Максимальная эффективность

      — Кветзаль, покинь на хер медицинский отсек, — недовольно сказал начмед. Он был крайне занят и оттого несдержан в выражениях. — Мешаешь функционированию.       Уту перекатился с пятки на носок и обратно; под каблуком глухо звякнуло металлическое покрытие. Сюда он пришёл с определённой и давно известной целью, предварительно подав запрос через центр управления.       — Так я по делу.       Начмед был в курсе, по какому делу, потому что запрос был отмечен как обработанный.       — Рецепт не подпишу.       — Мне положено.       Начмед не стал терять время в бессмысленных спорах, вывел на экран медкарту, пробежал глазами, хотя и он, и Уту наизусть знали в ней каждую букву.       — У тебя там назначена определённая доза. Комиссией. Всё, иди отсюда. Ты в части всего полгода, а уже рапорты какие-то пишешь — то тебе сосед не нравится, то лекарств не хватает.       — Я пойду, а вы будете виноваты в дестабилизации, — жизнерадостно оповестил его Уту. Начмед со вздохом подгрузил дополнительное меню и неторопливо принялся заполнять документы. Уту, внимательно наблюдая за его действиями, добавил: — Сосед мне, кстати, уже нравится, мы с ним…       — Давай без интимных подробностей, — всё так же сердито перебил его начмед, вбил в рецепт последнюю строку и закрыл файл. — Готово. Чип для синтезатора заберёшь на выходе, форму скину в «пень» напрямую, заверь, что по запросу. И имей в виду: будешь злоупотреблять, откачу в исходное состояние.       — Вас понял! Постараюсь не злоупотреблять! — отчеканил Уту и первым делом, получив по чипу упаковку таблеток, сожрал сразу половину.       В его существовании таблетки были единственным лучом света. С таблетками Уту ощущал себя практически нормальным, его не беспокоили приступы, скачки эмоционального фона и проблемы с определением чувств — нет, они не вернулись в прежнее, докоррекционное состояние, просто Уту перестал придавать методичке особое значение, пластиковые протезы принял как допустимую норму, и никто его в этом не упрекал.       Именно таблетки помогли, когда он полгода назад — шесть месяцев и восемь дней, как показывал внутренний таймер интерфейса, — прибыл в расположение учебной части. После академии Уту был готов к любым методам воздействия, которые применяли, чтобы вытрясти из него все отклонения от стандартов, но не к тому, что у него заберут Дила и заменят тем самым чёртом из парка; это получалось, он как бы выиграл гравилёт в общеимперской лотерейке, только наоборот. В лотерейке Уту не везло никогда — самым крупным его выигрышем был бесплатный проезд в общественном транспорте.       Рапорт об ошибке распределения он написал на следующий день, но в рассмотрении ему отказали — поправки к протоколам внёс сам император, а решения императора не обсуждались. Уту не сдавался, к списку его обязанностей всё же прилагались некоторые права, которыми он воспользовался; иное дело, что на обращения всегда приходил один ответ:       Пересмотру не подлежит. Сомнения в действиях центрального процессора — преступление. Последующие обращения будут переадресованы уполномоченной комиссии. Ave Sol Invictus.       Уту не знал такого чувства, как ненависть, оно было слишком тяжёлым для заместительных конструкций в его голове и неэффективным для нормального человеческого сознания. Например, Шелл. В него заложили многие реакции: презрение, превосходство, брезгливость, снисходительность — те качества, которые так или иначе были присущи людям по отношению ко всей галактике. Но ненавидеть он не умел. Глупо испытывать столь сильные эмоции к космической пыли.       Потому к Валериану Уту не чувствовал ненависти, лишь злость и раздражение, и то они получались какие-то блёклые, невразумительные. С самого начала Валериан выводил его из равновесия одним своим присутствием. Уту не хотел с ним взаимодействовать и не хотел его видеть, чтобы снова не получить повреждения, но протокол пересмотру не подлежал.       А ещё Лер был чересчур назойливым и этим тоже Уту раздражал. Он зачем-то пытался с ним разговаривать, извинялся, бился в исправленный коррекциями разум, как мотылёк о древнюю лампу накаливания — ради ничего. Уту всегда просил начмеда выскоблить из головы любые чувства, которые даже косвенно относились к соседу. Они ему мешали.       Коррекция помогала, с ней Уту не думал о сложных настройках человеческих отношений. С коррекцией он вообще не думал, ему было хорошо существовать как есть и не искать в методичке определения и аналоги; в такие моменты даже Дил старался его избегать, но Уту не обижался, понимая, что невольно может причинить другу вред.       