Максимальная эффективность

      Уту с ним не разговаривал неделю. Возвращался с занятий, взгромождался на койку и утыкался в свой планшет, словно Валериана не существовало в природе. Всякую попытку объясниться встречала пластиковая маска, и в безобразных мёрзлых глазах не было ни ненависти, ни укора, ни обиды, ни даже равнодушия, которое могло бы сойти за чувство, — одна лишь космическая пустота.       Всё, чего Валериан добился, оказалось перечёркнуто сиюминутным желанием — защитный круг превратился в монолит, в нём больше не было брешей, уязвимостей или слабых мест. Уту поставил точку в их взаимодействии — сбежал в фальшивую реальность своей коррекции, ибо никто не научил его справляться с проблемами извне без медицинской помощи. Для него коррекция стала панацеей от любых душевных волнений, Уту использовал её так же, как и таблетки — бесконтрольно и бессистемно, а запрещать ему что-либо Валериан права не имел.       На станции отрешённость Уту и его изменившееся поведение остались без внимания — он с самого начала был для всех браком, разве что Тит совершенно искренне, без задней мысли спросил за завтраком:       — У зелени твоей крыша отъехала, что ли?       Валериан нахмурил брови, показывая, что не понимает, о чём речь.       — Совсем всё плохо, говорю, — лениво, тягуче сказал Тит, искоса рассматривая Уту вместе с его приятелем. Они как и всегда сидели в дальнем углу, но уже не ржали — Дил что-то рассказывал, трогал Уту за руку. Уту медленно, невпопад кивал. — В тот раз мне в жбан хотел дать, а вчера я ему предложил на тренажёрах погонять, так он мне: «Пожалуйста, извините, я занят», — и включил вторую космическую. Пожалуйста, Вэл! Извините! Ты подумай, а? В койке с Дилли, как думаешь, он тоже говорит: «Извините, господин Донаван, но не откажетесь ли вы мне присунуть?»       — С чего ты взял? — угрюмо поинтересовался Валериан. От загривка до поясницы прошёл электрический разряд: это был его Уту, его личное имущество, и касаться его не позволялось никому. Даже Дилу.       Тит фыркнул.       — Если я так потрогаю мою госпожу, то яйцеголовые точно решат, что мы женаты… жаль, что не потрогаю. — И протянул задумчиво: — А вот любопытно, если эсэры лизнуть — скажет ли твой Утка «пожалуйста»?       — Тит, малышок, почему бы тебе не задать этот вопрос лично мне? — мурлыкнуло сверху. Валериан поднял голову. Над Титом стоял Уту, небрежно поставив локоть тому на затылок, и улыбался. Улыбка у него была мерзкая, страшная — её как будто выжгли на лице промышленным лазером. — Вот, я здесь. Будешь спрашивать?       Тит вывернулся из-под его руки, отодвинулся на другой конец лавки. Уту склонил голову к плечу, не сводя с него взгляда пустых глаз. Он ничего не делал, просто стоял и смотрел — словно перед ним была бабочка с оторванными крыльями.       — Слушай, иди отсюда, — нервно попросил Тит. — И в процедурный загляни по пути, что ли.       — Ты меня, блядь, извини, конечно, но плановая — через два дня, — очень вежливо сказал Уту и уставился ему в переносицу. Он даже не моргал, фиксируя любое движение Тита — дрожь ресниц, непроизвольное сокращение мышц, дыхательный рефлекс. Валериану стало неуютно: взгляд Уту расщеплял пространство на молекулы; Тит, наверное, чувствовал себя совсем паршиво.       Положение спас Дилан — безо всякого пиетета сцапал приятеля за рукав и молча поволок к выходу. Уту покорно пошёл следом, но так и таращился до последнего на свою изувеченную бабочку-Тита, выворачивал шею, чтобы видеть его глаза.              Полетит? Нет?       И только когда Дил пинком вытолкнул его из столовой, наваждение пропало. Тит с облегчением выдохнул, переполз обратно на своё место.       — Подал бы ты рапорт, пусть пересмотрят протоколы — это же пиздец. Так можно и головой поехать за компанию.       Валериан не стал объяснять, что это не настоящий Уту, а какая-то заготовка для синтетического организма, что он сам вытащил наружу эту дрянь, повинуясь запрещённой прихоти, и что ситуация вышла из-под контроля окончательно. Сказал вместо этого:       — Не пересмотрят. Неэффективно.       — Не пересмотрят, — согласился Тит и заговорил про новые модификации «Белонны», которые предоставило для изучения конструкторское бюро. Уту перестал его интересовать сразу же, как только исчез из поля зрения, — Тит грезил звездолётом, хотя знал, что своё боевое соединение получит минимум лет через десять после интеграции, пока не пройдёт весь положенный системой путь от младшего офицера до капитана линкора. Его будущее было определено с момента рождения, и Тит не нуждался в свободе выбора, он гордился своей ценностью для системы — практически направляющая деталь.       Уту же никогда не говорил о своём будущем. Валериан не знал его процент синхронизации, не знал, какая ценность ему назначена и откуда у него эти шрамы на теле. Он, оказывается, ничего об Уту не знал, кроме номена* и его личных переписок. Не с девушкой, не с родителями — с врачом. И теперь понимал, почему с врачом: тогда, в парке, Валериан встретил именно инвалида, и спустя годы ничего не изменилось — Уту остался тем же сломанным винтиком системы с единственной определённой позицией. Брак.       Тогда, в парке, Валериан был не прав и поступил плохо, но отец сделал ещё хуже — Уту, наверное, совсем не понимал, зачем его поместили туда, где инвалиду не место, но пытался соответствовать ожиданиям. Валериан жалел его — нет, уже не снисходительно, а искренне. Уту его жалости упрямо не принимал.       Он Валериана по-прежнему не замечал, нацепил пластиковую маску и существовал, как будто во всей Вселенной был один. Ну, ещё Лисицын. И Дил. И в каюте нет ничего, кроме плаката с Ми-Леди.       Воду Уту больше не включал — с личного счёта списали почти все кредиты за трату жизненно необходимого ресурса, — лишь закрывал за собой дверь в санузел, возвращаясь вечером, и там о чём-то думал. Или не думал, потому что в выпотрошенных коррекцией мозгах не должно было остаться ни одной ненужной мысли.       