, танцы, ах, голотеатр! Я очарован вами, юная госпожа, вы похожи на Солнце! — передразнила Фриде воздыхателей. — Надоели, сил нет, так что не вздумай ко мне приставать, — она погрозила Уту пальцем.       — А если буду?       — Тогда я сломаю тебе обе руки, — девушка подумала и добавила: — и ногу.       — А ещё вырви мне глаза, — подсказал Уту. — Тогда мне сделают новые.       — Дурак, — с притворной обидой сказала Фриде.       Обижаться девушка не умела в принципе — буквально через минуту она увлекла Уту к нижнему пешеходному мосту, перекинутому над биозоной. Эти зелёные заповедники, яркие островки среди безликих типовых небоскрёбов, были в каждом подсекторе — по пути Фриде с привычной непосредственностью поведала, что на Сириусе такая же стандартная городская планировка, только вместо каких-нибудь тополей там росли мясистые фиолетовые лианы, очень сладкие, если их как следует пожевать, но за порчу госимущества наказывали строго.       — Мы поэтому жевали имитацию, её можно было в синтезе прямо на входе купить. Она не такая вкусная, как настоящая лиана, но лиана занесена в реестр, а имитация — нет.       — А мы брикеты грызли, — вспомнил Уту, тяжело вздохнул. — Они тоже были сладкие. Я когда деньгами разживался, покупал у барыги один. Для Карры…       — Не расстраивайся, я с ней поговорю — всё это выглядит как глупая детская обида, — Фриде сжала в ладони его пальцы и вдруг дёрнула Уту на себя. — Тормози, пришли.       На перилах моста сидели крохотные птички — бурые, невзрачные, шумные. Они вертели головами, перекликивались, порхали с места на место; Уту посмотрел на Фриде, полагая, что она притащила его сюда не ради птиц — оказалось, именно для этого.       — Их. Можно. Покормить! — торжественным шёпотом сообщила Фриде и достала из кармана кусок хлеба. Разломив его, девушка половину отдала Уту и первая кинула в птиц крошками. С яростным чириканьем стая слетелась «к столу», и Фриде снова засмеялась, красиво запрокидывая голову. Уту помедлил и бросил свой кусок чуть левее; птички сначала растерялись, но потом с ещё более воинственным писком набросились на новое угощение. Он тоже засмеялся.       — А Карра, выходит, тоже валькирия? — спросил Уту, когда от моста они переместились в саму биозону — птички, наевшись, снова заняли стратегические позиции на перилах, и Фриде стало скучно.       — Сенатрикс, как все в нашей группе, — отозвалась девушка. — Но нас мало, всего пять девчонок.       — Прям со всей Империи всего пять? Со всей вот этой огромной ебанины? Пять? — не поверил Уту. — Гонишь!       — А ты вообще в единственном экземпляре. Тоже гонишь? — не осталась в долгу Фриде. — Слушай, а покажи СТЗ? Ни разу не видела.       Уту без возражений перекинул косу на плечо и снял криво налепленный лоскут псевдокожи, обнажая разъёмы — все три. Запахло антисептиком. Фриде жарко задышала ему в шею, рассматривая вросший в мясо чёрный металл, потом попросила пощупать — Уту вздрогнул, когда её пальцы прижались к коже.       Прохожие косились на них с осуждением и даже вызвали полицейский патруль, потому что процесс изучения разъёмов кому-то показался подозрительным и крайне неприличным. Чужие модификации, особенно среди старшего поколения, считались вещью интимной, не подлежащей всеобщей демонстрации — за это стариками подвергалась осуждению Ми-Леди с её открытыми протезами.       «Все маркировки видны, какой стыд, — говорили на каждом концерте пожилые дамы. — Это крайне неэффективно — чудовищный износ суставов. — Их поддерживали такие же пожилые господа: — Диана совсем не думает, что без защитной оболочки выше риск повреждения сосудов. — И все они дружно выносили общий вердикт: — При Цезари Амарии такого не было!»       Но выступлений не пропускали.       Молодёжь относилась к модификациям гораздо проще — а в сети, пронизавшей всю Империю насквозь, как нервы живое тело, пока ещё слабо и робко, но уже осмысленно витала революционная теория полной механизации, когда личностная матрица из плоти несовершенной перемещалась в плоть божественную, из проводов и сплавов. Ни чувств, ни желаний, ни сомнений — лишь концентрированная, чистая эффективность.       Идеально и невозможно — но разве когда-либо невозможное могло остановить совершенный человеческий разум? Нет. Не могло никогда, потому и восходило над космической бездной великое Солнце.       Полицейский грав с орлом и затмением на борту почти бесшумно опустился на парковочную площадку за границей парка — ни около, ни рядом, именно там, где полагалось оставлять машины. Уту шарахнулся (сработал рефлекс: легавые, опасность!), но потом вспомнил, что ему больше не нужно убегать от полицейских — он не преступник, напротив, та деталь, которая будет их защищать от любого зла. И расслабился.       Подошедший офицер полицейского департамента представился по всем правилам, удивительно вежливо попросил предъявить документы — Уту и Фриде синхронно протянули ему руки. Полицейский изучил полученную информацию, стукнул кулаком по броне и, ещё раз извинившись, вернулся к граву. Девушка, пока офицер проверял документы, надувала щёки, стараясь не рассмеяться.       — Вот так вот. Мы с тобой опасные преступники.       — Растратчики государственных средств, — поддержал шутку Уту и спросил задумчиво: — Интересно, а легавому всю инфу выдало?       — Конечно. Не видел разве, как он обалдел? Прямо уверена, что в граве ещё и слюну пустит. Не каждый день два идиота в парке оказываются Волей Солнца и сенатрикс.       — Но всё равно штрафанут?       — Штрафанут, — заверила Фриде. — Это, кстати, моё первое нарушение общественного порядка. Предлагаю отметить.       — Спиртом? — с надеждой спросил Уту.       — Обойдёшься.       Фриде была какая-то неправильная валькирия. Она любила всё яркое, пёстрое, нарядное, словно противопоставляя себя серому, обезличенному окружению — много смеялась, восхищалась каждой мелочью, даже штрафом, и Уту немного завидовал её искренним, полным чувствам, не мешающим эффективности. Фриде касалась этого мира всей своей сутью, ощущала каждую его грань, и для неё любовь не была сухим сочетанием звуков.       В отличие от.       Они гуляли по улицам до самого заката. Держались за руки, как настоящая пара — рука девушки была сильной, твёрдой, — перепробовали всякую ерунду, о существовании которой Уту и не подозревал, катались на лифте небоскрёба до самой крыши и обратно, пока не начало темнеть.       В девять-сорок по московскому Фриде довела Уту до академии, на глазах трущейся у входа десантуры расцеловала его в обе щёки и подтолкнула к лестнице.       — Эй, ребята, рты закройте! — весело крикнула она парням. — Птичка залетит.       — Девушка, подождите! — кто-то из десантников рванул за ней — наверняка познакомиться, но догонять валькирию это как пытаться схватить ветер. Невыполнимо.