Да и обижаться он так и не научился, всё осталось неизменным со времён скамеечки в приёмном покое. Бракованная деталь — ну и что?       Раньше Уту тихо сердился на доктора Ленна, думал, что тот его обманул — процесс оказался слишком долгим и не приближался к завершению, все его чувства по-прежнему были пластиковыми нейронными костылями. Потом Уту сердиться перестал. Целый мир в его голове, заключённый в хрупкий человеческий разум, перестал существовать, коллапсировал и в конце концов пришёл к сингулярности, чтобы дать жизнь другой вселенной со своими законами.       То, что когда-то выглядело невозможным, теперь стало обыденностью. Может быть, Уту окончательно повзрослел и утратил жалкие иллюзии, может, коррекции завершили своё дело, сотворив из трущобного мусора пригодную к использованию деталь, а может, он просто увидел всю картину целиком и остался ею доволен. В обмен на подчинение Империя давала ему всё, что было необходимо человеку: еду, одежду, медицинскую помощь, жильё, скромные развлечения и самое главное — цель. Его никто никогда не обманывал. Ни врачи, ни госпожа Тэй. Ты брак, для безупречного общества это плохо, говорили они. Но ты главная ценность железного бога, и это хорошо. Ты наш щит, и твоя воля будет оберегать человечество.       В обмен на подчинение система позволила повести себя за неживую механическую руку к свету из тьмы.       Новая дивная вселенная, безграничная, непостижимая нравилась Уту так же, как и уничтоженный старый мир. Это совершенно точно была его бездна — не результат вмешательств и воздействий, а добровольное принятие и желание соответствовать. Мысли в бездне были почти всегда чёрные, но правильные, одобренные госстандартами. Теперь господин Ленн больше никуда не денется. Теперь ему не поможет ни одна инструкция — власть Солнца абсолютна. Уту мог подчинить его своей воле, и с каждым днём мысль об этом становилась всё слаще. Её не изгоняли ни редкие приступы, ни шум в голове, ни спирт, ни кошмары. У больного сознания появилась цель и подобие настоящего чувства. Уту считал его любовью — методичка отрицала правильность определения и уходила в перезагрузку.       С Лером он иногда взаимодействовал в рамках неформальных переговоров и относился к его присутствию, как к неизлечимой болезни с неопределённым прогнозом — каждый последующий рапорт делал Уту на шаг ближе к комиссии и трибуналу, ибо деталь посмела сомневаться в протоколах, которые определил для неё император. Уту не сомневался, он был всего лишь не согласен, но это не влияло на общий итог. Сомнение и неповиновение стояли на одной ступени дефекта.       Лер, конечно, не знал таких терзаний, Уту почему-то думал, что уязвимости несовместимы с его безупречной оболочкой, а он оказался таким же, этот совершенный человек. Ему тоже не дали выбора, от него ждали великих деяний, не спрашивая, способен ли он вынести ему определённое — Уту на него всё ещё злился, но больше не просил исправлять нейропротезы, пытаясь самостоятельно разобрать новое отношение к Леру. Его было, кажется, жалко. Определение ошибочно. Повторный запрос. Нет, не жалость, со-чув-стви-е. Очень интересная, необычная, сложная конструкция, которая могла бы быть применена к самому Уту.       Вот Дил — совсем другое, он всегда гордился своей назначенной ценностью, и Уту ему не сочувствовал. А в Лере был какой-то надлом, который существовал не снаружи, только внутри. Уту его не видел — всего лишь догадался, но ничем не мог помочь Леру, для воздействия извне у него не было доступа и прав. Однако он пытался и за своими попытками не заметил, как изменилась полярность их взаимодействия — Лера в дивной новой бездне стало много, а хренова методичка продолжала выдавать странные определения.       Уту сдал её на ремонт, потому что не понимал, что именно ощущает, и продолжил незаметно наблюдать, как Лер раздевается перед сном, что-то ему рассказывает, широко улыбаясь, как пьёт воду, и капли стекают по подбородку. Его привлекали белые завитки на шее — Уту решил, что они должны быть мягкие, словно у ребёнка, и незаметно их потрогал, когда Лер решал задачи. Тот диверсии не заметил, а Уту убедился, что прядки действительно мягкие и приятные на ощупь.       