Это были невыносимые семь суток. Настолько сильно Уту хотел привести своё сознание к синтетическому возвышению, что когда внеплановые коррекции личностной матрицы превысили все допустимые нормы, он самовольно залез в процедурный кабинет и запустил программу. Вовремя вернулся начмед — ИИ успел отправить сигнал перед активацией сегмента.       Уту наказали. Система не прощала своеволия — на беспрекословном подчинении держалась власть Солнца. Власть Солнца была единственной защитой человечества от кошмаров бесконечной пустоты, Валериан это понимал. Уту — нет.       Последствия поступка до сих пор отдавались долгим эхом. Система легла на новое направление болезненно, с болью и кровью — любое несогласованное вмешательство искажало её безупречный путь. Маленький камень вызывает обвал, свобода развращает, неподчинение — дорога поражения и позора. Валериан запретил себе привязываться к кому-либо, но сбой основного алгоритма уже произошёл — он не представлял себя без Уту. А Уту снова было плевать, он не нуждался ни в чём, кроме процедур.       Дилан умел с ним справляться — как оператор многофункциональной установки с неорганическими ботами, и Уту ему подчинялся. Всё, что позволялось Дилу, было запрещено императору. Центральный процессор системы имел власти меньше, чем стандартная деталь. Так дальше продолжаться не могло, и Валериан обратился к тому, кто был его идолом, идеалом, его модифицированным богом и его творцом. Он воспроизвёл все возможные действия отца в поисках решения, и решение выглядело простым.       Цезарь никогда не искал виноватых и не разбирался в следствиях, он не имел сомнений и страха, главных уязвимостей, которые делают человека слабым — отец бы максимально эффективно устранил причину. Здесь не требовалась мощь великой Империи, хватило вычислительного модуля — его, в отличие от полномочий, нельзя было отключить, только вырвать с мясом. Module <04aux> activation /status == pl 402 dwl } successus 320616Е6430026C6F7420<…>760U line1<…>90m error rld       Ошибка. Перезагрузка. Запуск. Ошибка. Модуль каждый раз выдавал противоположные результаты — линии вероятности сбрасывались до исходной позиции. Уту был крайне нестабилен, и его реакция не поддавалась анализу.       Что бы сделал отец в этом случае? С вероятностью семьдесят три процента вышел бы на прямой контакт вне зависимости от желания Уту.       Желание Уту было в конечном итоге вещью несущественной.       Валериан дождался его в каюте: специально не включал освещение, чтобы создать видимость сна, — схватил за плечи возле двери и развернул к себе. Уту даже не вздрогнул — безучастно стоял, словно синтетик с повреждённой программой.       — Прекрати это, — сказал Валериан строго. — Давай поговорим.       Уту разглядывал его целых три секунды — космическая пустота приобрела осмысленность, он как будто заново вспомнил его лицо — и стряхнул руку с плеча.       — Просто отъебись от меня, ладно? Лер, какого хрена? Почему, когда ты появляешься, у меня всё идёт по пизде? Зачем ты это делаешь? Тебе нравится смотреть, как я схожу с ума? — Валериан хотел ответить, что о таком никогда не думал (и это была правда), но Уту закрыл его рот ладонью, толкнул в стену. Изуродованные глаза сверкнули близко-близко, и Валериан увидел в них своё отражение, как в зеркале. — Не надо оправдываться, это было подло.       Уту медленно убрал руку и ушёл в санузел, чтобы снова стоять перед раковиной, как он делал это каждый вечер. Валериан пошёл вместе с ним, встал за спиной. У него на шее, под волосами, торчал край отлипшей псевдокожи. Валериан машинально разгладил её пальцами — подобная мелочь почему-то раздражала до зуда в пальцах ног, — и Уту это не понравилось. Он зло тряхнул головой, но ничего не сказал.       — Я не понимаю, — нарушил Валериан повисшую тишину. С его словами за переборкой включились вентиляционные системы — по металлическому покрытию пошла тяжёлая вибрация. — Это был просто поцелуй.       Уту издал неопределённый звук — этот звук мог быть и смехом, и кашлем, и карканьем старой полудохлой вороны.       — Вот и хорошо, что не понимаешь. Вам всем таким идеальным, без страха и упрёка, это вовсе не обязательно — понимать. Имеет значение только функция, — он всё-таки включил кран и напился из ладони. Ледяная, пахнущая химией вода потекла сквозь пальцы. — Это был просто поцелуй — для тебя. А ты знаешь, что это значит для меня? Не знаешь, тебе плевать. У тебя есть только твои желания. Потому что ты совершенный человек, а я мусор. Всем плевать. Мне здесь ничего не положено, у меня нет никаких прав. Справедливость для каждого, да?       Слова эти были обидными, злыми, но сердиться на Уту Валериан не мог — как невозможно сердиться на ребёнка за то, что тот боится уколов, не понимая их пользы.       — Объясни, пожалуйста, — спокойно попросил он.       — В объяснениях нет никакого смысла. Просто оставь меня в покое, — и Уту чётко, медленно выговорил по слогам: — Ва-ле-ри-ан.       Разверзлись врата, и хлынула из них адова бездна, которая должна была оставаться в заточении навеки. Валериан не знал, как её остановить — он никогда не сталкивался с такими повреждениями человеческой психики, которые даже в золотой век науки и медицины поддавались лечению частично.       Что сделал бы отец? Неизвестно. Цезарь был отдельной единицей в системе — другим человеком. Нынешний Цезарь видел мир по-своему, Валериан — иначе. И он поступил так, как посчитал нужным — без оглядки на отца, — сказал разочарованно:       — Ты тоже хочешь, чтобы я сделал невозможное? — Уту всё же повернулся, скорбно поднял брови. — Как я мог это знать, если ты мне никогда ничего не рассказываешь? Нет, Уту, теперь молчи, я услышал достаточно! Свою вину я осознал, и мне действительно плевать. Плевать на то, что ты себе надумал. Это с действительностью ничего общего не имеет. Ты бы мог со мной просто поговорить. Человеческими словами, это не сложно. Представляешь, скольких недоразумений мы бы тогда избежали?       Уту застыл. Защитный круг обрёл абсолютную плотность и через мгновение разлетелся в пыль.       — А ты стал бы меня слушать? — недоверчиво спросил он. — Тебе не всё равно?       Валериан едва удержался, чтобы не ударить себя по лицу со всего размаха.       — Я с самого начала пытаюсь донести, что да, мне не всё равно. Ты можешь сказать, если тебе что-то не нравится или делает плохо, ты можешь поделиться, и я всегда тебя выслушаю. Хочешь, начнём прямо сейчас?       — Прямо сейчас я не готов, прости.       Валериан выдохнул медленно, сквозь зубы, чтобы не разрушить этот хрупкий момент. Пластиковая маска осыпалась неровными осколками, оставляя перед ним настоящего Уту, и он был счастлив наконец-то увидеть его — несовершенного, ненормального. Осознал, что готов принять все его уязвимости и дефекты. И так получалось даже лучше — в конце концов, сломанную деталь можно оставить себе без последствий для Империи.       — Я подожду, — сказал он. Уту кивнул и потянулся к нашивке на рукаве. Он так и не избавился от этой привычки — трогать Валериана, когда разговор причинял ему неудобства.       — Знаешь, а ведь ты говоришь верно. Я всё делал неправильно, но у этого есть причина. Я был на тебя… — Уту запнулся, потыкал пальцем в орла, требуя от него ответа. — Ну? Ну?       — Обижен? — привычно подсказал Валериан. У него всегда легко выходило подобрать и озвучить для Уту нужное чувство, когда тот снова начинал подвисать в поисках соответствий — но не сейчас.       — Нет, зол. Потом зол, — поправил себя Уту. — А тогда я был подавлен и дестабилизирован. Сначала ты отнёсся ко мне как к человеку, и вышвырнул, как вещь, потому что я оказался не таким, каким нужно. Мне было плохо. Да, без сомнений. Совершенно точно плохо.       Своё наказание Валериан получил сполна — не от отца, а от себя самого. Любые слова прозвучали бы сейчас нелепо, неуместно, и он неловко обнял Уту, волнуясь, зацепил его волосы — из косы вытянулась длинная мягкая прядь. Уту не отстранился, провёл ладонью по его спине, едва касаясь ткани куртки, и вдруг резко впечатал кулак между лопаток.       — Проехали.       Валериан поперхнулся от неожиданности, но Уту остался доволен результатом — стукнул его кулаком ещё раз, скрепляя договор, и выскользнул из объятий.       Новое взаимодействие было похоже на свежую, едва покрывшуюся коркой рану — любое неосторожное движение могло вызвать кровотечение, так что Валериан не стал спрашивать, что это вообще было, кое-как ополоснулся, почистил зубы, старый комплект формы отправил по регламенту в утилизатор — и без того просрочил замену на два дня.       Уту уже готовился ко сну как ни в чём не бывало: раскидал свой хаос по половине каюты, расшвырял ботинки, бросил на тумбочку куртку, майку запихал в изголовье кровати. Он много раз получал за это выговоры с занесением — ИИ фиксировал любое нарушение порядка, Уту с извечным упрямством продолжал «бороться» с системой, понимая, что эта война проиграна им с самого начала.       — Лисицын сказал, «Стрелу» расчехляют, — сообщил он Валериану, потянулся за упаковкой с таблетками и в ту же секунду смял её, швырнул на пол — упаковка была пуста. — Ну всё, пиздец.       — Что опять? — Валериан замер возле выключателя — по протоколам эффективности прямое соединение «Ариадны» с интерфейсом использовали для других целей.       — Пиздец, — повторил Уту и указал носом на выключатель. — Спокойной ночи.       Он поворочался на неудобной жесткой койке и вскоре задышал ровно, как может дышать только спящий человек, а вот Валериан так и не уснул — лежал и смотрел в темноту; на противоположной стене рваными солнечными бликами проявлялась Ми-Леди, оставляя на сетчатке белые росчерки.       Он действительно был виноват — посчитал Уту предметом со встроенным алгоритмом действий, красивой экзотической вещью, принадлежащей ему единолично, и пожелал ею воспользоваться. Задал вещи команду, которую она не могла не выполнить и в то же время выполнить по каким-то невыясненным причинам не могла. Для императора это было страшным просчётом — император должен предвидеть всё изначально, но с Уту превентивные действия не работали, с ним вообще всё работало не так.       Тяжёлые, вязкие размышления отступали, медленно растворялись в осознании благополучного исхода — Валериан тоже перевернулся, задремал. И снилось ему что-то непонятное, но светлое: мозг проецировал недавние впечатления, преломлял их, как лучи Солнца. Естественные сновидения считались хорошим признаком — гул вентиляционных систем превратился в шум прибоя, где-то возле воды разговаривали люди, и у них почему-то был один голос на всех.       Валериан резко открыл глаза — от соседней койки доносилось бессвязное бормотание. Он прислушался, но не разобрал ни слова.       — Чего, воды тебе?       Тишина и снова поток неразборчивого бреда.       Валериан ногой нащупал в темноте выключатель, подошёл к постели Уту, склонился над ним. Волосы разметались по подушке, словно чёрная паутина, и лицо его было таким умиротворённым, что Валериан сначала решил, что голоса ему послышались, коснулся щеки Уту — тот раздражённо дёрнул плечом во сне, перекатился на бок, натягивая на голову одеяло. Теперь стало видно, что он не то замёрз, не то заболел — его сотрясала крупная дрожь. Валериан сделал запрос «Ариадне» на оценку состояния, протянул руку, чтобы пощупать лоб, и Уту мгновенно вцепился в неё сведёнными судорогой пальцами, потащил к себе, как спрут тащит жертву в кошмарные глубины.       — Не отдавай меня, — прошептал он. Валериан внимательно вгляделся в его лицо. Уту не проснулся, разговаривал во сне. — Кэп, не отдавай. Он меня убьёт.       — Кто? — тихо спросил Валериан.       — Не слушай его. Врёт. Он врёт.       Уту распахнул мутные глаза, увидел его и заулыбался сквозь кошмар.       — Доктор Ленн, слава Солнцу, вы здесь.       Уту прижал Валериана к груди, как ребёнок игрушку, и для надёжности закинул ногу на бедро. Тело его было твёрдое, напряжённое, будто отлитое из металла, и держал он так крепко, что не вырваться.       Пришлось сдвинуть Уту к переборке, чтобы не упасть с края вместе с ним. Волосы лезли в рот, в ноздри, Валериан делал резкий выдох и снова отплёвывался, когда мягкие пряди прилипали к языку, Уту что-то шептал ему в шею, и горячее дыхание интимно, до сладких мурашек прокатывалось по коже.       Было жарко и неудобно, но от тесных объятий Валериан возбудился, и ко всей амальгаме чувств прибавилась злость. Не на Уту, на себя — Уту в бреду видел своего проклятого врача, а он поддерживал обман, вместо того чтобы встать и уйти.       