Максимальная эффективность

      Внимание. Транспортное судно прибывает ко второму стыковочному шлюзу. Гражданскому персоналу просьба покинуть помещения ССВП во избежание травмоопасных ситуаций. Внимание. Транспортное судно…       Госпожа Чоудари перевела задумчивый взгляд с переборки, где были скрыты динамики оповещения, на чашку с кофе и сделала глоток.       — Ну вот, — обратилась она к Валериану. — Ещё один цикл подошёл к концу — ваших дикарей привезли.       — Позвольте, это не дикари, а будущие офицеры. Все они образованные люди, — привычно возразил Валериан — снисходительно-доброжелательное отношение научной братии к военным было вечным и неизменным, как скорость света. Идолы просвещения, творцы всей мощи великого Солнца космический флот и планетарные армии считали придатком к своим светлым головам и не допускали ни единой мысли, что положение вещей может быть другим.       — Тогда вот, поглядите-ка, — госпожа Чоудари указала на устроившуюся на высоком стуле улиточку — ксенос вытянул к ней глазные отростки и три раза ими покачал. — Что скажете?       — Улитка, — ответил Валериан.       — Улитка… — недовольно повторила учёная дама. — Хорошо, небольшой ликбез специально для вас. Шак-та — это полностью органическая цивилизация. Достаточно примитивная по нашим меркам.       — Уруру! — сказала улиточка и стукнула лапкой по столешнице. — Ур!       — Немаловажную роль в её развитии сыграло отсутствие на родной планете металлов, пригодных для обработки, — госпожа Чоудари поставила чашку на блюдце, а блюдце на салфеточку. — Если вы посмотрите результаты анализов космической станции шак-та, то увидите, что материалы, из которых она построена, имеют биологическое происхождение. Именно по этой причине шак-та можно не рассматривать как космическую цивилизацию. Они достигли пика своего развития. Дальше последует стагнация или регресс.       — Уру!       — По-моему, он оскорблён, — заметил Валериан. Госпожа Чоудари отмахнулась.       — Что вы, психология любого инопланетного вида кардинально отличается от человеческой. Для шак-та не существует понятия «оскорбление». То, о чём мы с вами говорим, Валериан, они воспринимают как факт. Что-то вроде «да, это правда и да, такое было». К тому же из-за особенностей строения слухо-речевого аппарата наши слова для шак-та сродни помехам в радиоэфире. Так что он, — учёная дама протянула улитке кусок слипшегося сахара, и ксенос схватил его двумя верхними лапками, — скорее угадывает, чем понимает.       Улитка тут же захрустела угощением, а госпожа Чоудари взяла подушку, покрутила её и подложила под поясницу — всё для того, чтобы внешние условия не создавали помех для размышлений.       В кают-компании НИКС* стараниями учёных был создан относительный уют, к которому они привыкли дома, на планетах: проектор ИР** с поддержкой случайной генерации образов на всю переборку, салфеточки, подушки на жёстких сиденьях, ваза с искусственными цветами на столе. Удивительно, но все эти дорогие сердцу бесполезные мелочи укладывались в эффективность. Проектор бо́льшую часть времени служил интерактивной панелью — яйцеголовые даже за едой что-нибудь увлечённо обсуждали, так что виды многокилометровых водопадов Ниерры или закат двойной звезды здесь видели редко, на салфетках удобно было делать записи, а подушки предохраняли филейные части учёных мужей и жён от всяческих неудобств.       Иногда научники не ели, ограничивались инъекциями питательных растворов и стимуляторов — если появлялась возможность дать человечеству ещё одну нить, за которую можно дёргать реальность, они становились одержимы, как ведьма, отдавшая тело своё, этот совершенный храм на крови, злому духу. Любое чудо Вселенной они разбирали на части во имя возвышения человечества, и Валериан восхищался этими фанатиками, сотворившими себе бога из фундаментальных законов физики, проводов и сверхпрочных сплавов.       Нет бога, кроме науки, и сверхтяжёлые звездолёты проекта «Гея» — пророки её.       