***

      Позже Уту вспоминал этот день как один из самых лучших в своём существовании. Ему, конечно, полагалось эти ощущения удалить, но нарушать протоколы он умел лучше, чем быть эффективным, и удалять ничего не стал. Его и не заставляли — немного подправили настройки, прочистили разъёмы и отпустили.       Тарика осталась довольна, потому что валькирии её новый подопечный понравился. Она расщедрилась на похвалу, прочитав отчёт пси-корпуса, подтвердила отпуск и даже выдала Уту фляжку спирта из личных запасов.       — Практика начнётся в четвёртом цикле. Направление и пропуски уже загружены в чип, тебе придёт оповещение за сутки, так что Землю покидать не рекомендуется, — Уту заверил её, что никуда и не собирался. — Имей в виду, что Серафимович твоих взбрыков не поймёт, он и так вместо отдыха после автономного рейса будет заниматься вами, дураками. Ну и молчи про синхрон, желающих потрогать тебя до вознесения будет очень много.       Уту внимательно осмотрел свой кулак, размял пальцы.       — Я их сам потрогать могу, если что. Но не сомневайтесь во мне, я буду эффективен, как и положено, — Тарика недоверчиво покачала головой. — Разрешите идти, госпожа Тэй?       — Иди уже, — Тарика, не глядя на него, достала две крохотные чашечки — ждала гостей. Или одну молчаливую гостью: когда надо, Уту умел работать головой.       Весну сменило тяжёлое, душное лето. Уту постоял на лестнице возле орла, перекатываясь с носков на пятки, сощурился на солнце, жарким шаром повисшее между небоскрёбами, и зашагал к спуску в подземку. Он был рад свободе — соскучился по Гвин (столькое хотелось ей рассказать), Сэми, механической псине, которую взял на контроль дядя — о Каси Уту переживал особенно, но в целом зря.       Домой он добирался общественным транспортом — электричка стоила гораздо дешевле такси, но дело было всё-таки в другом: в стабильном состоянии Уту нравилось взаимодействовать с другими людьми, ему казалось, что концентрированные чужие эмоции сделают его протезы чуть более настоящими. Но увы, ничего не менялось, оставаясь практически в первозданном виде — и его, такого неполноценного, терпела только Гвин. И Сэми. И доктор Ленн, которому Уту так и не написал ни одной вменяемой строчки с момента поступления. А ведь он хотел, постоянно набирал целые поэмы и — удалял. На неотправленные сообщения доктору Уту тратил всё время связи, так что всем остальным доставалась пара строк: «Жив, цел». Всё.       Не так уж и мало, если подумать.       Уту ввалился в свой уютный дом ранним утром, почти ночью — ещё не начало светать, — долго копался в прихожей, с непривычки задав домашнему ИИ алгоритмы военного звездолёта, чем вызвал перезагрузку всех сопряжённых систем. На шум вышел Сэми, сонный, расслабленный. При виде Уту дядька обнял его, хлопнул по спине — видеть племянника Сэми был искренне рад.       — Ничего себе! — воскликнул он, отстранившись. — Как ты вырос! Настоящий космический волк. Ну, пойдём.       Сэми усадил Уту за стол на кухне, отпихнул ногой меха-уборщика, чтобы не мешался. За уборщиком прискакал Каси, завертелся рядом. Пока дядя соображал нехитрый завтрак, Уту чесал пса, и Каси повизгивал от удовольствия — тоже соскучился всей заложенной в него примитивной программой.       — Рассказывай. Твоё «жив, цел» не даёт полного представления о ситуации.       — Так это и есть вся ситуация, — сказал Уту из-под стола — собака настойчиво требовала поклонения своему пузу. — Не умер, не нарвался на полную коррекцию, научился соглашаться с основной линией партии и принимать некоторые моменты без излишнего драматизма. Относительно, конечно, но год назад было хуже. Госпожа Тэй знает методы воздействия на всякий брак вроде меня.       — Уту, прекрати.       — Так точно, господин Салем. Прекращаю, — Уту изобразил движение, будто прижимает к груди правую руку, и спросил нетерпеливо: — Что там пожрать? Я сейчас даже основу без соли готов навернуть.       — Отлично, — насмешливо сказал Сэми, поставил на стол тарелку, кружку с кофе — Уту понюхал его и скривился. — Пожалуйста, жри. И скажи мне: ИИ зачем сломал, господин адмирал Кветзаль?       — Сэми, хватит издеваться, — буркнул Уту с набитым ртом. — Я случайно.       — Случайно. Молодец, теперь настройщика вызывать, — несложные ремонтные работы дядя мог провести сам, но Уту вырубил нейросеть надёжно — в этом после госпиталя он знал толк.       — Не надо, я сделаю, нас учили. Сейчас доем только, — Уту проглотил очередной кусок и недоумённо спросил: — Это «натура», что ли?       — Синтетика, я просто точную конфигурацию в синтезе выставил, — ответил Сэми довольно. — Ну и теплообработка. Не отличишь, да?       — Хорош, — одобрил Уту. — Настрой мне там чайку, пожалуйста.       — Руки есть — нальёшь, — сказал дядя. — И не забудь про ИИ.       Ничего сложного в настройке гражданского ИИ не было, Уту хватило двух минут, чтобы вернуть домашнюю сеть в исходное состояние. Он удовлетворённо защёлкнул щиток панели, проверил отклик напрямую; нейросеть, предельно скандализированная таким варварским отношением, пискнула, но на флоте эффективность была возведена в абсолют, так что особо с ИИ Уту не нежничал.       — Готово! — крикнул он. — Я прощён?       — Почти, — отозвался Сэми. — Режим вентиляции нормально сделай.       Уту скорчил рожу и снова полез в панель настроек — ИИ гневно пискнул.       Дома он провёл целый месяц — Гвин всё ещё задерживалась, а ведь Уту так хотел её увидеть. Он и доктора Ленна хотел увидеть, но не знал, как оправдаться перед ним за своё долгое молчание — сообщения «всё хорошо, спасибо» не в счёт. Так ничего и не решив, Уту пустил всё на самотёк и предался максимальной неэффективности. Дрых, ел, смотрел фильмы — их за год выпустили достаточно, — что-нибудь готовил по дядькиным настройкам, затем повторял предыдущие действия по кругу.       