Эрекция стала болезненной, приятная поначалу близость превратилась в пытку — Валериан осторожно высвободился из хватки Уту и сбежал в санузел. Здесь было прохладно и темно, немного пахло сыростью и обеззараживающим раствором — обработка помещения проходила в три утра по внутреннему времени станции. Он нащупал тюбик, выдавил в ладонь гель, расстегнул ширинку. Испытывать влечение к человеку, которому плохо — которому сам сделал ещё хуже — было отвратительно, но Валериан с больным удовольствием представлял Уту в самом непотребном виде и не остановился, пока не кончил.       Нужного облегчения он не получил, но ощутимый дискомфорт исчез. Валериан привёл себя в порядок — ледяная вода до красноты обожгла испачканную в семени ладонь, — на полке, где стоял регенерирующий гель, нашёл початую пластину с таблетками и прихватил её с собой. Ему было стыдно перед Уту — лекарство он нёс как подношение разгневанному богу и не представлял, чем будет оправдывать все свои вульгарные фантазии и торопливую мастурбацию за тонкой перегородкой.       Уту уже не спал, сидел, сгорбившись, и придерживал ладонями лоб. Оправдываться не пришлось. Всё выглядело так, словно Валериан отошёл за водой — вместе с таблетками он принёс полный доверху стакан.       — Я тебя разбудил, извини.       — Ничего. Пить будешь? — Валериан дал ему стакан и пластину с таблетками — иногда нерациональный хаос становился благом для них обоих. Уту не глядя протянул руку, схватил пустоту раз, другой, но потом нащупал стакан, рванул к себе. Выдавив в горсть таблетки, он закинул их в рот и запил.       Всё. Больше Уту в нём не нуждался, и Валериан вернулся к себе, достал планшет — до побудки оставался час. Уту тоже ложиться не стал, залез с ногами на кровать и опять натянул на голову одеяло, словно кусок синтезированной ткани мог его защитить.       Весь этот час они молча сидели друг напротив друга, тишина была тягостной, мертвящей, будто примирения вечером так и не случилось. Уту смотрел вниз, на мятую упаковку от своих лекарств, Валериан на плакат с леди Дианой, восходящей над ними, как вечное Солнце. Думалось ему вовсе не об учёбе, а о том, какие отношения связывают Уту с неким доктором Ленном и зачем нужна этому доктору бракованная деталь, и что случилось с его головой — результат ли это коррекций или помешательство на почве собственной неэффективности? И кому не должен был отдать Уту капитан? И почему он не сразу может определить, что ощущает? И почему…       — Ты часто разговариваешь во сне? — Уту затравленно вздрогнул, но головы не поднял. Он почему-то избегал встречаться с Валерианом взглядом.       — Нет. Это таблетки кончились. Не вовремя, — объяснил Уту. — Я завтра начмеду запрос сделаю. Больше не повторится.       Валериан в два шага пересёк каюту, сел рядом и прижал Уту к себе. Он не знал, какие кошмары тот прячет под масками, и не собирался спрашивать. Даже на врача ему сейчас было всё равно — Валериан всего лишь хотел помочь.       — Не надо. Мы что-нибудь придумаем.       И Уту это принял. ***       Уту переключался с одного состояния на другое мгновенно. Вчера он Валериана не замечал, сегодня весело ржал над его шутками, словно никогда ничего не происходило. Он мог говорить, что Империя — это бесчеловечный конструкт новой эпохи, где во имя общей цели попрано и уничтожено право выбора, и через минуту утверждал, что так и должно быть — свобода личности несёт лишь вред. Полагалось бы сообщить о его неблагонадёжности политруку, но Уту одинаково верил в оба вывода, которые противоречили друг другу в каждом слове. Да и не стал бы Валериан писать рапорт — это было подло.       Теперь ИИ определял их взаимодействие как стопроцентное. Уту о себе рассказывал пока ещё неохотно, но основную мысль уловил — всё, что ему не нравилось, он выражал словами, и это стало повязкой на их подживающем, рубцующемся взаимодействии.       Валериан гонял его на тренажёрах, учил некоторым хитростям пилотирования — благодаря им победил в матче Тит, у которого был реальный боевой опыт. Уту в качестве ответной благодарности делился такими же мелкими секретами — не иначе нахватался их у Лисицына, — наконец-то спросил про награду. Тот бой Валериан считал скучным и неприлично лёгким (великое Солнце, карем — там справился бы и гражданский сухогруз), но Уту слушал его с жадностью и некоторые моменты попросил смоделировать наглядно, после чего заявил, что лично он сделал бы по-другому.       По результатам нескольких аналитических процессов господин Лисицын поставил его в пару Валериану: итоговая синергия достигла максимальной эффективности, в двух из трёх вылетов они превзошли связку Тита с Шеллом. Шелл недоумевал — он даже Валериана не считал равным своей синхронизации, Уту злорадствовал, Лисицын одобрительно качал головой; вот он по неизвестным причинам считал, что всё работает так, как должно.       Потому Валериан не удивился, когда Уту назначили вместе с ним в полноценный рейс, удивился он другому: Лисицын делегировал их на расчехлённую «Стрелу», где не то что инвалиду, зелени было не место — оповещение пришло на интерфейс ночью, коротким импульсом укололо мозг. Вылет. Готовность пять минут.              — Подъём! — рявкнул Валериан, подражая капразу.       — Сразу иди на хер, — сонно сказал Уту и тут же подскочил, на ощупь нашёл куртку в своём хаосе, оттуда же вытащил левый ботинок. Он, как и Валериан, спал, не раздеваясь полностью, так что сборы заняли двадцать одну секунду. Ещё четыре минуты понадобилось, чтобы из жилых блоков рысью добраться до четвёртого, самого дальнего ангара, по дороге подцепить Патрисию, шестикурсницу технического профиля — в качестве механика Лисицын допускал до «Стрелы» только её, — и Тита.       — Просто сдохнуть! — восхищённо прошептал Уту, выбравшись из люка следом за Валерианом, перегнулся через перила. Внизу, на якорной платформе, подсвеченный прожекторами, стоял корвет. Непроглядно-чёрный, вытянутый, с заострённым носом и алыми соплами маршевых двигателей, по четыре с каждого борта — настоящая стрела, готовая сорваться с тетивы и устремиться в бесконечность Вселенной, неся ей свет великого Солнца. Автоманипуляторы отсоединяли от «Стрелы» толстые кабели и закрывали пластинами разъёмы подключения, сваривая швы до абсолютной цельности: на внешней оболочке любого космического корабля не должно быть повреждений или выступов, это было первое и самое главное условие в технике безопасности, написанной чернилами из миллиардов жизней.       — Да это «Горизонт» обычный, — небрежно сказал Тит, красуясь.       — Сам ты обычный — три ГИПа**, две тмрки, — цокнула языком Патрисия и первая спустилась по лестнице на платформу. За ней полез Уту — даже не полез, а скатился.       — Как будто первый раз корабль увидел, — беззлобно усмехнулся Валериан.       — Салага, — отозвался Тит.       N-DIS RAC m-XX p-Horizon «ARROW» был выпущен судостроительной верфью, расположенной на орбите второй звезды системы Центавра, по спецзаказу: третий по мощности промышленный комплекс Империи производил исключительно тяжёлые звездолёты — гражданские грузовые платформы площадью от семи до пятнадцати километров и линкоры проекта «Иштар» и «Белонна». Там же был построен и введён в эксплуатацию флагман имперского флота «Знамение».       Это был настоящий корабль авангарда даль-разведки, пусть и с маркировкой учебного флота на борту. На «Стрелу» Лисицын обычно запускал шестой курс для дополнительной оценки эффективности — проект «Горизонт» отличался манёвренностью, скоростью, но был требователен к синхронизации. Минимальный порог «Горизонта», в отличие от «Психеи», начинался от восьмидесяти процентов: к новым звездолётам авангарда дальней разведки применялись жёсткие стандарты.       В состав экипажа «Стрелы» входило шесть человек: капитан, старпом — дублирующая единица, аналитик, который частично выполнял функции вычислительного модуля, спец широкого профиля с базовыми медицинскими навыками и два технаря — военный нейроинженер и механик.       На практике экипаж был недоукомплектован: отдельный нейроинженер группе не полагался, а старпомом и вовсе оказался заместитель Лисицына по учебной части. С господином Пейтоном нежные отношения имела половина станции — за малейшие ошибки он драл не хуже капраза не только курсантов, но и действующий офицерский состав.       — Ну Лисицын, ну дерьмо иглозуба, — скривился Тит и ударил кулаком по груди, когда Пейтон на него посмотрел — это был рефлекс у всех и каждого. Подчинение. Эффективность. Неоспоримая власть Солнца.       Вместо приветствия старпом сделал всем предупреждение, Валериану как капитану корабля — с занесением: не смог организовать экипаж и допустил задержку в пятнадцать секунд. Уту пробурчал что-то на своём трущобном и немедленно повторил его судьбу. Тит благоразумно отмолчался.       Распределение завершено. Результат доступен капитану корабля и продублирован в ЦУП, — произнесла нейросеть, и снова интерфейс Валериана отозвался вибрацией — поступали свежие данные.       «Ариадна» была предсказуема, как любой, даже обучающийся разумный ИИ, но сумела удивить всех: назначила Уту роль аналитика. Он не выказал ни огорчения, ни энтузиазма — просто сел на своё место и закрыл глаза, показывая, что ему скучно-скучно-скучно. Валериан такое уже видел — у Шелла. Но Шеллу прощалась скука: девяносто девять процентов, максимальный зарегистрированный порог, для него этот корветик был на один зуб. А Уту интересовался космическими кораблями так же, как и любой молодой человек в Империи — с восторгом, но без одержимости, присущей всем пустотникам. При Валериане он никогда не рассуждал с горящими глазами, какой из проектов будет его, и Дилан говорил, что ничего подобного от приятеля не слышал.       Это потом уже Уту признался, что хотел стать ксенобиологом, как его тётка, показал брошь, которую она ему подарила: орёл и солнце, стандартная реплика по заготовке. Казалось бы, такая мелочь, ерунда — но для Валериана и для Уту это был акт высшего доверия.       Увы, стать ксенобиологом Уту не довелось и не доведётся — изменить его ценность для Империи не смог бы и Цезарь. И не стал бы. И Валериан не станет, даже когда получит статус вознесённого Императора.       Такова воля Солнца. Воля Солнца абсолютна и непогрешима.       Подготовка к вылету была рутинной, выполненной не один раз — на симуляторах и истребителях, на старых списанных фрегатах и боевом эсминце. Валериан проверил степень износа рециркуляционной установки, уровень воды в резервуарах и активировал общее сканирование. Центр управления подтвердил идентификационные номера и биометрику и дал разрешение на запуск реакторов.       — Какого хрена у тебя эсэр не откалиброван? — с досадой спросил Валериан, открыв файл с текущим состоянием каждого члена экипажа. У Тита пункт «разъём синхронизации j-2» был подсвечен жёлтым.       — Там расхождение в одну стотысячную, ерунда.       — Тебе эта стотысячная потом вылезет, — сказал Уту. Глаза он так и не открыл.       — На дополнительном всё будет, не нуди, — отмахнулся Тит, вытащил и заново вставил штекер в разъём. Не помогло — требовалась прочистка и калибровка.       — По обратке просядешь — потеря пакетов на два процента, — не отставал Уту.       — Кветзаль, заканчивай с советами. Работать будешь? — окликнула его Патрисия. Уту приоткрыл один глаз, повернулся на голос.       — А чего надо-то?       — Прогноз, ну?       — Если через две минуты не отчалим, господин Лисицын снова назовёт нас стаей черепах, а наш старпом скажет, что я его заебал. Это девяносто девять процентов вероятности, кстати.       — Гляди, умник какой, — бесстрастно заметил Пейтон. — А по делу скажешь что-нибудь?       Если Уту дёргал собаку за хвост, то делал это обстоятельно и с расстановкой, Валериан иногда немного завидовал его таланту нести чушь с серьёзным лицом.       — Никак нет, вы мне полный допуск не подтвердили.       Старпом выдал забористый матерок.       — А чего молчал?       — Так пиздеть команды не было.       — Есть допуск, работай. Заебал.       Уту молча поднял указательный палец, и Патрисия звонко рассмеялась.       Режим автономной работы запущен. Переход на внутреннюю систему жизнеобеспечения. Контакт с внешней средой ограничен. Полная герметизация.       