Максимальная эффективность

      Валериан в отношении Уту не обольщался. Его слова не заставили чудовище задуматься, не посеяли в нём зёрна запрещённого сомнения и не взлелеяли росток осознания. Уту не изменился — и не менялся. Он всё прекрасно понимал, и его это устраивало. Более того: Уту нравилось быть чудовищем. Не только для Валериана — для всех.       С того разговора прошло ещё трое суток. Уту оттаял, многозначительно подмигивал Валериану, сталкиваясь с ним в рубке или каюте — чаще всего он нёс вахту с Патрисией, — аккуратно, на самой грани, дёргал за хвост Пейтона, но даже вычислительный модуль не давал ответа на единственный вопрос: «А дальше?» А дальше, осознавал Валериан, ничего — он всё равно не отказался бы от Уту, потому что маленькая уязвимость перешла в состояние огромной пробоины.       Камни были разбросаны. Теперь пришло время их собирать.       Рабочему взаимодействию это не мешало. Уту был эффективен в меру возможностей — иногда слишком эффективен для одной обозначенной позиции, надоедал всем советами, препирался с Пет, когда девушка запрашивала графики общего состояния корабля и линии вероятности на ближайшее время.       — Изменение показателей. Температура обшивки повысится на два градуса в течение двух часов. Щит-генератор правого борта работает с перебоями. Глянь иди.       Петти сверила данные сначала напрямую, ИИ-интерфейс, потом перебралась к экранам, где просмотрела логи работы оборудования за последние двадцать минут.       — Не вижу я там неполадок — как часы.       — Глянь, — с нажимом повторил Уту. — Иначе накроется с вероятностью девяносто. Не пойму, в чём причина… похоже на внешнее воздействие.       — Аналитика или опять философствуешь? — ядовито спросил Тит. И Уту взорвался.       — Сука, линию вероятности даю! Патрисия!       Валериан впервые видел его в настоящем гневе — Уту практически всегда оставался невозмутим, он словно был заморожен в айсберге тысячи лет назад, и только сейчас лёд раскололся, брызнул во все стороны острыми кусками. Петти, не говоря ни слова, сорвалась с места, загрохотала подошвами по лестнице — технический отсек находился уровнем ниже.       Поступил запрос на разблокировку запорного механизма.       — Подтверждаю, — сказал Валериан, повернулся к Уту. — Если ты так развлекаешься, потому что тебе скучно…       Уту зыркнул на него — уже не зло, с каким-то огорчением, и вдруг схватился за шею, пропуская между пальцами штекер. Валериан повторил его рваное, быстрое движение — с опозданием в три секунды сработал пси-блок. В голову плеснуло болью, на мгновение он потерял способность видеть и слышать, сморгнул выступившие слёзы — пси-блок пульсировал в критической точке, внешнее давление нарастало.       — Пет, назад! — крикнул он. — Тит, вырубай поля, ИИ в спящий!       — С ума сошёл, Вэл?       — «Колыбельная»!       — Солнце, бля-я-я-ядь! — простонал Тит. Не от страха, от удивления. — Предварительная оценка?       Нет данных.       — Классификация? Спонтанная? Устойчивая?       Нет данных.       — Масштабы?       Нет данных, — в третий раз бесстрастно ответил ИИ.       — Отключайся, — велел Валериан. Он, Уту и Пейтон уже прервали прямое соединение — Тит несколько секунд колебался, но потом запросил экстренное отключение и вытащил кабель из разъёма. Старпом кивнул — техника безопасности при столкновении с аномалией такого класса была соблюдена безукоризненно.       До сих пор не было установлено, что такое «колыбельная»: настоящая аномалия или сигнал, прорывающийся в реальность из другого мира. Учёные Империи все версии строили на гипотезах и косвенных данных, полученных от даль-разведки, изучить пространственное искажение напрямую не позволяли даже самые совершенные технологии. Но одно они определили точно — аномалия «G-21-d» по имперским каталогам представляла смертельную опасность, в её эпицентре всегда проявлялась псионическая активность, которая реагировала на любые импульсы. Единственным известным спасением от «колыбельной» была имитация отсутствия.       Первыми были деактивированы двигатели, за ними в спящий режим перешли два реактора и системы жизнеобеспечения. Погас свет. Петти влетела в рубку, вручную задраила за собой люк, пристегнулась в кресле, и «Стрела» повисла в космосе неподвижным, мёртвым куском железа.             — Кислорода хватит на тридцать семь минут — при умеренном использовании, — шёпотом доложил Тит.       — Выйти не успеем, — тоже шёпотом сказал Уту. — Оценку дать не могу, мало инфы.       — Линии?       — Нет данных от ноля до пятидесяти.       — Тогда действуем по протоколу, — распорядился Пейтон, извлёк одноразовые инъекторы и всем, кроме Валериана, бросил дозу снотворного — даль-разведчики всегда держали его под рукой как раз на случай встречи с G-21-d.       Валериан сосредоточился, очищая сознание до пустоты, у него это получилось легко и естественно. Петти и Тит тут же поставили себе укол, чтобы непрошеной мыслью, которая всегда появляется, когда её упорно гонишь прочь, не спровоцировать аномалию. Уту от инъекции почему-то отказался, и Пейтон принял это как должное.       Началось не сразу. Из бесконечности по ту сторону донёсся стук — тихий, деликатный, будто кто-то трогал бронепластины ноготком, внутри корабля этот стук был слышен хорошо, раскатываясь от кормы до носа.       И потом послышалось пение. В вакууме не могло передаваться ни единого звука, пение рождалось в приборной панели, перекрытиях и переборках, шло по проводам, отдавалось вибрацией в металле, проникало в голову, отыскивая там искры разума. Уту вцепился пальцами в подлокотники кресла, зажмурился и сидел, не шелохнувшись, старпом выглядел расслабленно, невозмутимо, словно голоса искажённого пространства были для него голосом леди Дианы — а Валериан ни о чём не думал, под закрытыми веками возник белый шум, в котором плавали бактерии, как в объективе микроскопа. Ему не было страшно, он не волновался и не паниковал. Императору такие слабости не полагались.       Через семь минут всё стихло. Последний раз нечто царапнуло внешние пластины, и наступила тишина. Валериан выждал положенное по инструкции время и отдал ИИ команду о запуске.       Отказ. Структура повреждена.       Он повторил попытку через консоль, используя безопасный режим.       Отказ. Структура повреждена.       — Господин Пейтон, уходим на ДБК*? — старпом непривычно промолчал, и Валериан повернулся к нему вместе с креслом: — Господин Пейтон?!       — Лер, пиздец! У него «пень» сгорел! — отчаянно прошипел Уту — Пейтон сидел неподвижно, запрокинув голову, и его лицо было красным от крови. Кровь лилась отовсюду: из носа, рта, глаз и ушей — лопнули от перегрузки сосуды. Валериан подскочил к нему, рывком разодрал воротничок куртки — времени возиться с застёжками не было. Пульс прощупывался слабо, повреждения были серьёзные, требовалось доставить пострадавшего на ближайшую базу или флагман.       — Аптечку кинь! Живой!       Уту сорвался с места, зацепился ногой за провода и с руганью влетел лицом в камеру, где хранились индивидуальные биоремкомплекты. В то же мгновение раздался скрежет сминаемых бронепластин — аномалия не ушла, просто затаилась. «Стрелу» повело, поток антигравитационных частиц с потолка на секунду сместился на правый борт, Уту покатился к панели управления, но успел швырнуть Валериану аптечку.       Отказ. Структура повреждена. Отказ. Структура повреждена. Отказ.       — Лер, давай на ручное! — перекрикивая жуткий грохот, приказал Уту и воткнул себе провода — сразу в два эсэра.       Валериан прикрепил аптечку к Пейтону, чтобы она хоть какое-то время поддерживала угасающие жизненные функции, прыгнул в кресло Петти, потеснив спящую девушку, и сорвал пломбы с аварийной панели. Загорелся основной экран, где с устрашающей скоростью сменялись строки кода.       — ДБК?       — Нахуй ДБК! Систему на меня замкни, живее!       Отклик от дублирующей сети был минимальный — излучение аномалии повредило все нейронные связи «Горизонта» и полностью уничтожило основной ИИ. Данные перемешались, отчёт о давлении на корпус корабля шёл одновременно с загрузкой аварийных протоколов и запуском ДТТ**. Уту не справлялся с кораблём — путался, перескакивал с одного на другое, сбил все настройки, и ярко, ровно загорелось красным на всех экранах:       TMR-1 — 99%. TMR-2 — 99%.       До необратимой перегрузки обоих реакторов оставался один процент.       — Вырубай! — крикнул Валериан. — Вырубай, кому говорю!       Уту вскинул подбородок, глядя куда-то в сторону.       — Лер, блядь! Не мешай!       TMR-1 — 100%. TMR-2 — 99%.       — Глуши первый, обратная реакция пойдёт!       — Да не мешай! — огрызнулся Уту. Кажется, он окончательно поехал головой и решил их всех тут угробить, пытаясь доказать свою несуществующую ценность — Валериан, матерясь, переключил панель на аналог, чтобы деактивировать реакторы, на память набрал код отмены. Дублирующая сеть приняла команду и через секунду вывела на третий дополнительный экран сообщение:       «Доступ заблокирован. Прямое управление».       — Уту, твою мать, остановись!       — Завались! — рявкнул Уту. — Отвлекаешь!       И зажмурился. К грохоту прибавился равномерный гул, который не был слышен, но чувствовался подошвами — накрылись амортизаторы. Или были отключены намеренно, чтобы пустить энергию на другое направление.       Обычно так активировалась артиллерийская платформа или генератор искажения пространства. Артиллерийская платформа на «Стреле» была не предусмотрена — значит, ГИПы, все три одновременно, выдали заложенный при проектировании, но так и не реализованный потенциал.       TMR-1 — 100%. TMR-2 — 100%.       — Тряханёт, держись, — сказал Уту и ногой упёрся в основание приборной панели — для устойчивости.       Тряхануло. Со скрежетом, переходящим в вой, корабль запрыгал прочь, исчезая из реальности и проявляясь в ней на доли секунды. Аномалия потянулась следом, невидимый коготь впился в корму, разорвал слои брони, как нагретое масло. Вылетела из кресла Петти — даже не проснулась, когда острый угол рассёк ей лицо.       «Стрела» вырвалась из загустевшего пространства, как зверь из капкана — чудом, прошла назначенные координаты и устремилась дальше, расходуя излишки энергии. Уту закрыл лицо ладонями и замер. По запястьям медленно стекала и растворялась в чёрных рукавах куртки кровь — он не был готов к прямому управлению звездолётом, не рассчитал нагрузку на интерфейс, и сейчас в его голове один за другим лопались сосуды. Валериан хотел ему помочь, но Уту оттолкнул руку с аптечкой и отвернулся.       — Ле-е-ер, не трогай. Мне нормально.       — Ты что, блядь, сделал? Эсэр мог не выдержать!       — Я знаю.       — И реактор мог!       — Мог, — хрипло сказал Уту, закашлялся, прикрыв рот. — Лер, там формировалось грав-притяжение дыры, не спрашивай, бляха, кормовые датчики работают — мы по горизонту боком чиркнули.       Валериан ощутил, как по шее поползла капля ледяного пота. Уту не ошибся, и его слова запоздало подтвердил отчёт с уцелевших сенсоров — звездолёт уже начинал падать в квазидыру. Её масштабов он не знал, но вычислительный модуль безжалостно выдавал исход, неблагоприятный во всех обработанных линиях вероятности. «Стрела» не должна была выйти.       — Ты же говорил инфу с датчиков на дополнительный гнать? — невпопад спросил Валериан. Уту выдохнул и брызнул на него остывшей кровью из носа.       — Не пизди, лучше помоги Пет.       Он подчинился, подхватил Патрисию на руки и усадил обратно в кресло. Ей действительно нужна была помощь: Валериан залил р-гелем рану, наскоро наложил скобы — теперь лицо девушки пересекал уродливый, похожий на сороконожку с металлическими лапами шрам, его края уже начали подсыхать, затвердели и покрылись коркой.       — Ты ведь соврал Пейтону про линии вероятности? — он отряхнул руки от остатков геля, вернулся к Уту и сел на подлокотник кресла.       — Я не соврал, — Уту хлюпнул носом и вытер предплечьем кровь под носом — больше размазал. — Я просто не сказал.       — Почему?       — Потому.       Валериан досчитал про себя до пяти, сделал глубокий вдох — от недостатка кислорода закружилась голова.       — Уту, пожалуйста, прекрати, это важно. Ты нарушил все протоколы.       — Я знаю, да.       И попросил великого терпения у великого Солнца. С Уту всё работало не так, как положено.       — Почему ты не сказал?       — Потому что ты действовал по ебучей инструкции, а по ебучей инструкции все       варианты вели сам знаешь куда.       — Куда? — уточнил Валериан, закипая.       — Туда! — рявкнул Уту. — У тебя стоит вычислительный модуль, нахер ты мне задаёшь такие вопросы?       — У меня от ноля до пятидесяти не было ни одного положительного результата, — осторожно сказал Валериан.       — И у меня не было. До семидесяти, Лер. Ни одного. Тарика постоянно вдалбливала, что я сам должен принимать решения. Я принял. И мне было страшно, Лер. Мне пиздец как было страшно, я думал — сдохну, и лучше бы сдох, любая ошибка нас угробила бы. Ле-е-е-ер, блядь… — Уту схватил его за куртку, подтащил к себе; на этот раз он не спал и сделал это осознанно. — Солнце великое и ёбаное. Можешь на меня накатать рапорт о несоответствии, я всё сделал не так. Я не мог по-другому, но не так должно было получиться! Не так, блядь! Всё не так! Я бесполезный мусор, Лер, понимаешь?       — Прекрати истерику. — Валериан положил руку ему на затылок и к своим словам присовокупил толику власти; её, как и модуль, отец ограничить, выключить не мог. Уту вздрогнул, выпустил его и сжался в комок, словно ждал удара.       — Лер, ты сердишься? Для тебя ведь важна эффективность, теперь ты снова будешь относиться ко мне плохо?       — Успокойся, прошу тебя. Всё хорошо. Я тебя ни в чём не обвиняю. Хорошо всё, мы вышли, — повторял Валериан, гладил его по волосам. Уту поймал его руку, прижал к своей щеке — щека была ледяная, неприятно липкая.       — Спасибо, Лер, ты никогда больше во мне не усомнишься. А теперь съеби и не мешай.       «Стрела» тащилась как хромой конь, без пластин и силовых полей. Уровень реакторов упал до пятнадцати процентов — энергии хватало только на систему жизнеобеспечения и два маршевых двигателя. Запущенный вместе с ГИПами двигатель телепортации вышел из строя, дублирующая сеть сдохла следом за основной через час. Уту с двумя кабелями в шее внимательно наблюдал за носком ботинка, покачивал им вправо-влево — стимулировал мозговую деятельность, Тит и Петти спали. Валериан решил их не будить, проверил Пейтона; старпом по-прежнему был в беспамятстве, индикатор ремкомплекта горел оранжевым — состояние стабильно тяжёлое.       — Устал? Хочешь, я сменю? — предложил он, падая в своё кресло. В глазах плыло — система жизнеобеспечения работала с интервалами, приоритетное значение Уту установил для двигателей. Это уже было по протоколам.       Уту помотал головой.       — Нельзя, тмрки в ноль скатятся, а нам нужна как минимум одна перезапись. SOS отправь и посмотри ДТТ потом, вдруг починишь. Мы ещё не проходили.       Валериан молча поднялся, с усилием откатил в сторону дверь люка (в руке кольнуло — по странному совпадению закоротил контакт) и выглянул наружу. Между рубкой и техническим отсеком всё было изломано, иссечено, разорвано, куски металла вздымались в затвердевшей гермопене, как ледяные торосы, лестницу закрутило спиралью, похожей на цепочку ДНК — «колыбельная» превратила левый борт корвета в месиво.       — Не пройду! — крикнул он, не оборачиваясь.       — Ну и хрен с ним, — устало сказал Уту и потёр кулаками глаза, словно его клонило в сон.       — Отключайся.       — Нельзя, перемещение пошло. Лучше «пятку» организуй.       — Нельзя, — сказал Валериан в таком же тоне.       — Ну и хрен с ним, — повторил Уту и подтянул в кресло ноги. — Пять минут — расчётное время, так долетим. Дай воды хотя бы.       Валериан кинул ему последнюю бутылку с водой — сам он не сделал ни глотка, хотя очень хотел пить. Уту внимательно изучил запаянное горлышко, сорвал пломбу и вернул бутылку обратно.       — Оставишь. Мне пока нормально.       Их встречали в точке перезаписи. «Стрела» совершила экстренную посадку в ангаре «стрижатника» — линкора проекта «Иштар». Уту дотащил корвет до самого конца, опустил его на двухсотметровую посадочную платформу, не задев ни один истребитель, и только тогда сполз по креслу на пол. На попытки привести его в чувство он не реагировал, замкнутая на его интерфейс система не принимала коды доступа — корабль пришлось вскрывать молекулярной фрезой. Валериан слышал глухой шум за бортом; он замолкал и возобновлялся, становился громче, едва зубцы прогрызали очередной слой прочной брони.       В тёмной рубке воздух был спёртый и кислый от запаха крови, тяжело, со свистом дышал Уту, не приходя в сознание, моргал красным диод на его ремкомплекте; снаружи взвизгнула фреза, проходя сквозь внутреннюю обшивку, и остановилась. Со страшным грохотом выпал на платформу кусок металла, и издалека, изгибаясь в железных торосах, в рубку протёк свет.       Опередив медиков, в корвет влетел Лисицын. Когда «Стрела» перестала выходить на связь, он не стал ждать: в обход Серафимовича дёрнул дежурную боевую группу первого флота и звено даль-разведки и погнал их в лимбо — как оказалось, на перехват.              Приблизительную схему перемещений корвета рассчитали в штабе флота-три и передали её спецбортом вместо подпространственной линии — на счету была каждая минута. Это сыграло решающую роль в спасательной операции: промедли Лисицын ещё два часа, и спасать уже было бы некого.       Прошедшая по самой кромке гравитационной аномалии «Стрела» восстановлению не подлежала — уцелели только резервные блоки памяти, из которых на месте извлекли файлы регистрации полёта. Выяснилось, что внутреннее системное время корвета рассинхронизировалось с реальным — дублирующая сеть зафиксировала отрезок в восемь минут, в то время как за пределами «колыбельной» прошло тридцать четыре часа.       — Вы Кветзалю все должны теперь до самой смерти, — хмуро сказал Лисицын, наблюдая, как выносят из «Стрелы» запечатанные медкапсулы. Валериан стоял рядом и смотрел через бронестекло на Уту — его лицо стало совсем белым как бумага, и разводы крови казались грязными потёками. Вместе с ним на эвакуацию глазел экипаж линкора, и Валериана злило внимание к беспомощному Уту, который не мог даже поднять руки, чтобы закрыться от чужих взглядов. Это было его личное чудовище, его собственность… Стоп.       — И мне должны немного — я ведь не хотел его ставить в автономку, рано ещё, — продолжал Лисицын, не замечая, как изменился у его собеседника эмоциональный фон — от тревоги до плохо скрываемого гнева. — Считаю, вам крупно повезло.       — А я считаю, что мне полагается написать на вас рапорт о несоответствии, господин Лисицын, — выдавил Валериан сквозь зубы. — Вы подвергли риску весь экипаж, назначив на «Горизонт» деталь с минимальной синхронизацией.       Капраз посмотрел на него непонимающе, но потом совершенно неуместно хмыкнул.       — О, так он вам не сказал?       — Не сказал — что? — Валериан схватил его за плечо, нарушив субординацию — ему не было позволено прикасаться к Лисицыну в принципе, потому что капраз в данный отрезок времени имел ценность большую, чем будущий император.       — Ничего. Пишите рапорт, пусть оценку действиям — и моим, и вашим — даёт комиссия, — холодно отчеканил Лисицын, шагнул назад и прижал кулак к груди. — Мой Цезарь. ***       Звено дальней разведки с места операции отбыло к месту прежней дислокации, а боевая группа доставила «Стрелу» и экипаж обратно на станцию. Лисицын в течение полёта что-то решал с капитаном линкора, составлял отчёты в штаб флота, писал объяснительные — он тоже нарушил многие инструкции, но был спокоен, угроза комиссией его не впечатлила.       На базе весь экипаж «Горизонта» сразу же поместили в санчасть для диагностики и терапии — Петти перешили рану, Титу и Валериану назначили курс восстановительных инъекций; Уту и господин Пейтон пока ещё оставались в капсулах, и начмед консультировался с госпиталем ВКФ относительно их дальнейшего лечения.       Станция заметно и очень ощутимо волновалась. Курсанты хотели знать подробности, просили логи для учебных пособий, спрашивали Валериана, как ему удалось вывести корвет из аномалии (они даже мысли не допускали, что это сделал Пейтон или тем более Уту), смеялись над Титом, который проспал эпохальное событие, и сочувствовали Патрисии. Штурмовики щедрым жестом отдали ей все запасы шоколада, а офицеры поделились коньяком — Пет растерянно улыбалась, принимая гостинцы.       