Сэми первое время пытался выманить его на улицу, звал слетать к пирамидам, но Уту стойко не поддавался на провокации. Открытое пространство по-прежнему нервировало — почти всю свою жизнь он провел в замкнутых помещениях: сначала тесных коридорах глубинных ярусов, а потом в изолированных от внешнего мира отсеках космической академии, потому после обеда (завтрака или ужина, о которых напоминал ИИ или дядя) забивался в свою комнату, где над головой был хотя бы потолок, а не бескрайнее небо, и лез в привычную для себя среду — сеть.       Сегодня Уту вместе с Дилом собирался «растрясти жирок» — смеха ради погонять в игрушке мелких земляных червей, достал интегратор «сеть-интерфейс», тщательно подогнал настройки (каждый пункт пришлось выставлять индивидуально), но приятель в последний момент слился: повёл младшую сестру смотреть на львов, так что развлекаться пришлось одному.       Космический симулятор версии 3.2 запущен. Идентификация. Добро пожаловать, господин Кветзаль. Напоминаем, что пилотам и капитанам космических судов разрешается использовать основной синхроразъём. Полученные в процессе сессии данные сохраняются для улучшения продукта. Благодарим за уделённое время.       Уту почесал затылок, покрутил в пальцах штекер и решительно воткнул его в разъём из чёрного металла под волосами. Разрешено — значит, не запрещено.       Выбор уровня сложности.       — К пятому коннекти.       Соединение.       Здесь уже сидели не дети и просто любители полетать на сгенерированном нейросетью звездолёте, а курсанты космических академий, как военной, так и гражданской, действующие пилоты — симулятор, исключая некоторые нюансы, был точной копией учебных тренажёров.       У Уту был «Стриж», манёвренный, быстрый, смертоносный и безнадёжно устаревший. Он приобрёл истребитель сразу после госпиталя — на большее виртуальной валюты не хватило — и рассекал на нём до самой академии, ругаясь в общем чате с пожилыми господами и подростками.       «Здорово, салажонок. Ты чё сюда с этим старьём припёрся?» — так его встретили профессионалы пятого уровня на фрегатах, корветах, парочке эсминцев и даже крейсере.       «Пень» твой старьё», — оскорбился Уту за истребитель. Его «Стриж» был не так уж и плох. Стопроцентный синхрон вкупе с разъёмом СТЗ давали ощущение полного контроля над несуществующей машиной, а нейросеть была скорее вспомогательным модулем, чем основной системой управления, но её Уту отключил в настройках сразу же — мешала.       Поначалу Уту никуда не лез, изучая обновления. Его и не трогали, не воспринимая всерьёз устаревшую модель, но когда мелкая юркая машинка ловко ушла в сторону из-под носа эсминца, тем самым спровоцировав столкновение двух звездолётов с элементами окружающей среды, за «Стриж» взялись уже крепко.       «Ты, сука, код подгрузил, что ли, или настоящий ИИ интегрировал?» — спросили Уту с корвета.       «Да это ж читер, — не выдержал кто-то. — Какого хрена?»       «Репорт можешь забросить», — усмехнулся Уту, пролетел прямо перед корветом, мазнув стабилизаторами по системам обзора, чем вызвал новый шквал негодования.       «Отправил. Жди блокировки и штрафа».       «Жду, малышок, жду».       Жалоба рассмотрена. Нарушений не выявлено. Напоминаем, что вы всегда можете выбрать уровень сложности, соответствующий вашей синхронизации. Благодарим за проявленную бдительность.       «Ни хуя ж себе, — выдал капитан подбитого ранее эсминца. — Очень честная, блядь, игра. У меня сороковник синхрона и разъём гражданский».       «Так чего ты сюда попёрся? — поддел его давешний умник с корвета. — С гражданскими бы и играл вместо того, чтоб репорты кидать».       «Да с какой радости ты решаешь, куда мне ходить, а куда нет?»       «Ну и не ной тогда».       «Да ты сам же с гражданки».       «Это ты почему так подумал?»       «Тоже «Стрижу» слился, — злорадно объявил капитан эсминца. — На полноценном корабле. Так что на хер иди, понял?»       Ругань в чате поднялась лютая. Уту в ней участия не принимал — под шумок подобрался к крейсеру, повредил торпедами бронепластину в районе реакторных отсеков и отключился от сети. Хрустнув затёкшей шеей, он повернул голову и увидел, что Сэми наблюдает за боем на голоэкране. Стало неловко, будто его застукали за интимным занятием в санузле, но дядька и бровью не повёл.       — Неплохо, — резюмировал он. — Мой фрегат курсанты ваши на третьей секунде сбивали. Ну, тут ничего не поделаешь, у меня даже сорока нет.       — А чего ты на пятый тогда полез? — спросил Уту у дядьки, убирая интегратор с сетью в ящик, чтобы до него не добрался вездесущий Каси.       То, что Сэми, астроинженер, задействованный в проектировании целой секции сферы Дайсона, развлекается с дураками в игрушке, его весьма удивило. Обычно по-настоящему серьёзные люди забавлялись другими вещами вроде шахмат с ИИ, просмотром спектаклей, скучными беседами — например, о той же сфере. Дядины коллеги часто собирались у них дома на чашку спирта. Пока Уту сражался с синтезатором, они обсуждали устойчивость несущих колец и проблемы логистики, нагружали вычислениями домашнюю сеть, запрашивали консультации в Бюро гражданского строительства и в конференц-режиме спорили с астрофизиками, когда не совпадали расчёты.       — Стало любопытно, — Сэми пожал плечами. — Это ведь не запрещено.       — Ну на эсминце, ясное дело, херня за три секунды сбить. Я вот лайнер пассажирский куплю в следующий раз, — посулил Уту. — И посмотришь, как я этим лайнером всех там нагну.       — Не сомневаюсь. Иди обедать, гроза космоса. И не забудь вымыть руки.       Сэми сказал это так, будто Уту всё ещё был глупым мальчишкой — а ведь говорил он с Волей Солнца, щитом, который закроет его от всякого зла. Он, конечно же, прекрасно понимал, какое счастье привалило в их дом, но относился к Уту по-прежнему — как к равному. Племянник для него был не направляющей деталью и невероятным чудом, не вещью и винтиком системы. Уту был для него человеком.       Как и для господина Ленна.       — Сэми, прекрати. Я уже взрослый, — возразил Уту.       Дядя хмыкнул.       — Если ты взрослый, то сам будешь объяснять Гвин, почему у тебя кругом такой бардак.       Уту сначала отмахнулся: Гвин не Тарика, но потом задумался. Гвин — действительно не Тарика, она не стала бы требовать заключений, она никогда не назвала бы его вещью — она бы просто очень огорчилась. Огорчать Гвиндолин Уту не хотел и пошёл мыть руки, размышляя, что именно будет говорить и как бы свалить этот разговор на Сэми.       За обедом дядя сообщил, что вечером вылетает на объект — соседняя секция сферы дала трещину протяжённостью около двухсот километров (Уту поперхнулся чаем), и попросил соблюдать хоть какой-то режим дня. Уту ответил: «есть!» и всю ночь проторчал в игрушке, забыв про ужин и завтрак.       Когда сражения надоедали, Уту ошивался возле синтезатора — возня на кухне худо-бедно заменяла ему коррекцию, которую требовал привыкший организм. Он неспешно, вдумчиво копался в сети — рецептов не только для синтетики, но и для «натуры» в ней было множество. Под ногами вертелся Каси; пёс стараниями дяди выучился попрошайничать, и Уту кидал ему куски сырого теста в порядке очереди — один собаке, другой себе. Гвин не понимала, зачем они с Сэми тратят время на подобные пустяки, ведь пищу можно легко получить из синтезатора, хотя ответ был прост — Уту это успокаивало.       Каждый день он обменивался сообщениями с Фриде — девушка в отсутствие Сэми пару раз заходила в гости, но ничем предосудительным они не занимались: смотрели выступления Ми-Леди, играли с собакой, разговаривали. О Карре ни он, ни Фриде не обмолвились и словом, словно сговорившись — Уту было достаточно знать, что у сестры всё хорошо.       Последний раз девушка пришла какая-то взъерошенная, замученная — Уту выглядел так же после двух бессонных ночей в симуляторе. Она взгромоздилась на тахту, отказалась от печенья и чая, с возмущением отвергла стакан спирта.       — Я к тебе не напиваться пришла.       — Так я и не предлагал напиваться. Спирт от башки помогает хорошо.       — Вот так! — патетически воскликнула Фриде. — Мы, значит, всякое изучаем — псионическую теорию, медицину, психологию, чтобы вам побочку, если что, убрать в полевых условиях, а у вас — спирт.       — Побочку? — переспросил Уту. — Это когда крышу рвёт? Приступ?       — Ну… да, — Фриде потёрла пальцами висок, соображая. — Но это не совсем приступ, она внешне никак не проявляется.       — А у меня иногда проявляется, — пожаловался Уту. Фриде повернулась на бок и потрепала его по плечу, совсем как Каси, и это не выглядело ни флиртом, ни кокетством. Она свою направляющую деталь воспринимала как неразумного младшего брата, которого нужно оберегать — даже от самого себя.       — Да ты вообще отдельная песня. Множественные дефекты, брак и сто процентов синхронизации — более невозможного сочетания и представить нельзя.       — А… слушай, ты можешь сейчас мне эту побочку убрать? — осенило Уту. Он отодвинул от себя стакан со спиртом, подобрался ближе, сложил локти на край тахты.       — Нет, пока не могу, у меня нет ни разрешений, ни сертификатов, — с сожалением ответила Фриде и вдруг подозрительно прищурилась. — Эй, деталька, тебя по коррекции, что ли, ломает? — Уту с неохотой кивнул. — Да запишись в поликлинику по месту жительства, не майся дурью.       — Нафиг, — отрезал Уту. Сообщать причину отказа он не хотел даже Фриде и ловко перевёл тему, воспользовавшись вычислительным модулем. — А у Карры есть назначение?       Фриде наивно повелась — вероятность такой реакции равнялась семидесяти процентам.       — У всех есть — Карре тоже досталась направляющая. Почти сто, но не сто. Так что я круче!       Уту задумчиво покивал её словам, но потом встрепенулся, словно его посетила необычайной важности догадка:       — Девяносто девять?       Фриде подтвердила — да, именно так, — и Уту неожиданно засмеялся. Он хохотал долго, вытирал проступающие на глазах слёзы и, кажется, даже похрюкивал от удовольствия.       — Великое Солнце, Шелли будет рад! Хотел бы я видеть его рожу в этот момент.       — Да что такое?! — сердито воскликнула Фриде. — Они сразу нашли общий язык.       Уту перестал смеяться резко — будто отключили запись.       — Вот и хорошо. А что Карра?       — Она тоже довольна. Удивительно, ведь ей так трудно угодить, — Фриде помолчала, собираясь с мыслями — Уту заметил, как девушка теребит край блузки, вздохнул. Свою валькирию он научился чувствовать не хуже, чем она его. — Кстати, я разговаривала с Каррой о тебе. Она ответила…       — Что я уёбок, — продолжил Уту спокойно. Ничего другого он уже не ждал.       — Почти. Сказала, что ты всё равно мусор, — решительно выпалила Фриде и тут же быстро добавила, заметив, как изменилось, окончательно потеряло цвет лицо Уту: — Прости, я не должна была.       