В ангаре опустилась первая запорная пластина, перекрывая сообщение между внутренней средой и шлюзом. Заработали насосы, откачивая из тамбура воздух, пришла в движение якорная платформа с установленным на ней корветом, прекратилась подача напряжения на магнитные крепления — до выхода в открытый космос оставалось две минуты тридцать одна секунда. «Стрела» напряжённо гудела — энергетический блок выходил на допустимый пик мощности, а там было ни много ни мало два реактора тёмной материи.       — Дополнительное сканирование отклонений не выявило. Все системы в норме, — отрапортовала Петти.       — Логи? — быстро спросил Пейтон.       — Файлы регистрации подгружаются в ДБК на случай отказа основной сети.       — Отлично. Экипаж — даю вводные. Патрулируем лимбо. Время рейса — четырнадцать солнечных суток. Полномочия стандартные по протоколу. Расчёт начальной точки прыжка будет произведён ИИ. Патрисия — прямой контроль.       — Есть!       Огромные бронированные ворота вздрогнули, медленно разошлись в стороны створки. «Стрела» вышла из шлюза, моргнула на прощание навигационными огнями, и сразу же на интерфейс Валериану стала поступать актуальная информация: положение корабля относительно галактической широты и долготы, текущие координаты, ожидаемое смещение ближайших космических объектов и время до прыжка за границу системы m-41-2769 — прямиком в лимбо.       Лимбо на военном жаргоне называли открытый космос между границами звёздных систем. Реликтовое излучение, тёмная материя, блуждающие планеты. Настоящая пустота, в изнанке которой таились аномалии, изломы пространства и кошмары, не известные совершенной имперской науке.       Автономка в межсистемном пространстве имела повышенную сложность, но выделенный «Стреле» сектор был чист и изучен — его вдоль и поперёк, вверх и вниз испахала пятая бригада даль-разведки. В соответствии с прогнозом ИИ полёт обещал пройти без происшествий, и первые пять суток так оно и было. «Стрела» подчинялась приказам Валериана легко и непринуждённо, словно это была не железная махина весом в тысячи тонн, а воздушный змей на дистанционном управлении — что такое корвет дальней разведки для того, кому держать на себе всю тяжесть огромной системы, сожравшей половину галактики?       Ощущение безграничной свободы пьянило — Валериан словно собственной кожей чувствовал бездну снаружи, и у бездны не было ни начала, ни конца, ни центра, ни края. Она давила на обшивку всей своей непостижимой мощью, а «Стрела» неслась сквозь вакуум, ибо творение человеческого гения не знало ограничений и рамок.       Свобода за бортом была бесконечна, но внутри, в законсервированном куске железного бога не хватало простора — на базе у них были отдельные каюты; на корвете один жилой отсек для всех с койками в два яруса и узким проходом, органический синтезатор, производящий из основы питательные инъекции вместо обычной еды. Минимум жизненного пространства, максимум эффективности.       В полёте отработали все ситуации: от полного отказа двигателей до повреждения защитного контура реакторов. Валериан увлечённо разбирал каждое сгенерированное происшествие на составляющие и устранял причину. Уту показательно скучал, но нельзя было обвинить его в саботаже — бракованная деталь всё равно не могла понять весь масштаб происходящего.       В пересменку чесали языками, передав управление ИИ. Старпом, удовлетворённый работой экипажа, рассказывал новости, которые по причине изоляции и жёсткой цензуры до курсантов не доходили: в пограничной системе РАЦ выступала Ми-Леди — сама, без голопроекции. Все слаженно ахнули. Эм-тридцать-два-пять была расположена в десяти световых днях от их текущего местоположения. Два коротких прыжка и тормозной путь в семь тысяч километров — практически подать рукой. Тит предложил быстро смотаться на концерт, всё равно ничего интересного линии вероятности не предсказывали, за что получил выговор с занесением, и в дальнейший разговор не встревал.       На новой границе РСс*** глубинные сканеры обнаружили скорлупу от старой червиной кладки. Валериан, в отличие от остального экипажа, понимал, почему такая информация тщательно фильтровалась — волнения, вызванные миграцией червей, обязательно бы повлияли на учебный процесс, что и продемонстрировала Петти.       — Солнце великое, это же будет ещё одна Бельмина, — пробормотала девушка очень тихо, но старпом её услышал.       — С основного направления временно сняли первый флот — на зачистку личинок. Рядом, в районе односторонних проколов базируется флот-два. На крайний случай загружены и готовы к запуску протоколы эвакуации. Всё под контролем.       — Если всё под контролем, для чего вы нам это рассказываете? — неожиданно спросил Уту. Все повернулись, но он не спешил продолжать, сосредоточенно обкусал ноготь и только потом ответил за старпома сам: — Потому что мы должны быть готовы к любому сценарию. Эффективность принимает разные формы, а они иногда противоречат основным принципам. Если нами потребуется заткнуть дыры, Империя это сделает. Я прав?       — Философствуешь? — ровно осведомился Пейтон.       — Рассуждаю, — отозвался Уту. — А что, есть какие-то инструкции на этот счёт?       — Для тебя — есть. Все рассуждения по возвращении изложишь в объяснительной. Три экземпляра — Лисицыну, госпоже Тэй и своему психиатру. Пусть пересмотрит коррекционную программу. С комиссией, если потребуется. И запомни: Империя никогда не станет затыкать дыры вами. Это не имеет смысла.       — Вас понял, — смиренно сказал Уту. — Не имеет смысла.       Больше он со старпомом не спорил. Исправно, безукоризненно выполнял положенные ему функции, даже с Валерианом общался исключительно по службе, но это уже не было монолитным защитным кругом, скорее какой-то детской обидой на очередную несправедливость. Причём сам Уту не определял это чувство как обиду, сказал лишь, что для точного вывода ему нужна методичка. Пет спросила, зачем ему методичка и почему именно для него есть особые инструкции, — Уту выразительно покрутил пальцем у виска и утащился спать.       