Никто из них никогда не сталкивался с «колыбельной», причём с «колыбельной» такого уровня, что даже имитация отсутствия не спасла звездолёт от псионического удара. Те восемь минут кошмара, которые пережил экипаж «Стрелы», для курсантов выглядели всего лишь нестандартными файлами регистрации, один только Шелл ходил, нахмурив лоб, и напряжённо размышлял. Перед отбоем он не выдержал, заглянул к Валериану в каюту, чтобы побеседовать с глазу на глаз, приземлил задницу на кровать Уту и вместо приветствия спросил:       — Как ты это сделал, Вэл?       — Никак, — буркнул Валериан. Он уже устал от однообразных вопросов, но господин Крамер его раздражения не видел или, что вернее всего, не хотел замечать. — У вас есть логи, изучайте.       — Да, мы их разобрали, — подтвердил Шелл и нахально уставился на его обнажённую грудь. В золотых глазах смешались вожделение, восхищение и зависть — если бы Валериан захотел, то получил бы это совершенное творение кибернетики и генной инженерии прямо сейчас. — Но я думаю, что там есть ошибка. Я моделировал ситуацию тридцать два раза — точную и с отклонениями, — и все они закончились провалом. Я, Вэл, не смог. Я. Мне не хватило процента.       — Обратись с этим к Лисицыну. Оригинальные файлы со «Стрелы» у него, я вам скинул всё, что было.       — Хорошо, сделаю запрос, — вкрадчиво произнёс Шелл, стёк с койки Уту и пересел к нему в изголовье. Длинные пальцы коснулись виска, прочертили линию до скулы. — Может, ты всё же уделишь мне немного своего времени, мой Цезарь?       Валериан досчитал до семи, мысленно повторил наставления отца. Император не должен поддаваться эмоциям — ни внутри, ни снаружи. Его разум — центральный процессор, который приводит в движение Империю Солнца.       — Будь добр, дай мне хотя бы час покоя.       — Я тогда подожду тут, — Шелл встал, прошёлся по каюте, разглядывая спартанскую обстановку, будто его шаблонная конура чем-то отличалась, поглазел на плакат с Ми-Леди. — Великое Солнце, какой хаос, — неодобрительно заметил он и смахнул на пол таблетки.       Эти несчастные таблетки стали для Валериана сгоревшим бикфордовым шнуром, сорванным реле и просто последней каплей: он выкинул Шелла вон, собрал рассыпавшиеся по каюте белые кругляши и аккуратно сложил их на тумбочке, чтобы Уту, когда вернётся, мог до них дотянуться, не вставая с койки. Наставления отца пропали втуне.       Станция угомонилась лишь через неделю, когда на имя Уту пришёл наградной лист, и Лисицын перед строем курсантов и офицеров с гордостью получил за него присланную медаль «За проявленные мужество и героизм». Сам Уту ничего не знал о награждении — лежал в капсуле, практически постоянно спал, в редкие минуты бодрствования разговаривал только с начмедом и Лисицыным. Больше никого в реанимационную секцию не пускали.       За наградой последовал выговор с занесением, поскольку Уту нарушил все до единого протоколы, и наказание последовало незамедлительно — об этом рассказал Дил, единственный, кто прорвался к нему через все кордоны. Ещё через неделю на станцию прибыла уполномоченная следственная группа пси-корпуса. Валькирии должны были определить последствия столкновения с аномалией, выявить необратимые изменения и дать оценку действиям экипажа. Уту ради этого достали из капсулы, вкатили анальгетики и дозу RD-3, чтобы он начал соображать, и отдали пси-корпусу.       Валькирии были учтивы, угощали Уту спиртом, шутливо с ним заигрывали и допрос вели как дружескую беседу. Хотя они так держали себя со всем экипажем — Патрисия успела с кем-то обменяться айди, а Тит попросил передать пару строк госпоже Чоудари, конечно же, по гражданской линии, чтобы ни у кого не возникло проблем.       Уту ничего не просил — надел свою рыбью маску и сидел, привалившись к плечу Валериана, и Валериан держал его за руку. Теперь между ними не было стен и защитных кругов, даже расстояний не осталось — чудовище влезло к нему в разум и пустило его в свою бездну, где смешались эффективность и брак. Отец бы это не одобрил, но Валериана впервые не заботило его одобрение, а Уту тем более было на всё плевать. Когда валькирии обратились к нему с вопросами, он безразлично сказал, что поступил так, как должен был поступить, и оценка его действий не имеет смысла.       Страх? Нет, говорил Уту. Я не боюсь, у меня нет страха, это недопустимая уязвимость. Сомнение? Нет. Я ненавижу сомнения. Хотел бы я смоделировать ситуацию ещё раз? Да, как вам будет угодно.       Только Валериану он сказал тогда, в изувеченной «Стреле»:       — Мне было страшно, Лер.       И больше никому он этого не сказал. Для других у него не было страха.       Вместе со следственной группой спецборт доставил на станцию письмо отца. Цезарь приказывал сыну, не дожидаясь конца учебного цикла, прибыть на Землю, и Валериан не смел ослушаться — прямое неподчинение повлекло бы совсем другие последствия. Он улетал с валькириями; пока пси-корпус анализировал состояние господина Пейтона и крайние логи из его интерфейса, Валериан получил у Лисицына разрешение и временную отметку в личном деле, ибо протоколы были едины для всех, сдал на хранение госимущество.       Личных вещей он с собой не брал. Да и не было у него так уж много этих личных вещей: форма, в которую он был одет, персональный комм и оставшийся на Земле катер. Всё остальное государство выдавало по мере надобности.       Внимание. Отстыковка борта №315-PC-2 будет произведена в штатном режиме. Погрузка производится из третьего стыковочного коридора, — прозвенела Ариадна. Искусственный голос нейросети звучал подчёркнуто официально. — Важная информация для следственной группы: разрешение на вылет выдаётся в командном центре индивидуально. Без подтверждённой отметки выпуск с объекта не производится. Ave Sol Invictus.       Никто не провожал будущего императора — налаженное функционирование станции вернулось в прежнее русло, но Валериан и не ждал к себе особенного отношения. Он переживал лишь о том, что не успел попрощаться с Уту — его после допроса вернули в капсулу и посетителей в секцию по-прежнему не пускали, хотя штурмовики пытались прорваться в санчасть с завидным упрямством и офицерским коньяком, они, в отличие от курсантов лётного отделения, сообразили что-то своё. Валериан тоже пытался — все эти три дня, но его старания были тщетны, начмед не считал обозначение F8 без прилагающихся полномочий достаточной причиной и отказался даже просто передать сообщение.       Валериан оказался в патовой ситуации. Уту обязательно решит, что его опять вышвырнули, как ненужную вещь — он смоделировал логику его рассуждений и отчётливо понял, что это будет полное завершение взаимодействия, а Цезарь не примет ослушания и поступит согласно протоколам эффективности.       Устранение дефекта. Перезапуск. Создание нового проекта с учётом предыдущих исправлений.       Валериан развернулся, шалея от собственной дерзости. Если так положено — пусть будет, он готов нести ответственность и согласен принять любое наказание вплоть до утилизации по причине несоответствия. Это его окончательное решение как вознесённого императора, даже если оно противоречит ожиданиям.       