Уту машинально прикусил ноготь на большом пальце. Он и сам не знал, задели ли его злые слова — ментальные протезы-пластик как и всегда передали не весь эмоциональный спектр, лишь самые базовые настройки. Скудность ощущений иногда сводила его с ума, мозг самостоятельно пытался заполнить дыры, создать недостающее из обрывков, и потому в голове творилась такая страшная какофония, месиво из чувств и постоянного шума, что приходилось обращаться к методичке и коррекции — с поддержкой извне было проще.       — Херня.       — Не злись, — попросила девушка, потянулась, чтобы взять его за руку — Уту отпрянул, словно получил удар током.       — Херня, — повторил он.       После ухода Фриде, запихав в карман кусок теста, Уту на электричке поехал к мосту — птички были на месте. Так же щебетали, прыгали по перилам, разглядывая его блестящими чёрными глазками. Уту отщипнул небольшой комок, бросил на покрытие — стая мигом слетелась на угощение, сердито загалдела, передралась, и Уту засмеялся, глядя на птичью возню. Было погано — и в то же время легко, как никогда.       Он хотел взять какую-нибудь птичку в руки, шагнул ближе, как вдруг сверху, из транспортного потока, к самой земле рухнул грав, прокрутился вокруг своей оси, ломая заграждение. Раздался скрежет сминаемого железа, полетели искры из-под едущего по покрытию днища. Уту не успел испугаться, на рефлексе отскочил, и птички вместе с ним испуганно вспорхнули, разлетелись — одна замешкалась, пытаясь утащить с собой кусок теста, и попала под крыло. Для маленькой птички этого оказалось достаточно: она упала на мостовую, покатилась к перилам искусственная головёнка. Уту бросился на перехват, больно зашиб колени, но поймал птичку у самого края и там же сел на железные плитки, прижимая её к груди, — а в десяти метрах от него дымился грав.       К счастью, люди не пострадали, гравилёт отделался повреждением обшивки, сильнее всего досталось мосту — кормой машина снесла целый пролёт перил. Уту тёрся неподалёку с птичкой в обеих руках и наблюдал, как на место крушения слетаются, будто стервятники, грав скорой помощи, экипажи ДПС и СОГ. Полицейский оперативной группы опрашивал редких свидетелей, в том числе и Уту — он честно рассказал всё от момента крушения грава, разрешил загрузить данные с интерфейса.       Больше ничего интересного не произошло. Неисправную машину увезли на погрузчике, за ним сразу появились ремонтные боты муниципалитета для починки моста. Уту поймал один из них, постучал пальцем по корпусу — бот навёл на него камеру, вопросительно мигнул.       — У меня тут птичка нуждается в починке. Куда обратиться?       Бот протянул манипуляторы, и Уту вложил в них тельце и голову.       Благодарим за бережное отношение к государственному имуществу. Модель будет восстановлена. Пожалуйста, назовите свой идентификационный номер.       — Опять накосячил? — с сожалением спросил Уту, но цифры продиктовал — система всё равно бы его нашла. Всегда находила, если ей было что-то нужно.       Бот не ответил. Улетел с птичкой, и Уту остался один.       Дома он обнаружил, что в его личное дело занесена благодарность от муниципалитета и от института роботизированной орнитологии — капля в море десятков предупреждений. Должно было стать радостно, но вышло почему-то ещё хуже. В голове крутилось одно и то же слово. Мусор. Можно спасать механических птичек, подвергать очищению планеты и при этом оставаться мусором для единственного родного человека в этом мире.       Помощь извне Уту требовалась сейчас особенно сильно — он взял комм и набрал сообщение, очередные два слова для выученного наизусть айди. На большее его не хватило. Ответ пришёл сразу, но Уту почему-то струсил и воспроизводить его не стал, мучился до последнего, пока не настало время нового цикла и практики.       К доктору Ленну он заглянул лишь за день до отъезда — не в поликлинику, где всегда проходили их встречи, а прямо домой. Конечно, предупредил заранее, но кто бы знал, каких усилий это стоило. С собой Уту тащил контейнер с печеньем, которое испёк в качестве извинения.       Даже если доктор был раздосадован его непоследовательностью, виду не подал, пригласил зайти, налил чай, как в старые добрые времена — с мятой. Уту поставил на стол контейнер. Печенье получилось неровное, но на вкус вроде ничего — господин Ленн оценил, похвалил его старания. Уту покраснел.       — Простите, что потревожил вас. Я должен был записаться на приём.       — Ничего страшного. Как ты?       — Да терпимо. Мне показалось неправильным просить вас об этом по сети… трудно это объяснить. Как всегда, впрочем. Вы не откажетесь быть моим психиатром?       — Подожди, — господин Ленн открыл окна — в квартиру хлынул закатный солнечный свет, алый, как кровь. — Зачем тебе психиатр, мы же закончили курс?       — Мне сказали, что у меня должен быть личный психиатр-корректор, так положено, в общем. Да, я понимаю, что у меня совсем хреново с головой, но не хочу, чтобы в ней рылся левый чёрт. Это плохо кончится, господин Ленн, честно. У меня даже в медкарте записано — брак. Я поэтому и в поликлинику по месту не пошёл.       — Почему? — спросил господин Ленн, сел напротив, сплетя пальцы в замок. Уту уставился на его руки, как можно незаметнее сглотнул.       — Долгая история.       — Я не спешу.       И Уту ему всё рассказал, вывернул наизнанку несуществующую душу — про Тарику и про сестру, и про то, как сам из себя сделал деталь без страха и упрёка; пил горячий чай, словно воду, и господин Ленн постоянно подливал ему кипяток.       — Я спросил, можно ли мне выбрать самому? Представляете, разрешили, но у меня и нет никого, кому я мог бы доверять, кроме вас. А вам тоже мало радости всё это разгребать.       — Было понятно сразу, что с Волей Солнца просто не получится, так что ты мне не открыл ничего нового.       — А разве вы знаете? — изумился Уту.       — У меня же есть доступ к твоей медкарте, — ласково сказал доктор. — Там всё написано.       — Значит, вы с самого начала всё знали, да? — Уту обречённо вздохнул, отставил пустую кружку. — И со мной возитесь, потому что я — направляющая деталь, Воля Солнца, ла-ла-ла? В таком случае не хотите мной воспользоваться, пока я не вознесён?       Он потянулся к воротничку куртки, рванул застёжку. Из-под чёрной ткани проступила белая кожа, исполосованная шрамами.       — Уту, пожалуйста, очнись, — доктор осторожно похлопал его по щеке. Уту быстро схватил чужую руку, прижал к своему лицу.       — Я вам совсем не нравлюсь? Слишком урод даже с синхроном?       — Нравишься, Уту, неважно, с синхронизацией или без неё, но давай мы вернёмся к этому разговору, когда ты придёшь в себя, хорошо?       — Нормально со мной всё, — сказал Уту, резко откинул его руку — в изуродованных глазах вместо мольбы вспыхнула злоба. — Ладно, ничего. Я ведь так, инструмент, ёбаная вещь для всех. И госпожа Тэй, и куратор, и все они так говорят. Вещь. Брак. Мусор. И для вас я тоже вещь, меня можно поставить в тёмный угол, чтоб не мешался — пока не понадоблюсь. А я не могу так, верите? Не могу. Скажите им всем, что я не годен, пусть вернут меня обратно на нижние, чтобы я там сдох, как мать, и всё. У Карры большое будущее. А я живой, господин Ленн! Пусть у меня протезы, но они почти как настоящие, мне тоже бывает больно. А вы все — вещь. Не могу больше!       — Уту, я не считаю тебя вещью!       — Врёте, — сказал Уту и сел на пол, схватив его за за ногу. — Врёте ведь. Не надо делать вид, ладно? Я правда так не могу.       Он так и повторял, как заведённый — "не могу", и господин Ленн гладил его по голове, как маленького — Волю Солнца, направляющую деталь великой Империи, чья мысль принесёт свет или тьму бесконечной Вселенной.       — Вы скажете, точно?       — Обязательно, — серьёзно сказал господин Ленн, с Уту на буксире добрался до аптечки, достал инъектор, ампулы и пузырёк с таблетками. Уту чувствовал, что да, так и скажет, схватил его за руки — инъектор упал, хрустнуло тонкое стекло заряженной ампулы.       — Нет, подождите! Не говорите, не надо! Я справлюсь. Должен.       Он нащупал инъектор и передал его доктору — пальцы стали влажными от пролившегося лекарства.       — Извините. Такое поведение недопустимо. Просто сделайте что-нибудь с этим, и всё. И не было такого.       — Сейчас… — Уту не чувствовал, как доктор тянет вниз его куртку, чтобы добраться до предплечья, с жадностью ел таблетки, и свои, и те, которые дал ему господин Ленн. — Если станет больно, скажи.       — Хорошо, только потом не оставляйте меня. Пожалуйста.       Эту ночь они провели очень странно — доктор сидел в кресле, и Уту обнимал его ногу, сидя на полу. Стоило господину Ленну пошевелился, у Уту начиналась истерика. Доктор говорил ему, что никуда не уходит — Уту не слышал, цепляясь за его брючину, как за соломинку, державшую его в реальном мире, и таращился в темноту. Потом заговорил сам, когда тишина стала слишком громкой.       — Я когда был маленький, мама читала нам сказки. Они давно изъяты из обращения — мама нарушала все протоколы, прямо как я. Знаете, о чём они были? — Уту положил подбородок на колено к доктору, глядя снизу вверх в его лицо.       — О чём?       Господин Ленн ободряюще кивнул — хотел, чтобы Уту вслух проговаривал всё, что его тревожит или радует. Это получалась как бы игра, запутанная, сложная для обоих. Уту без подсказок или методички всегда имел проблемы с выражением чувств, а доктор иногда неправильно его понимал.       — О том, что придёт волшебник или добрая, справедливая фея, чтобы спасти, защитить. Сделать чудо, понимаете? Просто так, ни за что. Потому что добро должно побеждать зло, так всегда было. Но это ложь, проекция бездействия. В мире, где ценность назначается извне, не бывает чудес: защищать вас буду я. И никому не позволю к вам притронуться, потому что вы мне нравитесь.       До этого ауру власти Уту ощущал только на себе, теперь же сам воспользовался ею, подавляя, подчиняя себе человеческую волю — это получилось очень просто, стоило только пожелать. Страха не было — было у-дов-лет-во-ре-ни-е, как от безупречно сделанной работы.       — Что вы сейчас ощущаете, господин Ленн? — вкрадчиво спросил Уту, ощупал его бедро, словно свою личную собственность.       — Это было лишнее, Уту. Мне давно выдали все инструкции. На этот случай — особенно, — спокойно ответил доктор.       — Значит, не сработало, — сказал Уту без особого разочарования. — Но попытаться стоило.       Снова повисла тишина, неловкая, звонкая от тока крови в ушах. Уту растёр костяшками предплечье — место укола болело и дёргало, но он счёл слабостью об этом говорить — и снова вцепился в ногу доктора.       — Ты изменился. — Сказал господин Ленн.       — Вы правы. Да. — В окне, на горизонте и вблизи, моргали красные огни на небоскрёбах, как лучи солнца в волосах Ми-Леди — дорожные знаки для машин верхних эшелонов. Уту прижался щекой к жёсткому колену, закрыл глаза. — Изменился. Но это для того, чтобы никто не сделал вам плохо. Проводите меня утром?       — Обязательно. Разрешишь мне написать отчёт перед тем, как мы поедем в порт?       — Отчёт? — задумчиво повторил Уту, отстранился. — Отчёт пишите, я подожду.       Новая запись в медицинской карте № 7654-941-F8-d. «Эмоциональный фон нестабилен. Выполнена частичная коррекционная процедура в сочетании с медикаметозной терапией. Список использованных препаратов в приложении. Д-р Ш. Ленн».