И госпожа Чоудари, красивая смуглая женщина с отголосками древней дравидийской расы в созданном генными инженерами и одобренном государственной комиссией фенотипе, и малышка Айла, и ещё многие-многие люди, которых Валериан знал и с которыми имел мимолётные встречи, все они преклонялись перед силой науки и насмехались над глупыми верованиями в высшие сущности, потому что такова была воля Солнца.       — Что, опять жизни учат? — сочувственно произнёс за спиной учёной дамы первый прорвавшийся в кают-компанию «дикарь»: напарник Валериана по учебным вылетам, главный весельчак и балагур, коллекционер выговоров и предупреждений с занесением в личное дело и просто отличный парень с синхронизацией ровно восемьдесят девять процентов — практически направляющая деталь.       — Снова ты, Тит, — сказала госпожа Чоудари, не поворачиваясь. На станции отличный парень был известен хорошо: научил улитку куковать, когда кто-нибудь произносил слово «исследования». Конечно же, несчастный ксенос практически не затыкался, курсанты дружно ржали, а в научной среде случился изрядный переполох, который грозил перерасти в самый настоящий скандал — вовремя вмешался командир боевой группы. Тит получил неделю штрафного дежурства на крейсере, очередную отметку в личном деле и признание среди курсантов: так красиво над яйцеголовыми не шутил ещё никто.       — Моё почтение, госпожа Чоудари, — Тит, ни капли не смутившись, приложился к ручке с разорванной псевдокожей — в прорехах виднелись увитые проводами железные кости, все в выщерблинах и сколах: учёной даме некогда было посетить медблок, чтобы заменить оболочку протеза. Потом уже обратился к Валериану, протянул для приветствия руку:       — Как у вас? Есть где разогнаться?       — Тихо всё, — Валериан хлопнул по подставленной ладони. — Если повезёт, карем погоняете.       — А если нет?       — Если нет, то вам зачитают доклад про воздействие пресной воды на инопланетные микроорганизмы. Впрочем, вам его зачитают в любом случае, смирись.       — Как вы только выжили, Вэл? — с ужасом прошептал Тит и для верности прижал к сердцу обе ладони. Валериан фыркнул, сдерживая смех.       — Чудом.       Госпожа Чоудари зазвенела ложкой. В отличие от улиток и их ксенопсихологии, она возмутилась такому пренебрежению к научным трудам.       — Молодые люди, проявите хотя бы каплю уважения. Мы работаем для вашего же блага.       — Да что с нас взять, — светски заулыбался Тит. — Мы ж вояки. Тупые.       И в качестве демонстрации он постучал себя по голове. Раздался гулкий звук, словно ударили по полому чурбаку. Госпожа Чоудари рассерженно цокнула языком.       — Прекратите дурачиться, вы на научной станции, а не в казарме.       — Виноват! Есть прекратить дурачиться! — Тит подмигнул Валериану. — Пойдём, Вэл, не будем вводить господ учёных в искушение. У меня формулы вычисления координат в башку не влезают, так что для пресной воды там места точно нет.       Он дождался, пока Валериан допьёт чай и попрощается с учёной дамой, и по дороге спросил вполголоса: — Слушай, они ничего нового не придумали?       — Информация с поверхности поступает каждый час в штатном режиме, — заученно отчеканил Валериан. Тит прижал два пальца к переносице и в отчаянии помотал головой.       — Да не, фильмы, может, какие завезли?       — Художественные ленты здесь считают недостаточно научными, если ты забыл.       — Зато есть пять видов документалок про полуразумную плесень с Тау Кита. Яйцеголовые, что с них взять, — проворчал он. Валериан кивнул. — Слава Солнцу, что хотя бы ребята из дипмиссии не такие унылые. Особенно господин Майер, до чего приятный тип. Он, кстати, сегодня будет?       — Не знаю, — сказал Валериан. — Они нам не отчитываются.       — Ну и ладно, — беспечно отозвался Тит. — Значит, приглашу госпожу Чоудари на танец.       — И опять она тебя бортанёт.       — А я настойчивый! Дожму! — гордо сказал Тит и по-приятельски стукнул Валериана по спине. — Вот увидишь.       