Уту поймал его на выходе из стыковочного коридора, налетел вихрем, едва не сбив с ног, и вжал в переборку. Он всё ещё выглядел неважно, под глазами чернели круги, тряслись руки, но такой дикий, неукротимый огонь пылал в безобразных глазах, что Валериан не стал спрашивать, каким образом он просочился через начмеда и «Ариадну». После того как Уту вытащил «Стрелу» из квазидыры, подобные вопросы не должны были существовать — он, как и отец, не знал слова «невозможно».       — Успел, бляха! — Уту вытащил из-за пазухи фляжку, протянул её Валериану. Во фляжке оказался чистый спирт — настоящий, не синтетика. Валериан сделал глоток и с силой втянул носом дезинфицированный воздух. Алкоголь взорвался внутри нейтронной бомбой, затопил разум облегчением — Уту абсолютно точно не думал, что его бросили.       — Где взял? — спросил Валериан, прокашлявшись.       — По талонам, — гордо сказал Уту.       — А талоны где?       — Лер, блядь, где талоны берут? — рассердился Уту и сразу добавил, смягчившись: — Мне дополнительный на спирт сверху накинули вместе с основным довольствием.       — Начмед разрешает тебе пить? — изумился Валериан.       Уту весело оскалился и потряс фляжкой, как трофеем.       — Ты думаешь, я его спрашивал? Договорился с Лисицыным, и он мне обналичил.       — Оба ведь с занесением получите.       Уту привычно пожал плечами — одним больше, одним меньше, какая разница, — снова предложил глотнуть.       — Как ты себя чувствуешь? — Валериан протянул руку, но не за спиртом — заправил ему за ухо волосы. Уту спокойно стоял и ждал, пока он закончит. — Ничего не болит?       — Нрмлн. Надолго улетаешь?       — Не знаю. Скорее всего, до особого распоряжения.       Уту вздохнул, тоже приложился к фляжке.       — Накажут?       — Добавят.       — О, расскажешь? — мгновенно оживился он.       — Прости, я пока не готов, — ответил Валериан, и Уту рассмеялся, запрокидывая голову, дружески толкнул его в плечо.       — Один-один, Лер. Ладно, я подожду.       Времени оставалось мало, но оно всё же было — Валериан пил спирт вместе с Уту, любовался им, больше не скрываясь; Уту воспринимал его присутствие рядом как обыденную, естественную вещь, тыкал многострадального орла на рукаве и, похоже, был взволнован. Он так не волновался даже на «Стреле», когда от его действий зависели жизни всего экипажа и его собственная, но сейчас почему-то расклеился, и Валериан, видя его терзания, спросил прямо:       — Тебе нужно что-нибудь передать на Землю?       Уту подумал, — на его лице, как на голоэкране, отразились эмоции, которые Валериан не смог идентифицировать однозначно, — и решительно выдал:       — Нет. Мне кое-что нужно передать тебе.       — Мне? — заинтригованно спросил Валериан. — И что же?       — Поцелуй меня, — потребовал Уту и взял его лицо в ладони. Процесс не прервался — он удерживал себя в стабильном состоянии вопреки всем повреждениям в голове, и Валериан тоже ощутил необоснованное волнение, погладил его дрожащие, ледяные пальцы с обкусанными ногтями.       — Прямо здесь?       Холодный, гулкий стыковочный коридор был странным местом для осознанного взаимодействия — их могли увидеть валькирии, мог засечь по «пню» Лисицын, мог отыскать разъярённый начмед, но в итоге их это не заботило. Уту было плевать на выговоры, Валериану было уже просто плевать, он пошёл против воли отца ради меньшего.       — Прямо здесь, да, — Уту закрыл глаза и приоткрыл рот, как птенец. Валериан прижал его к груди, осыпал поцелуями лицо, крепко поцеловал в губы. Снова был вкус лекарств, спирта и зубного порошка — и ещё Уту целовал его в ответ. Пытался повторить действия, прикусывал губу, касался языком нёба, было щекотно и сладко — от его таблеток и его искренности, неумелой, неловкой и уязвимой, как открытый нерв.       Две минуты до закрытия шлюза. Просьба покинуть ССВП во избежание…       — Всё, пора, — с сожалением сказал Валериан ему на ухо и нехотя разжал руки. Уту медленно кивнул и отступил на шаг.       — Лер, и ещё…       — Да? — Валериан остановился, обернулся.       — Когда узнаешь, не забудь, что видел во мне меня.       Он сказал — не если. Когда.       — Узнаю — что?       — Узнаешь, — сказал Уту и от всей души пожелал: — Только в зонд там не въебитесь. ***       Прыжки из Солнечной системы были разрешены и отслеживались единой диспетчерской службой. Прыжки в Солнечную систему подлежали строгому пограничному контролю. Крайняя точка перезаписи из дальнего космоса находилась в районе пояса Койпера — на орбите Плутона были расположены крупнейший транспортный узел, опоясавший планету, как сатурнианские кольца, и первая линия космической обороны: две автономных станции-бастиона, каждая размером с естественный спутник, и три боевых соединения первого флота под командованием вице-адмирала Нокс.       Из иллюминатора распределительного центра была видна «Алекто», вторая станция-бастион. Отсюда она напоминала полную Луну в ясную ночь — солнечный свет выделял каждый стык бронепластин, словно очертания лунных морей. Станция перемещалась по заданному квадрату — одна сторона ровно три тысячи километров, — активируя маршевые двигатели каждые семь минут: обходила по периметру гипотетический выход из гиперпространства.       К Плутону прибывали корабли со всей Империи, и от Плутона же они уходили в затяжной прыжок до пограничных форпостов и давно колонизированных планет. Грузовые и транспортные звездолёты доставляли иридий из Ню Скорпиона и синтетическую основу с перерабатывающего завода Эдды, с Венеры на ВПК Сириуса везли набор новых плат для флагмана второго флота, пассажирский лайнер дальнего следования, приписанный к бюро гражданского астростроительства, получал координаты на перезапись к сфере Дайсона.       Валериан ждал транзитный рейс. На Землю его должен был доставить идущий порожняком почтовый борт — отец приказал не медлить. В распределительном центре работа не прекращалась ни на мгновение, сновали синтетики как антропоморфные, так и собранные под определённые запросы — грузили мелкие пакеты, сортировали перед отправкой письма, личным присваивался один общий номер, служебным — другой; диспетчер согласовывал стыковку с соседним сегментом узла — одновременно с почтовым кораблём в выделенный коридор прибывал танкер с отработанным антифризом.       Шум и упорядоченная суета Валериана не отвлекали. Он ломал голову, когда и что должен узнать. Что Уту не инвалид? Это уже очевидно, деталь без синхронизации погибла бы при подключении к «Горизонту», вопрос про единственную определённую позицию к нынешней ситуации не относился. Что у него проблемы с головой? Не новость, Уту не особо держал свою бездну в узде. Что он чудовище под маской человека или человек под маской чудовища? Ве-ли-ко-е Солнце — это было самое первое, что Валериан понял.       