***

      Провожать Уту пришла и Фриде: в том самом платье мечты — белом, с золотыми цветами, и оно ей невероятно шло, подчёркивая точёную талию и высокую безупречную грудь. Фриде будто нарочно сделала так, чтобы все смотрели исключительно на неё — и ведь смотрели, курсанты и простые граждане, а она держала Уту под руку и мило с ним ворковала.       Уту был не так уж тих и вежлив, как после обычной коррекции, но вполне адекватен — не в последнюю очередь потому, что господин Ленн попросил его держать себя в руках. Он мог бы вести себя как положено и без просьбы, но любое проявление внимания со стороны доктора было интереснее.       На прощание Фриде сделала Уту подарок — незаметно вложила в ладонь микрочип, шепнула на ухо: «не спались только» и панибратски хлопнула его по плечу.       — Давай, деталька, учись как следует. Хочу летать на титане и пугать команду, я же приличная валькирия.       Доктор Ленн посмотрел на неё с укоризной. Пока Уту украдкой изучал содержимое чипа, он вполголоса выговаривал валькирии, что такое обращение к Воле Солнца недопустимо. Фриде согласно кивала, сияя, будто начищенная древняя монета — угрызения совести её не мучили.       — Можно, я буду вам иногда писать? — Уту, убрав подарок Фриде в карман, подошёл ближе к доктору, застенчиво улыбнулся. — Я не надоем, обещаю.       — Нужно, — твёрдо сказал доктор Ленн. — Только не так, как ты это делаешь — прекрати меня бояться.       — Я не боюсь.       — Тогда договорились, — доктор протянул руку. Для Уту это был акт истинной веры — не в определённую системой роль, в него самого, и порывисто сжал ладонь. Господин Ленн крякнул.       — Легче, Уту. Мне ещё рано ставить протез.       — Простите, я, кажется… — Уту нахмурился — шестерёнки в голове провернулись вхолостую. — Перестарался? Нет, не совсем то. Не могу понять.       — Увлёкся?       — Да, точно. Спасибо, господин Ленн. До свидания?       — До встречи, — сказал доктор и обнял его. — Я подтвердил твой запрос, если интересно.       Наверное, в этот момент Уту натуральным образом сдох и стал облаком без мыслей, тела и модификаций, один невесомый конденсат. Протезы отреагировали однозначно. Ошибка доступа.       ИИ объявил посадку с третьей платформы — летели обычным гражданским транспортником. Не сказать чтобы это кого-то удивило — выделять для доставки десятка человеческих единиц военный борт было нецелесообразно, проще подбросить их по пути следования.       Уту завалился в челнок прямо как есть — вещей у него с собой не было, всё необходимое выдавали на месте, — конём пронёсся по проходу между сиденьями и громко, шумно уселся рядом с Дилом. Его провожали любопытными взглядами, где-то впереди послышалось: «я же говорил, что он ненормальный».       — Чувак, — не прекращая возиться, зашипел Уту. — Чувак! Я новый альбом Ми-Леди принёс.       — Где нашёл? — таким же громким шёпотом ответил Дил.       — Фриде подарила.       — Это твоя подружка рыжая, да? Какая она офигенная! Давно встречаетесь?       Дил, судя по всему, погрузился в состояние лёгкой зависти — его Уту не понимал, потому что нейропротезы таких нюансов не воспроизводили. У него всё было куда как проще — или-или, безо всяких оттенков, будто протыкаешь иглой онемевшую руку. Хруст есть, боли нет.       — Мы не встречаемся, это моя валькирия.       — О, — тут же оживился Дил. — Дашь айди?       — Не, тебе там ничего не светит. Проще Шелла потрогать, — Уту развалился в кресле, как на лавке полицейского участка. — Кстати, списки не выкатили ещё?       — Списки на месте будут. Но ты не переживай, нас в любом случае вместе определят.       Уту особо и не переживал, спросил только, взял ли Дил плакат.       Плакат Дил взял.       На границе сектора Солар они сделали пересадку на орбитальных складах, час ждали, пока закончат погрузку опечатанных контейнеров на сухогруз класса «Гефест» — Уту в качестве разминки провёл Дилу допрос с пристрастием: на «Гефесте», правда, другой модификации, они тоже успели полетать, — и отсюда уже отправились до учебной части, расположившись, кому как повезёт — мест для пассажиров в сухогрузе предусмотрено не было.       Практика проходила в системе m-41-2769. Империя не давала красивых звучных названий тысячам звёздных систем, выделяя им сухой буквенно-цифровой код — считала неэффективным трату времени на столь бессмысленные действия.       Одна из баз академии находилась на второй луне практически землеподобной экзопланеты. Её перенесли сюда много лет назад по соображениям безопасности — курсанты, опьянённые синхронизацией с кораблём, иногда нарушали все возможные протоколы и без подстраховки боевых офицеров исполняли страшные вещи. В последний задокументированный раз команда фрегата из-за ошибки в определении координат перезаписала судно в центр исследовательской станции. Никто не выжил, потому пустынная, безлюдная система идеально подходила на роль тренировочного полигона — шанс столкнуться с действующими флотами или гражданскими кораблями равен был почти нулю.       Уту и Дил, сидя за ящиками, как раз добрались до предпоследнего трека с названием «Бесконечность», когда на сухогрузе очнулась нейросеть.       Работа системы стыковки завершена. Коридор проложен.       — Всё, приехали, вываливайтесь в темпе, — перевёл скрип ИИ на приличную неолатынь показавшийся из рубки пилот в сером комбезе гражданского флота. В отличие от застёгнутых на все пуговицы курсантов, он выглядел так, будто не управлял судном, а как минимум душил иглозуба прямо на приборной панели.       — Полегче, а то докладную напишу, — пообещал офицер сопровождения.       — Нас и без твоей докладной выебут. Собирай зелень свою и давай на выход, мы и так на двадцать минут уже от графика отстаём.       — Что везёте-то? — мирно поинтересовался офицер.       — Замену реакторов на перерабатывающий в Эдде. Там уже сутки производство стоит.       — Долго.       — Сами видим, что долго. Давай, брат, не тормози.       Это напоминало какой-то устоявшийся ритуал между представителями двух ветвей космического флота — гражданский лётчик, двинув речь, снова скрылся в рубке, а офицер сопровождения поторопил подопечную группу. Никакую докладную он писать не собирался — так, зацепился языком для взаимного удовольствия.       — Слышали? Шевелитесь, не задерживайте уважаемых людей.       Уту спрыгнул с подножки последним. У него было важное боевое задание: протащить на базу плакат и карту памяти с музыкой. Дил же обязался выполнять отвлекающие манёвры и шёл в авангарде через две головы от офицера.       — Будто коз гонит, — возмущённо сказал он соседу, даже не попытавшись понизить голос.       С шипением опустилась разделительная пластина, за ней вторая — транспортник начал отстыковку сразу, как пассажиры покинули борт.       — Курсант Донаван, нарываешься на выговор?       — Никак нет, господин майор! — не замедляя шага, гаркнул Дил. — Это был анализ выгрузки личного состава по аналогии с перемещением на пастбища некрупных животных вида парнокопытных! Исключительно в целях просвещения!       Громко заржал Шелл, и офицер сопровождения переключился на него — исключительно в целях наведения порядка.       