Рука у него была с установленным протезом лучевой кости — тяжёлая.       Пока ещё к Валериану относились так же, как и ко всем: без преклонения и слепого восторга, но уже на уровне инстинктивных догадок признавали в нём первого среди равных. Было ли дело в безупречных параметрах, или в ощущении власти, или в совокупности всех признаков — он не задумывался. Конечно, отец мог бы ответить на все его вопросы, но отвлекать Цезаря по недостойным мелочам было преступлением, немыслимым кощунством. Это значило бы остановить работу целой системы, где каждая секунда имеет значение.       Из развлечений были «вечера» на станции в обществе гражданских: танцы, как в лучших домах культуры, чопорные чаепития, настольные игры, дискуссии и доклады в исполнении местных светил науки, и пиратские корабли, которые после строительства станции обходили систему запутанными маршрутами. Аналитики вычисляли схему перемещений за пару минут и предлагали офицерам угадать, где на этот раз всплывёт каремская посудина. Спорили на пайки — тем и коротали время.       В один из таких вечеров Валериан столкнулся с Волем. Увидеть бывшего любовника на практике он не ожидал — за пять лет не получил от него ни сообщения, ни другой вести, но удивился не встрече, а наличию Воля на станции. Опыт и изначальная ценность позволяла ему вести переговоры с агрессивными, непредсказуемыми иглозубами, для улиток подошёл бы кто-то менее компетентный.       Воль не обманул, когда сказал, что будет думать исключительно о славе Солнца. Сухо поздоровался при встрече, как со старым знакомым, без интереса спросил об учёбе и удалился, едва услышав «да нормально» — никому даже не пришла в голову мысль, что их когда-то связывала не только любовь к высокому искусству.       Валериан запретил себе привязываться к кому-либо, и не привязывался, и не страдал. Он и того мальчишку-инвалида почти забыл — поистерлись в памяти и уродливые глаза, и бесцветная кожа, натянутая на каркас из костей, плоти и железа. Человеческий мозг сохранил какие-то обрывки, исказил их до неузнаваемости, а из интерфейса лишнюю информацию Валериан удалил сам. Отец сказал, что это правильно. Так и должно быть. У императора нет личного, у императора есть только величие Солнца. Всё остальное вокруг — инструменты для подчинения галактики своей воле.       Принять это знание оказалось очень просто: все люди, с кем Валериан когда-либо сближался, держали себя соответственно — общее благополучие и долг для них были превыше личных переживаний. Они могли быть заботливыми, искренними, имели милые человеческие слабости — до допустимого предела. Оборотни с проводами в мясе под пластиковой оболочкой.       Сожги несогласных, преврати в пустоту звёзды, возложи на алтарь свою свободу. Восславь Солнце.       Для любой ксенорасы золотой имперский орёл был дурным знамением, предвестником великих несчастий, ведь рано или поздно мёртвый железный бог обращал на них своё пылающее око. Его свет пожрал десятки планет, изгнал чужаков из их домов в полный опасностей космос, где они сгинули в безвестности и отчаянии, и обратился к шак-та. Улитки ещё не знали, какая судьба была им уготована, ползали по всей станции в маленьких масочках-респираторах, курлыкали.       Они оказались миролюбивым и крайне неамбициозным инопланетным видом — даже Воль со всем его желанием принести ксеносам правосудие ferro ignique***, не видел причины для геноцида или депортации. Шак-та тихо сидели на родной планетке, богатой разнообразными водорослями, ими же торговали с редкими каремскими караванами и жизнь вели гедоническую.       Космолётчики прозвали их улитками за глаза на подвижных стебельках и цветные тканевые свёртки на спинах, напоминающие панцирь. Свёртки оказались не совсем тканевые, из прессованных водорослей, но служили улиткам так же, как людям одежда — защищали от воздействий внешней среды, обозначали статус и облегчали визуальное определение.       