Функционирование продолжалось в штатном режиме без отклонений от изначального прогноза. Лимбо на голоэкранах и схематических проекциях, на радарах и графиках всегда выглядело одинаково — кратковременная фаза активности внешних сенсоров при попадании в анизотропические волны, последующая информационная яма и визуальная пустота в гирляндах далёких мёртвых огней. На седьмые сутки «Стрела» обнаружила только одно космическое тело: крупную блуждающую планету, лишённую атмосферы — её уничтожил взрыв центральной звезды, который выбросил планету за пределы родной системы миллионы лет назад.       — Проверь по каталогу, — Валериана охватил азарт первооткрывателя, человека, покорившего дальний космос во славу Солнца — он передал Титу данные с развед-дрона, который спустя два часа вернулся с поверхности объекта на борт «Стрелы».       Тит поддержал его настрой, скормил ИИ полученную информацию, координаты — Пейтон с интересом следил за их действиями.       — Включено. Изучено. Облом. Перемещение в следующий квадрат. Ткни там зелень свою, пусть прогноз даст.       — Отставить, — сказал старпом. — Расчёты выполните самостоятельно.       — Так долго можно барахтаться, господин Пейтон, — резонно возразил Валериан.       — В боевых условиях за вас тоже зелень будет думать? — насмешливо уточнил старпом. — Видит Солнце, вы ни на что не годитесь. Бесполезная органика.       И ведь это он говорил даже не Уту, это он говорил будущему императору и практически направляющей детали — эффективнейшим единицам необъятной Империи Солнца — и не сомневался в своих словах. Для него и Валериан, и Тит не имели сейчас никакой ценности.       Старпом хорошо знал, куда нужно нажать и за что дёрнуть: в любом другом случае Тит вспомнил бы многочисленные выдержки из Устава и ввязался в длительную осаду господина Пейтона, который эти выдержки знал не хуже своего курсанта, но тут в дело вступали иные материи — уязвлённая гордость. Бесполезной органикой можно было назвать кого угодно, только не офицера ВКФ, и Пейтон сыграл на этой гордости безупречно.       Вахта пролетела удивительно быстро. Под наблюдением Пейтона они рассчитали серию запланированных прыжков, и Валериан отправил схему на главную панель управления. Пусть он был назначен капитаном корабля, но фактически все решения и приказы сначала одобрялись преподавателем. Пейтон вёл себя деликатно, сдержанно одобрял проявленную инициативу, создавая впечатление полной самостоятельности, однако Валериан трезво оценивал ситуацию — тот не вмешивался лишь потому, что все действия были безошибочными. Пока что.       — Хорошо, — скупо похвалил его старпом. — Сохраняй результат и можешь быть свободен. Пригонишь сюда Патрисию, пусть загрузит.       — Я могу сам, — сказал Валериан.       — Я в курсе, потому мне нужна Патрисия. Или за неё тоже ваша зелень работать будет?       Уел.       Петти обнаружилась в общей каюте — дремала вполглаза на верхней койке. Под ней головой ко входному люку валялся Уту, сложив на подушку ноги, и держал перед лицом планшет — некоторые простые вещи он делал вопреки здравому смыслу.       — Учишь?       Уту покачал голой ступней — так он выражал отрицание, когда ему было лень говорить. Валериан надавил пальцем на угол экрана — Уту немного наклонил планшет, чтобы он смог просмотреть оглавление-меню.       — Спасти империю. Путешествия во времени, попаданцы, фантастика, — прочитал Валериан. — Занятный набор. Интересная?       — Глупая, — сердито сказал Уту. В Империи снисходительно и даже с некоторым живым любопытством относились к литературным забавам ушедших поколений, Уту наткнулся на древние изыски впервые и теперь кипел праведным возмущением. — Любому дураку известно, что перемещения во времени невозможны хотя бы потому, что вместе с этим человеком в прошлое должна переместиться вся Вселенная. Вся, блядь! А во Вселенной не существует такого источника энергии. Ну… если разве что снова привести материю к сингулярности и запустить новую версию Большого Взрыва…       — А зачем читаешь тогда? — не понял Валериан.       — Вот и я задаюсь этим же вопросом, — влезла Петти, свесившись с койки. — Говорю ему — не нравится, не читай, но нет, он читает и ноет, читает и ноет. Надоел уже.       — Я не ною, — буркнул Уту.       — Именно что ноешь, — не сдавалась Патрисия. — Что тебе мешает не читать?              — Пет, тебя Пейтон ждёт, — перебил её Валериан.       — Почему без прямого вызова? — насторожилась девушка.       — Спешить некуда, там надо схемы подгрузить.       Петти утянулась обратно, подоткнула подушку, чтобы лечь удобнее.       — Но ждать он один чёрт не будет.       Патрисия спрыгнула с койки, быстро, без всякого стеснения, переоделась в рабочий комбез, собрала волосы в пучок на макушке.       — Утка, расчёска под подушкой у меня, расчешись, чудовище.       Уту молча перевернулся на бок, задницей к проходу, положил планшет на согнутую руку и продолжил чтение. Валериан, в отличие от Петти, знал, что теперь с ним разговаривать бесполезно — вместо разговоров сделал несколько упражнений, подтянулся на перекладине, побив позавчерашний рекорд Пейтона и вчерашний Тита: Уту и Патрисия были равнодушны к физическим упражнениям, довольствуясь обязательной программой.       — Чего ты там шебуршишься? — недовольно спросил Уту, сел на койке, наблюдая, как Валериан отжимается в узком проходе.       — Разминаюсь, — пропыхтел Валериан.       — А можно потом размяться? Отвлекаешь.       — Нельзя. Под лопаткой тянет.       Уту упал обратно на койку, горестно вздохнул и спросил:       — Давай я тебе массаж сделаю, а ты спать ляжешь, а?       — Заметь, ты сам это предложил.       — Сам. Раздевайся, — скомандовал Уту и поднялся, освобождая место. Валериан отряхнул ладони, щёлкнул застёжками куртки.       — Полностью?       — Нет, — Уту шутить был не расположен, дождался, пока Валериан аккуратно сложит одежду, зловеще хрустнул пальцами и пожаловался: — А у меня опять контакт коротит.       — В санчасть обратись, как вернёмся.       — Обращался.       — И что?       Валериан взял его кисть — ту самую, выточенную из мрамора, нащупал в запястье, под кожей, железное сочленение. Уту замер, прикрыл глаза. Ему нравились эти прикосновения, но какие-то барьеры в сломанной голове стабильно завершали процесс в самом его начале. — Ничего. Коротит, — сказал Уту и вырвал руку из его пальцев. — Ложись.       