В отсеке санобработки было холодно — изо рта вырывались облачка пара, по коже бежали мурашки, пахло дезинфицирующим раствором, лекарствами, конденсатом и свежим герметиком, но внешние неудобства Уту волновали мало. Есть койка, таблетки — значит, можно жить, хотя в этом он не отличался от других курсантов, даже у Шелла потребности были крайне скромные.       Шелл первый из всей группы подошёл к синтетику на входе в обитаемые секции, получил стандартные четыре прививки, пропуск, чихнул, втянув полную грудь распыляемого раствора, и сбежал по лестнице, где перила и часть ступеней стараниями техников были сварены из кусков списанных бронепластин.       — Новаторски, — прокомментировал майор. — Хоть докладную пиши. Кветзаль, ты ходить разучился? Спускайся, сейчас списки будут.       Списки не появились ни через час, ни через четыре. Майор передал запрос — из центра управления станции сообщили, что протоколы эффективности пока ещё в действии. Когда ИИ выдал обновлённые списки, Уту выругался. Громко. И крайне злобно, за что получил устное предупреждение — Дила определили в другую группу и каюту выделили в комплекте с каким-то десантником-старшаком.       — Да ну, ерунда, — согласился Дил. — Может, ошиблись?       Но ошибки не было — система никогда не ошибалась в отработанных сотнями лет мелочах. Уту с досадой плюнул и растёр плевок подошвой ботинка, пока его не засекли системы слежения.       — Хрен с ним, займёшь мне место утром?       — Не вопрос. Плакат тогда как распределим? Неделя твоя, неделя моя?       — Ну да, с картой так же провернём, я только сначала…       Договорить не дали — из центра управления вышел капраз*, по виду родственник пилота сухогруза, только комбез у него был чёрный, со всеми положенными знаками отличия, нашивками за ранения и обязательным орлом на груди, осмотрел ровный строй курсантов, задержался взглядом на Шелле. Шелл даже не моргнул, словно обратился статуей.       — Так, зелень! Вольно! К интенданту в порядке очереди по спискам. Кто проёбется, будет ходить с голой жопой до нового цикла. Потом по берлогам, номера уже присвоены! Ну? Пошли, пошли, чего пялитесь?       Получив два комплекта формы, упаковку таблеток, Уту нашёл положенную ему каюту, приложил запястье к сканеру — ИИ соображал дольше, чем нужно, но потом всё же разблокировал дверь, пропуская Уту в новое жилище.       Кубрик на станции от комнаты в академии не отличался ничем, разве только размером: жизненное пространство на космических объектах всегда было ограничено. Две койки, крохотный санузел, где получилось бы вымыть максимум морду, но уже неплохо — можно не ждать побудки, чтобы ночью попить воды.       Первичный осмотр не дал никаких сведений о личности соседа: сложенные в идеальном порядке вещи, отсутствие личных безделиц. Уту достал из кармана своё самое главное сокровище — брошь с аквилой всегда напоминала ему о Гвин, — рассеянно покрутил в пальцах и спрятал под подушку. Ему не хотелось демонстрировать свои маленькие привязанности новому соседу. Дил — совсем другое, они друг о друге знали разную дрянь.       А ещё он понятия не имел, как рассказать, что у бедолаги-соседа иногда будут случаться весёлые ночи — прятать таблетки теперь было некому.       — Ну неужели, — вдруг раздалось за спиной. Уту вздрогнул, повернулся — его новым соседом оказался пятикурсник, уже практически готовый капитан космического корабля. У него имелась даже нашивка о награде за реальное боевое столкновение. Парень стоял в дверях и рассматривал Уту так пристально, словно искал на нём сакральный знак, который перевернёт реальность вверх тормашками. — Я же тебя по всем базам искал.       — Вот блядь! — удивлённо сказал Уту, отодвинул соседа плечом и вышел. Всё сложилось дерьмово — ещё хуже, чем если бы к нему подселили Шелла. С Шеллом Уту хотя бы знал, что делать. Что делать вот с этим, он не знал: столько времени обманывал и себя, и доктора Ленна, и все коррекционные устройства — этого парня, который будет жить с ним в одной каюте, Уту запомнил слишком хорошо.       — Ну и куда ты собрался? — донеслось из каюты. — Через три минуты объявят комендантский час.       — В центр управления, рапорт подам, — Уту затормозил на полпути, развернулся и сунул голову в дверь — забыл кое-что добавить. — Если болтаться с тобой в одной конуре положено по протоколам взаимодействия, то это как-то хреново положено. Я буду жаловаться. В комитет.       Парень одним движением сгрёб его в охапку, втянул в каюту — будто они были больше чем приятелями, хотя тут не пахло даже шапочным знакомством, — и Уту на рефлексе вскинул кулак. Он по-прежнему не любил, когда чужие люди трогали его вне медицинских манипуляций, к тому же коррекция, которую сделал господин Ленн, была частичная, так что подобный вопрос мог решиться одним способом. Через морду.       Парень с лёгкостью перехватил его руку за запястье, прижал к стене — вот он, кажется, имел представление, что надо делать.       — И как это понимать? — с ледяной вежливостью осведомился Уту, надменно поднял бровь.       Но как же ему в этот момент было страшно снова ощущать слишком близко тепло кого-то другого, кроме господина Ленна — протезы, как назло, сработали чересчур правильно, — лишь осознание своей власти не дало Уту сползти бесформенной массой под ноги ещё одного безупречного человека. И лишь чужая власть удержала его в ясном рассудке.       — Здесь совсем не так, как на поверхности, — сосед даже не рассердился, и это было ещё хуже, если бы он разукрасил морду Уту в ответ. — Разбираться не будут, впаяют пред без выяснения причин. Так что давай ты подождёшь до утра, а там уже будешь жаловаться хоть в комитет, хоть лично Цезарю, хорошо?       Уту посмотрел на него недоверчиво, но потом нехотя кивнул, и парень разжал пальцы. Уту сразу же переместился к своей койке, вытряхнул из сваленной в кучу одежды упаковку с лекарствами, сосед гостеприимно предложил ему стакан с тёплой водой — запить.       — Хорошо. Спасибо, — брать стакан из его рук Уту не стал, дождался, пока парень понятливо поставит его на общий ящик. — Но имейте в виду, что мне не нравится, когда меня трогают больше необходимого. А вам меня трогать вообще не нужно, вы не врач.       — Договорились, — излишне серьёзно сказал парень, сел напротив, демонстративно спрятав ладони под мышками — чтоб наверняка. Теперь встречаться взглядом с Уту он избегал, внимательно рассматривал угол кубрика. — Я вообще извиниться хотел за тот случай.       — Потому что я не инвалид? — с вызовом спросил Уту, прищурился, как при разговоре с Шеллом. — Уже не так впадлу, да?       — Потому что был неправ, — выпад парень проигнорировал. Выдержка у него оказалась не в пример Уту — он словно минуту назад вышел из процедурного кабинета и больше не был похож на бесчувственное идеальное существо с золотыми глазами. — Простишь?       Уту пробурчал себе под нос «да-нет-подумаю-нет-проехали», и парень вполне справедливо счёл это согласием.       — А ведь я же тогда так и не представился. Валериан.       — Длинно. Давайте я буду называть вас…       — Вэ…       — Лер, — закончил Уту.