В космос шак-та вышли не так давно, около ста пятидесяти лет назад, запустили на орбиту спутники, построили примитивную станцию, которую сейчас использовали для торговли, успели слетать к соседней планете и на этом космическую программу свернули — карликовая планета не могла обеспечить шак-та нужным количеством ресурсов.       Для улиток это стало грандиозным научным прорывом — не каждая цивилизация могла просуществовать достаточно долго, чтобы войти в космическую эру, и редкая цивилизация осуществляла космические полёты на практике. У шак-та, в отличие от других ксенорас, всё-таки были перспективы, а земляне относились к ним как к забавным домашним животным или объектам, чья ценность по стандартной шкале определения стремилась к отрицательному значению.       Шак-та вряд ли разбирались в людских эмоциях — Воль не скрывал презрения к чужакам, улитки продолжали радостно курлыкать.       К гостям из глубокого космоса шак-та прониклись необъяснимым уважением, выдали им группу отъявленных преступников для изучения — и здесь у землян и ксеносов получился удивительный симбиоз. Улитки почему-то не умерщвляли себе подобных и с готовностью передали это право людям; для детей Солнца же они все были биомассой, кусками органики — и правые, и виноватые.       На самом деле улиткам повезло не за миролюбивый характер и готовность к сотрудничеству — звёздная система шак-та лежала в стороне от основного экспансивного пути: ни как ключевую точку, ни как форпост, ни как даже перевалочный пункт её использовать было нецелесообразно, а в список приоритетного терраформирования планета не попала. Исполинский организм пока только решал судьбу маленьких ксеносов и, желая наделить их существование ценностью, мог принять чудовищно рациональное решение. Такое в новейшей истории уже случалось — протокол EAI, версия «очищение» был трижды применён к планетам со всеми их обитателями. Не ради удовлетворения или демонстрации превосходства — всего лишь ради максимальной эффективности.       Но пока Империя не видела в шак-та ни вреда, ни пользы, только собрала на орбите небольшую станцию для проживания дипломатов и учёных и приставила к ней боевую группу — крейсер, два фрегата, учебный корвет, — и корабли техническо-ремонтного подразделения для экстренного демонтажа оборудования или починки военных звездолётов.       Корвет в объединении казался бы лишним, но его использовали для практики. Каждые три месяца курсанты заступали на боевое дежурство вместе с действующими офицерами: великая Империя великого Солнца не стремилась швырять зелёных, необстрелянных юнцов на передовую к червям или на дальние рубежи, где могло встретиться что-то страшнее червей, но в полумерах видела потерю времени, так что всё-таки это была уже настоящая служба — обеспечение безопасности дипмиссии и трёх научных групп, и каждый курсант гордился своей причастностью к возвышению человечества в галактике.       P-231-L, обитаемая карликовая экзопланета по стандартной имперской классификации, была крайне недружелюбна к пришельцам: на её поверхности могли работать только синтетики и учёные в защитных костюмах, по конструкции сходных с бронёй валькирий. Они изучали флору, фауну, химический состав экстремально глубоких океанов, влияние гравитации на ксено- и человеческие организмы, и это был рутинный процесс, который повторялся от планеты к планете, пока в одном из гротов научная группа не обнаружила странные рисунки на камне.       Сразу же была затребована археологическая группа — её возглавляла госпожа Чоудари. Наскальная живопись изучалась, архивировалась и отправлялась на Землю, в ЦНИИ**** археологии и инопланетной артефакторики, где расшифровкой изображений занимались целые отделы при поддержке мощнейшего ИИ. Обратно результаты пересылались по подпространственной линии, что занимало месяцы — спецборт экстренной связи к НИКС третьего класса приписан не был.       