Внимание. Борт №553-209 прибывает к служебному шлюзу через семь минут. Убедительная просьба…       Так что же, что Уту имел в виду?              На Земле всё было по-прежнему, словно прошло не три года, а три дня, но Валериан хорошо знал, что это иллюзия, монументальная фата-моргана, один из столпов, на которых стояла великая Империя. Система постоянно совершенствовала себя — каждый день, каждый час, каждую секунду. Новое эффективнее устаревшего, поскольку создано на пробах и ошибках. В новом отклонение от максимальной эффективности исправлено и удалено. Прогресс есть жизнь. Стремление к покою и неизменности — крах.       Обновления всегда казались незначительными на первый взгляд, встраиваясь в огромный механизм гладко, незаметно, и это был нужный, правильный результат. Изменения резкие, масштабные, сотрясающие безупречную систему от самых основ, считались ошибкой в расчётах, признаком нестабильности. Катастрофой, не совместимой с дальнейшим функционированием.       Такую катастрофу Империя уже пережила в эпоху восхождения Солнца и теперь фанатично устраняла даже её призрак.       На рельс-платформе он доехал до пассажирских секций, там же купил в общественном репликаторе ириски — их очень любили жевать дети в полётах, и Валериан их тоже любил. Ириски были маленькой слабостью, о которой он стеснялся рассказывать, но отец достаточно лояльно относился к увлечению сына синтезированными конфетами — они всё равно были доступны каждому гражданину Империи.       Валериан закинул в рот сразу три ириски. Система усовершенствовала себя и здесь: конфеты за три года изменили вкус и приобрели маслянистую терпкую начинку с витаминами и новейшими биодобавками — специально для маленьких потребителей. Пока он, жуя, делал сложный выбор между такси и общественным транспортом, отец прислал за ним в порт личный гравилёт на автопилоте — на интерфейс поступило приоритетное оповещение.       Валериан забрался в салон, сел на пассажирское место — все системы машины были настроены и подогнаны под Цезаря, так что даже при желании он не смог бы передать управление сыну. Гравилёт считал биометрику, влился в атмосферную магистраль и взял курс на евразийское направление. Отец установил для ИИ правила общего следования, и машина с орлом и солнцем на борту летела вместе с гражданскими гравами — служебный эшелон предназначался исключительно для полицейских и медицинских машин, злоупотребления властью Цезарь не терпел.       Со станции сто-пятнадцать-два отец вернулся в наземную резиденцию ещё в прошлом цикле. Императорский дворец ничем не отличался от стандартного дома культуры — строгий ряд колонн, орёл и солнце на фасаде типового строения, аллея модифицированных тополей вдоль вымощенной плитами дороги и биозона вокруг. Летом тополиный пух усыпал дорогу, как снежные сугробы, — его собирали боты для утилизации и последующей переработки. О том, что это императорская резиденция, напоминали только сотни линий и проводов, сходящихся в одной точке.       Гравилёт миновал внешний периметр — первичное сканирование подтвердило личность, опустился у аллеи; там уже стояли две машины с гербами. Валериан, доедая последнюю ириску, спрыгнул с подножки на землю. Густо летел тополиный пух, семена скользили по коже, в светлом летнем небе мерцал планетарный экран — в космосе он сливался со свечением атмосферы, но с поверхности были видны энергетические ячейки. Валериан прикрыл глаза рукой — он отвык от солнечного света и ветра: всё казалось, что повреждена внешняя оболочка станции и сейчас пронзительно взвоет аварийный сигнал.       — Добрый день, позвольте, я провожу, — вежливо, безлико чирикнул синтетик, ажурная конструкция на антигравах. Валериан отказался от его помощи, привычно пересёк аллею, поднёс к сканеру информчип в запястье и зашёл внутрь.       Резиденцию Валериан знал как свои пять пальцев. Он провёл здесь десять лет от самого рождения до момента, когда Цезарь пришёл к выводу, что его сын готов принять власть Солнца, эту неподъёмную ношу. Резиденция, как и станция сто-пятнадцать-два, осталась неизменной — всё та же аскетическая бронированная коробка с минимумом условий, двойные гермодвери в каждом помещении, уходящая на три яруса вниз шахта лифта — под землёй были установлены блоки памяти суперИИ класса «Элохим» и запасные реакторы.       Отца Валериан нашёл в наземном зале — здесь тоже ничего не изменилось, разве что обновились модели терминалов и пучки проводов стали толще. Система совершенствовала себя, начиная с центрального процессора.       Цезарь был не один. Госпожа Фрейе стояла за его правым плечом, положив руку на спинку кресла. Вместо привычной брони она была одета в простую белую столу с золотой лентой по подолу и красный плащ, заколотый на плече массивной брошью с аквилой.       Напротив отца за столом расположились руководитель корпуса дальней разведки, вице-адмирал Дюваль и губернатор сектора Альфа Центавра, самого крупного на данный момент субъекта Империи. Все были подключены к терминалам напрямую, кабели на полу, завиваясь кольцами, напоминали синтетическую пуповину, сплавившую воедино плоть и разум железного бога.       Они коротко кивнули в знак приветствия и снова вернулись к разговору. Цезарь не предложил Валериану сесть или присоединиться — ему дозволено было только слушать и познавать истинную эффективность.       Доклад шёл в формате неофициальной беседы. Из угощения на столе был привычный продуктовый набор, однако вино на этот раз заменял спирт — отец разливал его по маленьким чашкам и первую передавал госпоже Фрейе. Валькирия принимала чашку с поистине царственным кивком и делала глоток. После неё пили все остальные — из уважения к прима сенатрикс.       О том, что речь ведётся о делах, требующих неотложного вмешательства, напоминало только полупрозрачное свечение вокруг головы отца. Оно полыхало короной, ощетинилось десятками лучей, как стилизованное Солнце — у Валериана знак вознесения был пока ещё без лучей. Не положено.       — В основном направлении корпус готовится к выходу на Внешний Рукав, — Дюваль, жилистый, энергичный мужчина в чёрной форме без знаков различия, продолжил прерванный доклад, цокнул чашкой по столу. — Четвёртая экспедиционная бригада в сопровождении флота-три продвигается к центру галактики согласно плану, пятая идёт по дополнительному пути в направлении Малого Магелланова облака.       — Хорошо, — сказал император. — Прогнозы?       — Через пятнадцать лет пятая бригада достигнет границы галактики и присоединится к четвёртой.       Отец поднял брови.       — Почему не ко второй?       — Мы вынуждены замедлить расширение границ со стороны РАЦ***, — губернатор кивнула, подтверждая информацию. — Отчёты экипажей авангарда предполагают контакт с инопланетной жизнью — в лимбо… прошу прощения, в межсистемном пространстве, обнаружены обломки ксенокораблей. С большой долей вероятности это могут оказаться звездолёты карем, но первичный анализ показал, что подобные инженерные решения несвойственны ксеносам.       — Уже установлено, кому они принадлежат?       — Нет, мой Цезарь. Артефакты будут доставлены на ближайшую научную базу в следующем месяце. Кроме того, обнаружены плотные скопления гнездовий червей, — вице-адмирал передвинул бегунок на модели, приблизил изображение. — Вот здесь. Бригаду прикрывает господин Серафимович, но мы бы хотели просить вас о передислокации в этот район флота-два.       — Увы, друг мой. У нас нет такой возможности. Империя сейчас особенно уязвима. Из трёх направляющих деталей полноценно интегрирована всего одна. И если обязанности командующего флотом-три выполняет господин Стайвен, то для второго флота замены нет.       — Полагаете, что Тарика не сможет взять управление вторым флотом? — мягко уточнила губернатор.       — У госпожи Тэй огромный опыт, и в теории она справится с титаном, но после неудачной операции её синхронизация снизилась на двадцать пять процентов, — сказала Фрейе, и две пары глаз обратились на неё. Цезарь остался бесстрастно неподвижен, отщипнул кусок белковой массы, покатал её в соли.       — Уровень крейсеров, — отметил он. Его голос прозвучал тяжело, веско, как приговор. — Неэффективно. Подтверждения не будет. Мы не имеем права рисковать. Прошу.       Госпожа Фрейе взяла из рук императора вновь наполненную спиртом чашку, однако пить не стала.       — Есть ещё один вопрос, мой Цезарь. Вторая направляющая деталь…       — Что не так?       — Мнение комиссии разделилось. Элохим считает, что он пригоден для интеграции. Доктор Дэрил, напротив, выражает сомнение, поскольку вследствие травм он психически нестабилен.       — В чём это выражается? — заинтересовался отец. Он всё знал, но предпочитал, чтобы ему отчитывались лично, и госпожа Фрейе уважала его особенность.       — В неподчинении, — сказала она.       — Это критично?       — Сейчас уже нет, если только, — госпожа Фрейе повернула голову к Валериану, и в этом, казалось бы, обычном движении проступило истинное величие, доступное лишь валькириям, — некоторые неучтённые обстоятельства снова не вызовут дестабилизацию.       Прима сенатрикс, неотделимая часть Императора, заранее считала его сына виновным в дестабилизации, хотя Валериан с Шеллом держал дистанцию с самого начала. Она смотрела на него без насмешки, но и без сочувствия. В своём стылом равнодушии госпожа Фрейе чем-то напоминала Уту, но у того это была маска, попытка собрать свои лоскуты в одно целое, а валькирия была такая - настоящая.       — Я склонен согласиться с Элохимом, — сказал Дюваль. — Вторая бригада войдёт в скопления Внешнего Рукава уже в следующем году — нам будут нужны все адмиралы, мой Цезарь, и как можно быстрее.       — Поймите, друг мой, моя власть всё-таки имеет границы, — с сожалением произнёс отец. — Они ещё даже не закончили обучение. Вам недостаточно первого флота?       — Недостаточно, — честно ответил Дюваль. — Мы находимся на самом краю галактики и не имеем права рисковать.       — Вы просите невозможного, но я постараюсь решить этот вопрос, — сказал император и поднялся. За ним встали все остальные, прижали к груди кулаки. — Господин Дюваль, если у вас есть предложения, отправьте мне их на личный номер.       — Благодарю, мой Цезарь.       Вице-адмирал коротко поклонился и вышел, чётко, по-военному печатая шаг. За ним выплыла госпожа губернатор, ободряюще подмигнув Валериану.       — Теперь решим с тобой.       Обычно отец выражал своё неудовольствие наедине, но в этот раз свидетелем его гнева стала Фрейе. Цезарь подошёл почти вплотную и вперил тяжёлый взгляд в Валериана — валькирия осталась стоять на месте.       — Итак. У тебя был приказ. Мой приказ. Почему ты решил, что имеешь право его нарушить?       Отец не рассердился — он был в бешенстве, но ни словом, ни движением не выразил своих истинных чувств, даже лицо его осталось безмятежным. Просто Валериан знал его, как самого себя, и под синтетической рыбьей маской видел клокочущую человеческую ярость.       — Потому что это было моё решение, и я его принял, осознавая последствия.       — Объясняй, сын.       Валериан вспомнил Уту с таблетками и коррекциями, его неуверенное, сердитое «я не понимаю, как это, подскажи?», страх и хрупкое новорождённое доверие, и выдержал взгляд отца, пережил его власть и не склонился.       — Нет, отец. Я хочу услышать твои объяснения. Это наказание слишком затянулось.       — Наказание? — с недоумением повторил отец, и его недоумение выглядело искренне. Оно и было искренним — император не позволил бы себе лжи. — Это было всего лишь ограничение. О наказании я собирался поговорить с тобой позже.       — Тогда скажи, зачем всё это было нужно? Флот не место для Уту, ты это прекрасно знаешь. — Император сделал одно движение бровью, и Валериан замолчал. Противостояние с отцом имело предел, и он его исчерпал.       — А теперь послушай меня, сын, и ответь на свой вопрос сам — стал бы ты подключать к механизму деталь, которая ему не нужна?       — Нет, — уверенно произнёс Валериан.       — А если ради этой детали ты перенаправил согласованный путь Империи?       — И даже тогда нет, я делал это не ради какой-то детали.       Цезарь усмехнулся.       — Ты думаешь, я не знаю твоих мыслей? — «Конечно же знаешь, отец», — пробормотал Валериан. — Ты сделал это не ради детали, а ради себя, поставил личное превыше общего, и это дефект. Дефект центрального процессора. Я всё ещё разочарован, но, — Цезарь неожиданно похлопал его по плечу, — в то же время рад, что ты не отступил, это достойно императора. Помни, ты должен стать лучше меня, сын. Твоя задача — не допустить ни единого сбоя в работе всей системы. Ты последняя инстанция. Ты был для этого создан.       Не рождён — создан. Отец не мог сказать иначе.       — Я буду, — сказал Валериан.       — Знаю. Здесь у тебя выбора нет. А теперь рассказывай.       Отец спрашивал обо всём — Валериан отчётливо видел, как он сверяет его личные выводы и впечатления с сухими отчётами в голове, и рассказывал всё, как есть, ничего не утаивая и не скрывая. Цезарь кивал. Многое он одобрил, многое ему не понравилось, ещё большему он дал оценку — неправильно, ошибочно, неэффективно. Отец интересовался «колыбельной» и почему-то сборищем в ангаре, словно оно навевало ему приятные воспоминания, по какой-то причине не сохранившиеся в интерфейсе.       — Хорошо повеселились? — спросил он. Валериан не стал отрицать, спросил только:       — Ты догадался сразу, да?       — Считаешь, я стал бы тратить время на разгадку ваших с господином Крамером уловок вроде отключения интерфейса? Мероприятие было санкционировано.       — Слава Солнцу. Я хотел просить тебя о снисхождении и наказать не господина Лисицына, а меня, раз я допустил нарушение протоколов.       — Хорошие слова и хороший поступок. Ты будешь наказан только за вмешательство в согласованный путь: аннулирование полномочий на неопределённый срок. После обследования вернёшься на базу — император-недоучка не нужен Солнцу.       Это было суровое наказание — бессрочное ограничение власти, но Валериан принял его с покорностью. Он поступил бы точно так же.       — Теперь ты будешь вспоминать о поспешных решениях и анализировать свои действия прежде, чем их совершить. Пока ещё ты подвержен эмоциям и уязвим, такая слабость не позволена центральному процессору, чья воля может превратить любую галактику в пыль, — отец подошёл к окну, сцепил руки за спиной. — Я могу уделить тебе немного времени, задавай вопросы. Они у тебя есть.       Император никогда не ошибался — у Валериана были вопросы. Он встал рядом с отцом, постучал согнутым пальцем по бронестеклу, будто проверял его прочность.       — Лисицын знал про «колыбельную»?       — А ты? — вопросом на вопрос ответил Цезарь.       — Нет.       — И он не знал. Это совпадение.       — Тогда Уту — тоже совпадение?       — Мы с тобой об этом уже говорили, — укоризненно сказал отец. — Умерь гордыню, сын. Я не стану жертвовать эффективностью, чтобы наказать тебя за поступок пятилетней давности — с господином Кветзалем ты взаимодействуешь по своей воле, я не имею к этому никакого отношения.       Отец помолчал, глядя в окно на летящий тополиный пух. Далеко на горизонте виднелись уходящие в облака небоскрёбы евразийской агломерации, по прилегающим к резиденции парковым зонам гуляли люди, им только запрещено было пересекать периметр — не потому, что император опасался за свою жизнь, а потому, что за жизни других людей он переживал больше.       По аллее за периметром гулял мальчик лет десяти в сопровождении матери. Женщина неторопливо шла, мальчик разбивал палкой мягкие тополиные сугробы — он то бегал как угорелый, то подстраивался под шаг матери и что-то рассказывал ей, энергично орудуя палкой, как мечом. Женщина улыбалась, трепала его светлые кудри, и мальчик забавно хмурился, ему явно были не по душе такие «малышовые» ласки.       Резиденция хорошо просматривалась через стройные ряды деревьев, и мальчик со всей присущей детям наблюдательностью увидел императора в панорамном окне. Он выронил палку и совсем по-взрослому прижал к сердцу кулак. Цезарь ответил ему тем же, и мальчишка с воплями умчался догонять мать, чтобы рассказать ей о величайшем событии в его коротком существовании.       — Торай Маре, хорошая деталь, очень ценная. Твоё правление обещает привести Солнце в зенит, сын. Жаль, я этого не увижу. Будешь?       Отец что-то извлёк из кармана, протянул Валериану — на его раскрытой ладони лежали конфеты, те самые ириски из общественного синтезатора. Валериан помедлил и осторожно взял угощение.       — Я всё ещё недоволен твоим взаимодействием, — сказал Цезарь. — Однако вынужден признать, что это самый приемлемый вариант. Не хочу, чтобы кто-то пострадал.       Валериан удивлённо моргнул.       — Ты считаешь, что я способен на такое?       — Не ты, — произнёс Цезарь, но так и не успел закончить фразу.       Срочное сообщение. Доставлено спецбортом пятой экспедиционной бригады. Доступ разрешён только идентификационному номеру 00-F8 после полного подтверждения личности.       Отец развернулся, быстро прошёл мимо Валериана к основному терминалу. Элохим, чьи блоки памяти занимали дополнительные подземные секции до шестнадцатого глубинного включительно, услужливо вывел на экран все сопряжённые данные.       — Загрузка.       Требуется прямое подключение через разъём эс-ти-три.       Госпожа Фрейе подала императору второй кабель.       Сообщение сгенерировано и зашифровано искусственным интеллектом класса «Аврора». Уровень важности: чрезвычайный. Экипажем авангарда было захвачено судно неизвестной конструкции. На борту обнаружены три гуманоидные особи без признаков жизни. Происхождение не выяснено, по предварительным данным молекулярный состав тел имеет внегалактическую структуру. Судно и гуманоидные особи будут доставлены на Землю в ближайшие двенадцать часов. После прочтения сообщение будет продублировано в пси-корпус РС. Ave Sol Invictus.       — Так, — сказал отец.       — Я займусь, — госпожа Фрейе прижала руку к груди и стремительно вышла, оставив их вдвоём. После неё в воздухе остались висеть шлейф духов — нежный, цветочный — и резкий запах спирта.       — Элохим, подгрузи последний шаблон, — велел отец.       Главный искусственный интеллект Империи, нейросеть с неограниченными полномочиями, запросил прямое подключение и спросил с неуместной тревогой в синтезированном голосе:       Версия Экс-Один?       — Нет. Эс-Два.       Уровень реализации?       — Предварительный.       — Отец, я могу быть тебе полезен? — робко спросил Валериан, не надеясь на положительный ответ. Он тоже не ошибался — иногда.       — Пока нет. Всё, что тебе необходимо знать, я сообщу. Иди, сын, — сказал Цезарь и потерял к нему интерес — Элохим передавал шаблон сразу в интерфейс. Лишь когда Валериан ударил себя кулаком в грудь и развернулся к выходу, он рассеянно заметил: — Каждая деталь находится на своём месте. Подумай об этом.       Он подумал — уже много позже, когда лежал в индивидуальной капсуле: углубленная диагностика нашла микроповреждения в двух сегментах интерфейса и соединительных волокнах. Врачи госпиталя ВКФ не стали вводить его в искусственный сон, так что свободное время Валериан потратил с максимальной пользой: решил поставленные отцом задачи, проанализировал действия экипажа «Стрелы» — они действовали без ошибок, строго по пунктам, как предписывали протоколы в случае столкновения с аномалией. И чем больше он прорабатывал ситуацию, моделируя её во всех линиях вероятности со всеми исходами, тем больше убеждался, что Уту принял единственно верное решение.       Одновременно с этим в его голове был запущен параллельный процесс, и он касался Уту непосредственно. Каждая деталь на своём месте. Определённая позиция. Одно верное решение из тысяч вариантов. Сто процентов загрузки реакторов. Плановые коррекции. Дестабилизация. Гнев отца. Власть.       Тот, кто придёт сражаться со мной, падёт.       Валериан запросил личное дело Уту. Отец лишил его полномочий, но вернул полный доступ ко всей информации, чтобы непокорный сын ощутил всю полноту своего бессилия и в следующий раз распорядился вверенной ему Солнцем властью правильно — во имя общей цели.       ИИ обрабатывал запрос две секунды. Валериану показалось, это длилось миллион лет — блуждающая планета сошла с орбиты и затерялась в межсистемном пространстве.       Идентификационный номер 7654-941-F8-d. Доступ разрешён. Аве Цезарь.       — Великое и грёбаное Солнце, — сказал Валериан вслух и удалил файл, даже не открывая. Теперь ему не нужно было туда заглядывать — ответ всё это время лежал на поверхности: доступный, незаметный и ненужный, как уродливая галька на побережье.       F8-d.       Функция бесконечности.       Сломанная направляющая деталь.