Валериан послушно лёг лицом вниз. Койка была ещё тёплая, согретая его телом, подушка сильно пахла антисептиком. Уту уселся сверху — кажется, это начинало входить у него в привычку, — пальцем провёл по позвоночнику до самого копчика; у Валериана встали дыбом волоски на руках.       — Спокойно. Определяю фронт работ, — отчитался Уту и передвинулся ещё дальше. — Тебе не тяжело?       — Ух-хмс, — выдал Валериан, и Уту счёл это за одобрение — прижал ладони к шее, через псевдокожу помассировал разъёмы. Полизать не предложил.       Валериан прикусил губу и уткнулся в подушку, часто вдыхая антисептик — Уту мял его, как игрушку, но в этих прикосновениях не было эротического подтекста, он честно исполнял обещание и понятия не имел, в каких похабных фантазиях принимает участие прямо сейчас.       — Нрмлн? — вдруг спросил Уту, почуяв неладное, склонился ниже, щекоча волосами чувствительную кожу под ухом.       — Солнце великое, слезь! — взмолился Валериан. Кровь прилила к лицу и не только — Уту от усердия тоже покраснел, его лоб влажно блестел от пота, подрагивала рука, в которой коротил контакт. Он скатился с Валериана и сел рядом, привалившись к его боку.       — Ну и всё тогда, вали спать.       — Уже не выйдет, — Валериан, повернувшись, взял его за подбородок, притянул к себе — Уту смотрел и часто моргал, влажно блестела космическая пустота в глазах. — Тогда всё получилось паршиво, давай попробуем ещё раз. Позволишь?       Уту не отстранился, не оттолкнул, и Валериан тоже счёл безмолвие одобрением, коснулся губами его губ. Осторожно, невесомо, будто целовал ядовитую змею — в этот раз не было ни соли, ни горечи, только привкус незнакомых лекарств и зубного порошка, и Уту не грыз его острыми зубами, получая наслаждение от боли. Он застыл, даже не дышал — лишь отчаянно колотилось сердце, как в первую встречу, и его стук, кажется, был слышен на всём корабле.       — Не бойся, всё хорошо, — ласково сказал Валериан, выпустил его, соблюдая границы допустимого — процесс мог экстренно завершиться в любой момент, — и провёл языком по нижней губе, слизывая вкус лекарств и порошка. Порошок оказался самый обычный, мятный, лекарства отдавали сладостью.       — У меня нет страха, — презрительно, надменно сказал Уту и сразу опустил голову. От его надменности не осталось и следа — ложь была неприемлема. И лгать Уту не умел. — Это не моя вина, Лер. Я не оправдываюсь, не думай, мне просто нужно время. Врачи сказали, что это будет долгий процесс. Коррекционная терапия, внешние воздействия, объекты, к которым я должен испытывать определённые чувства. Слишком много факторов для устойчивого результата.       — Я не обвиняю тебя и хочу помочь. Попробуй проекцию на мне — я выдержу.       — Спасибо, Лер, только вряд ли у тебя получится. Я уже выбрал человека, которого… которому… — Уту задумался, постучал пальцами по колену. — Который… В общем, у меня есть человек. Он считает меня маленьким и глупым, говорит, что я всё это придумал и у него есть инструкции по взаимодействию со мной. Но я всё равно сделаю его своим, — глаза Уту вспыхнули недобрым огнём. — Я могу, да.       Он рассуждал так же, как отец — для него не существовало преград. И от него тоже веяло властью, слабо, почти незаметно — будто Уту её ненавидел, старательно уничтожал в своей сути и одновременно хотел использовать эту власть так, как ему хотелось: обрушить, подавить, стереть любое сопротивление его воле.       Это Валериана настораживало. Такая власть могла быть только у направляющей детали. Уту не мог быть направляющей деталью — по всем признакам. А доступ к личному делу был ограничен.       — Ты ведь знаешь, что сделаешь этому человеку плохо?       — Да-а-а, — снова сказал Уту. — Но это всё для его же блага.       — И ты его даже не спрашивал?       — Зачем? Он всё равно не понимает, что ему нужно.       — А ты?       — А я понимаю, — равнодушно ответил Уту. — Лучше, чем он сам.              Власть, даже самая ничтожная, и больное восприятие реальности породили чудовище в рыбьей маске, для которого человеческие чувства были набором шаблонов. Уту считал Империю несправедливым творением человечества и не признавал права выбора даже для того, кого он… любил? Или считал собственностью? Или?..       Валериан сел ровно, обхватил руками колени. В этих словах он разглядел себя, таким ведь было его желание — оставить Уту себе, посчитав, что так им обоим будет лучше.       Мудрость отца была велика и непостижима. Это не наказание. Это испытание — стоит ослабить контроль, и Уту утащит его с собой в бездну, где пересекаются параллельные прямые двух мнений. Он не хотел быть частью системы и в то же время принимал её полностью, получая от сопричастия наслаждение.       Золотой венец вознесённой детали подошёл бы ему идеально.       — Уту? — он резко повернул голову, глядя на Валериана с нетерпеливым любопытством. — То, что ты сделаешь… с этим человеком, будет подло.       Уту молча улыбнулся и пожал плечами.       Валериан сгрёб одежду, забрался на свою койку — верхнюю, как раз напротив постели Патрисии. Под лопаткой уже не тянуло, и он с хрустом потянулся, ощущая на себе внимательный взгляд снизу. Уту рассматривал его, как бабочку без крыльев, и думал, что знает лучше императора, какое благо требуется людям.       — Прекрати, — попросил Валериан. — Ты сейчас прожжёшь во мне дыру.       — Хорошо, Лер, прости. Я не хотел, — виновато произнёс Уту и лёг, снова устроив планшет на сгибе руки. — Спи.       Освещение погасло автоматически. За слоями обшивки и бронепластин безмолвно гудела бездна и мерцали звёзды; синеватый свет экрана разгонял тьму в каюте, затекал под опущенные веки. Валериан перевернулся на спину, сложил руки на животе. Ему не давала покоя какая-то мысль, она ещё не сформировалась полностью, витая в сознании обрывками, мазками, но уже обрела смутные очертания.       — Уту?       — Да? — тут же отозвался он.       — Когда слишком долго сражаешься с драконом, сам становишься им.       — Я знаю. И тот, кто придёт сражаться со мной, падёт.