Вот это и была по сути вся жизнь станции, на которой Валериан проводил крайний вечер перед возвращением на учебную базу.       Воль не пришёл, сославшись на занятость, — Валериан не расстроился, но несколько удивился. Он мог бы попрощаться со «старым другом», от этого слава Солнца не претерпела бы ущерба, но Воль решил, что так будет лучше. Осуждать его Валериан не стал.       Госпожа Чоудари, конечно же, отшила беднягу Тита, несмотря на все его ухищрения и проценты синхронизации, — до сих пор не могла простить выходку с улиткой, а потом приятный вечер и вовсе скатился «в мозговой штурм», когда с поверхности в штатном режиме поступили новые данные: управляемый дроид наткнулся на подводную пещеру, где даже потолок был исписан загадочными рисунками.       Долгожданные водопады Ниерры на ИР-проекторе сменились изображениями с дроида — научная группа на поверхности установила прямую связь с НИКС. Курсанты разочарованно загудели, офицеры с фрегата привычно пожали плечами и вернулись к шахматной партии.       — Задали задачку, — проворчала госпожа Чоудари. — Эти наскальные надписи делали не шак-та. Они просто использовали символы, наделив их своими значениями.       — Версию с естественным происхождением мы отметаем? — немедленно спросил лингвист — такой же яйцеголовый, только из департамента инопланетных связей.       — Исключено, — сказала госпожа Чоудари. — Борозды в камне сделаны подручными инструментами.       — И в архивах ничего нет? Какие-то легенды, сказания, исторические документы?       — Это ксеносы, — с лёгким презрением ответила госпожа Чоудари. — Они не считают важным помнить то, что было. Потому что это было.       — Следовательно…       — Следовательно, первоначальный смысл потерян. И так как шак-та не ведут каких-либо записей, кто именно оставил надписи, мы не узнаем — цивилизация, которая существовала до них, вид, который жил параллельно, но по какой-то причине вымер или был уничтожен.       — Посмотрите, на рисунке совершенно точно изображён червь! — вдруг воскликнул лаборант. Он что-то жевал, набив рот, и оттого его возглас получился неразборчивым — но только не для яйцеголовых. Они как раз его поняли прекрасно.       — Вопрос — какой? — госпожа Чоудари наставила на него указательный палец. — Данные с глубоководных дронов подтверждают наличие идентичных форм жизни в океанах.       — Тогда что, по-вашему, это? Больше похоже на пустотного червя, — лаборант с помощью модуля интерфейса для бесконтактного управления вывел на ИР-проектор изображение, сделанное неделей ранее второй научной группой: испещрённая сотнями точек скала, словно некто в приступе неконтролируемой злобы тыкал в её поверхность остриём, и под ними три спиралевидных символа. Щелчок. Следующий кадр: нацарапанный на камне многоногий шар, похожий на земного кальмара. Та же надпись. — Я подал запрос в корпус даль-разведки. Нужна пара экипажей — прошерстить ближайшие системы.       — Пусть ищут червоточины или аномалии, — подсказала госпожа Чоудари.       — Односторонние не найдут, — вклинился лингвист. — У нас нет глубинных пси-сканеров такой мощности.       — Всё, оседлали своих червей, теперь до отбоя не угомонятся, — Тит подпёр щёку кулаком и абсолютно не по уставу разлёгся на столе. Застань его в таком виде господин капитан первого ранга Лисицын — получил бы коллекционер свои два наряда вне очереди. — А ведь всё так хорошо начиналось.       — Уруру, — поддержала его улиточка из-под стола.       — О, вот ты-то мне и нужен, — обрадовался Тит, подхватил ксеноса и поставил его перед собой. Улитка опять курлыкнула.       — Не переусердствуй, — сказал ему Валериан. — Иначе она тебе даже айди не даст.       — На этот раз всё получится. Точно говорю.       Воль так и не появился. Валериан похлопал Тита по плечу, почтительно поклонился госпоже Чоудари и покинул кают-компанию. Здесь ему делать было уже нечего.       На базу смена возвращалась ночью по внутреннему времени НИКС. До стыковочного коридора курсантов провожали только шак-та — две научные группы спустились на поверхность планеты задолго до прибытия транспортного судна, остальные яйцеголовые в соответствии с утверждённым распорядком «дня» уже спали. Вылет военного транспортника координировал ИИ «Атена», такой же немногословный и немного одержимый, как его пользователи.       — Ну что, ребята, потискали цивилов? — поинтересовался главный и единственный специалист технической службы на борту, достал из кармана зажигалку — до ближайшей безопасной точки перезаписи транспортнику оставалось идти ещё примерно шесть с половиной минут, и технику было скучно.       — Скорее, они нас тут поимели в мозг. Я уже по Лисицыну скучаю, — пожаловался кто-то. — Он хотя бы изъясняется по-человечески. Сказал на хуй, значит, на хуй.       — Ему сейчас не до твоих хуёв. Господин Лисицын должен дать предварительную оценку эффективности выпускному курсу, — хмуро сказал второй пилот и походя отвесил оплеуху технику. — А ты если закуришь — лично рапорт напишу. Вещества чтоб на базе сдал в санчасть.       — Совсем ёбнулся, что ли? — удивился техник, но зажигалку таки убрал. — Обычный синтезированный табак из пайкового набора — до плановой чтоб дотянуть.       — Молодых тут не совращай своими папиросами.       — Так мы не молодые уже, — сквозь дружный гогот возразил тот же голос. — Из академии зелень привезут — вот они молодые. А мы матёрые.       — Всё, угомонитесь, матёрые, перезапись пошла. На месте потрещите.       Станция незаметно, но оживлённо волновалась — прибытие новой группы всегда было событием, свежей кровью, разбавлявшей болото, где все друг другу успели надоесть и в процедурный кабинет ходили, как в театр — развеяться.       — Там направляющая будет! — провокационно оповестил болото четвёртый курс, и станция заволновалась ещё интенсивнее.       Молодняк не соврал. Юноша, беловолосый, золотоглазый, неуловимо похожий на самого Валериана, из отсека санобработки спустился по лестнице, засунув руки в карманы, оглядел тамбур, в который набился свободный народ, чтобы поглазеть на Волю Солнца, их будущего адмирала.       — Надо же, — скучным голосом сказал он. — Как в зоопарке. За билеты хоть заплатили?       Обычно курсантов не могла смутить даже выволочка от Лисицына, но сейчас они все почему-то стушевались, разбрелись по тамбуру, а новички, напротив, сбились в кучу, стремясь занять как можно меньше пространства; им ещё только предстояло узнать порядки станции, которые кардинально отличались от устава академии. В чём-то здесь было свободнее, а в чём-то ещё жёстче — господин Лисицын, опытный офицер и бывший капитан линкора проекта «Навсикая», шаблонные знания и правила поведения, которые его подопечным давали на Земле, считал теоретическим фундаментом, базовой настройкой. Не более.       Комиссия центрального отдела образования сектора Солар проанализировала его методы в соответствии с протоколами эффективности и внесла в список официально подтверждённых учебных программ.       Шелл отделился от общей массы, отстранённо кивнул Валериану на правах давнего приятеля. Вместе они смотрелись будто родные братья, разве что Шелл был ниже ростом, и глаза у него были темнее, и черты лица острее, словно рука гения нанесла на бумагу выверенными, резкими линиями совершенный образ.       Его Валериан знал с детства, но только сейчас понял, насколько Шелл когда-то был похож на Айлу — сосредоточенный, слишком серьёзный для своего возраста малыш, с момента появления из инкубатора облечённый властью. Отец неприкрыто им восторгался — как своей лучшей деталью, ультимативным оружием Империи, и Шелл принимал его восторг как должное.       — Знаешь, сколько у меня синхрон? — хитро спросил он. Валериан тогда пожал плечами.       — Сколько?       — Угадай, — великодушно предложил Шелл.       — Девяносто три? — предположил Валериан.       — Нет.       — Девяносто четыре?       — Тоже нет, — улыбка Шелла становилась всё шире.       — Девяносто пять? Шесть? Семь?       — Мне запретили рассказывать, но тебе я скажу, — Шелл придвинулся к Валериану и сказал ему прямо в ухо: — Девяносто девять.       Теперь восторг отца был понятен — максимальный зарегистрированный в системе порог. Практически абсолютная синхронизация, чудо, явленное Солнцем своим детям.       — Зачем ты сказал, если нельзя?       — А чтобы ты от зависти сгрыз все пальцы на ногах. Я стану адмиралом, — и с поистине детской жестокостью припечатал: — А ты нет.       — Зато ты будешь мне подчиняться, — торжествующе сказал Валериан. Шелл не впечатлился.       — Да, ты будешь отдавать мне приказы, но изъявлять волю Солнца буду уже я.       — Я думал, ты выберешь что-то значимое, а не эту скукоту, — сказал Шелл, не поздоровавшись.       — Почему ты решил, что будет скучно?       Шелл повёл плечом — не игриво, раздражённо.       — Всё слишком легко. Всё это слишком легко.       — Внесли изменения в программу. Вас на корвет запустят.       — Корвет? — переспросил Шелл и вздохнул. — Скучно. Не хочешь меня развлечь?       Валериан отказался. Шелла как объект сексуального интереса он не воспринимал никогда — по совокупности причин. Шелл был практически равен ему — волей, совершенством, властью, дарованной Солнцем. Они обязательно бы вступили в конфликт, как две равнозначные программы — к тому же желающих развлечь направляющую деталь так, как ей хочется, на станции хватало и без него.       — Отец не одобрит.       Отказ именем отца Шелл принял легко. Он знал, что такое воля Цезаря, и подчинялся ей — это у него было главной установкой, настройкой, намертво вшитой в сознание. Слово императора — константа. Подчинение — высшая добродетель.       — Жаль, — искренне ответил Шелл. — Это был бы интересный опыт, — и немедленно переключился уже на другое, словно щёлкнули тумблером: — Как тут у вас вообще?       — Как и в академии, разве что в увольнительную ты будешь ходить не в город, а в тренажёрку или санчасть.       — В санчасть-то зачем?       — Других развлечений тут нет.       — Даже роликов патриотических не крутят? — огорчился Шелл. — Мне они нравятся.       — Ролики на месте, господину Лисицыну они тоже нравятся.       Шелл заметно приободрился, повеселел.       — А с психолухом за жизнь перетереть? У меня в медкарте это обязательный пункт.       — Здесь вместо него валькирия, — честно предупредил Валериан. — Никакой фантазии, всё по методичке. Почти как Фрейе.       — Старая ведьма, — тут же дал ей характеристику Шелл. Могло показаться, что в нём говорит неприязнь к валькирии императора, но он, напротив, был в восхищении.       — Хорошо, что она тебя не слышит.       — Она уже слышала и знает, — Шелл улыбнулся с непонятной грустью, дёрнул расстёгнутый воротничок куртки. — Она всё про меня знает, даже то, чего я о себе не знаю. Поганое ощущение.       — У тебя есть возражения? — холодно осведомился Валериан. В отношении господина Крамера он был категоричен — ибо отец действительно так велел. Это главная деталь, которой суждено возвеличить, возвысить Солнце во тьме, слава и гордость Империи, совершенное творение железного бога, но — всего лишь деталь. И снисхождения к ней быть не должно.       Шелл снисхождения и не ждал.       — Нет, — ответил он. — Так положено. Я не возражаю.       Курсантов в новом потоке оказалось непривычно мало — всего десять единиц вместе с Шеллом. Валериан сделал отметку в интерфейсе: узнать причины снижения численности и на основе полученной информации составить график обновления личного состава ВКФ. Это была его собственная инициатива, и она обязательно понравилась бы отцу. Отцу всегда нравилось, когда Валериан действовал в соответствии с инструкциями — точное, безошибочное исполнение повышало эффективность.       — Так, а это…       Своего инвалида Валериан узнал сразу, пусть он и изменился с первой и последней встречи. В тот день Валериан видел мальчишку, несуразного, перекроенного, собранного в хирургических отделениях, как шаблонную конструкцию. Теперь назвать его мальчишкой не посмел бы и господин Себастиан Маре, получивший статус вознесённой детали ещё при Цезари Амарии, великой матери его отца.       Он посмотрел на императора и его направляющую деталь — во взгляде не было ни привычного восхищения, ни превосходства, как у Шелла, ни презрения, ни любопытства, ни удивления, ничего — и отошёл к общей куче.       — А это кто? — спросил Валериан у Шелла.       — Где?.. — Шелл лениво повернулся и тут же подобрался, как перед броском. — Бля-я-я-а, Кветзаль, что ли? Вэл, даже не думай.       — Я всего лишь задал вопрос, — прежним ледяным тоном перебил его Валериан.       — А я тебе ответил. Он ёбнутый. На всю голову. Я уже писал рапорт о возможном сбое программы определения.       — Что у него с глазами?       — В трущобах на нижних так модно, — с гадливостью сказал Шелл, поджав красивые, безупречные губы. Валериан отвернулся — это было слишком провокационное зрелище.       — В трущобах?       Вот и первая отгадка. Не было там ни дальних колоний, ни мутаций, ни врачебных ошибок — просто найденный в горе человеческого мусора фантик, по сути, такой же мусор, который система сочла подходящим для бесперебойного функционирования. Это на самом деле напоминало программный сбой, но Валериан больше не делал поспешных выводов — отец преподал ему хороший урок. Чужая эффективность оценивается исключительно компетентными органами.       — Крамер, в строй. Выговор с занесением, — приказал спустившийся следом за инвалидом офицер сопровождения.       — Такие дела, Вэл, — сказал Шелл, будто извиняясь, и вернулся на своё место.       Валериан окинул надменным взглядом толпу салаг — они занервничали, заволновались, пока не получили по шапке от господина майора, — своего мальчишку, который его и не вспомнил даже: что-то увлечённо шептал на ухо соседу, и решил, что на этот раз ошибки не допустит.       Доступ в центр управления военной станции был только по пропускам, которые ежегодно подтверждали на Земле, доставляли спецбортом и загружали в чипы индивидуально — всё это исключало возможность постороннего вмешательства в работу искусственного интеллекта.       У Валериана был универсальный пропуск. Обозначение F8. Абсолютная власть Солнца.       И эту власть он сейчас использовал, понимая, что отец разгневается и подвергнет его суровому наказанию. Вопреки приказу Цезаря он осознанно создал помехи протоколам взаимодействия и эффективности — разблокировал двери главного зала, отключил охранный контур по периметру; сопряжённые с контуром фазор-установки с тихим жужжанием вернулись в исходное положение.       — Сейчас я нахожусь здесь не как курсант, — сказал Валериан дежурным офицерам, невольно повторив собой отца — интонациями, взглядом, скупыми отточенными жестами. — Подготовьте основной кабель. Подключение с правом изменения протоколов.       ИИ провёл сканирование. Чип, интерфейс, биометрика, серия и номер всех вживлённых модификаций — ошибка должна быть исключена.       Идентификация завершена. Аве, Цезарь.       Офицеры одновременно прижали руки к сердцу, приветствуя императора, Валериан сухо кивнул им, подключился к терминалам, запросил список новоприбывших, нашёл «мальчишку» по фамилии, мимолётно удивившись странному, как и всё в нём, имени.       — Закрепить позицию, считать её по умолчанию верной.       В центр управления влетел господин Лисицын — уведомление на интерфейс ему поступило сразу же после отключения периметра, — встал за спиной Валериана, навис над ним карающим мечом Немезис*****, производя в голове расчёты, как теперь нужно к нему относиться, но Валериан больше не использовал исключительные полномочия. Завершил работу, сохранив настройки, и дал понять, что это единичный случай, так что капраз скомандовал ему валить в берлогу и не попадаться на глаза. Валериан ударил себя кулаком по груди и выполнил приказ.       Прежде, чем повелевать, он должен был познать подчинение.