И никому, даже Дилу, Уту не рассказывал, что ему хотелось стать Лером: деталью без всякого брака, и чтобы у него тоже были плавные, отточенные движения, и белые волосы, и золотые глаза, и безупречное тело — чистое, гладкое, будто мраморное, — тогда, наверное, на него тоже смотрели бы с восхищением, преклонялись, как перед истинной Волей Солнца. Но вместе с тем Уту понимал, что никогда таким не будет. Он мусор с нижних, не больше — так говорит Шелли. Шелли не умеет врать.       Лер не считал его мусором. Это недоразумение, сказал он, я был неправ, прости, я не имел права определять твою ценность. Уту ему не верил, но Лер больше не давал ему повода для сомнений. Всё, что он делал или говорил, было правдой, и Уту сломался. Одна часть его исковерканного сознания видела обман, вторая отчаянно хотела поверить. И оба варианта между собой были несовместимы. Или — или.       Он мог балансировать на нейтральной отметке до бесконечности, мог затыкать дыры в сломанной голове коррекциями и таблетками и представлять, что ничего не происходит, но от этого Лер бы не исчез. Он всегда, постоянно находился рядом, потому что так решил император, и его воля была превыше всех прав и свобод.       — Слушай, а ты видел Цезаря хоть раз? — как-то за завтраком спросил Уту у Дила. Хорошо, что приятель перестал удивляться каждому глупому вопросу и перестал удивляться в принципе. Например, когда Уту, забываясь, начинал тыкать его в плечо — не специально, так проще было расставить шестерёнки в голове, — Дил стоически терпел и поворачивался так, чтобы тыкать было удобнее.       — Конечно, — приятель достал из металлического лотка кусок белковой массы, покрутил его в руке и протянул Уту — меняться. Уту с готовностью вывалил ему в тарелку остатки каши. — А Жанка вообще в экзопланетном ботаническом саду его вживую встретила. Он её даже конфетами угостил.       Конфеты сестрички Дила интересовали Уту в последнюю очередь. Он хотел знать, что представляет из себя Цезарь, центральный процессор системы и владыка его никчёмной жизни — император вертел ею, словно безделицей, перекраивал и менял согласно протоколам эффективности. Уту не знал, что такое ненависть, но Цезарь удостоился самого негативного из его протезов — практически как Лер когда-то, только хуже.       — И как он выглядит?       Дил задумался, постучал ложкой по краю лотка. — Ну… как сосед твой, например. Очень похож.       — Лер император, что ли? Хуёвые у тебя какие-то шутки, — постановил Уту и набил синтетикой рот, чтобы поскорее закончить с завтраком — продолжать разговор ему стало лениво, а сидеть без дела было скучно. К тому же Лисицын обещал добавить дополнительные пункты в учебную программу, и Уту очень хотел оценить изменения лично. Дил по его примеру занялся кашей.       — Так я не шучу, — пробулькал он. — Серьёзно как этот твой… Лер. Или Шелл. Или тот хрен с шестого. Генная карта, признаки. Ну, вот это всё, понимаешь.       — И что, он не здоровый? — удивился Уту, пропустив мимо ушей провокационное, произнесённое с нескрываемой обидой «твой». — И даже не светится?       — Великое Солнце, Утыч, — засмеялся Дил. — Цезарь обычный человек. Он не здоровый и не светится, с чего ты взял?       — Ну как же, он должен выделяться, иначе как я пойму, что это Цезарь, а не тот хрен с шестого?       — Его ты узнаешь сразу.       Уту торжественно кивнул, давая понять, что услышал, и кончик его косы упал в грязный лоток.       — А ты мог бы быть императором? — спросил он. Дил замер с ложкой у рта.       — Нет.       — Почему?       — Я этого не переживу.       — А я?       Уту придвинулся ближе, заглянул Дилу в лицо — у приятеля на переносице была маленькая царапина, — потянулся, чтобы содрать корку; Дил перехватил его руку, прижал к своему колену.       — Ты Воля Солнца, — сказал он. — У тебя сто процентов. Но нет. И тебе этого не вынести.       — Почему?       — Это сложно объяснить. Я сам не до конца понимаю.       — Раз не понимаешь, то не объясняй, — Уту, мгновенно потеряв к Цезарю интерес, полез в поднос Дила с инспекцией, обнаружил там недоеденную кашу и окунул в неё палец. — Ты доедать будешь?       Дил с облегчением выдохнул и заскрёб ложкой по дну лотка.        — Буду. А ты знаешь, что есть руками неприлично?       Уту слизал с ладони кашу, старательно пожал плечами.       — Знаю, и что?       Дил поднял глаза к потолку и удручённо покачал головой. О правилах поведения за столом он говорил Уту сотню раз. И сотню раз Уту лез руками в его тарелку, чтобы утащить приглянувшийся кусок. Ему было нормально.       — Ничего. Зайдёшь ко мне сегодня?       — Опять этот чёрт пристаёт? — ревниво спросил Уту, сузил глаза, выискивая обидчика среди жующих курсантов. Тот факт, что сосед Дила — выпускник штурмового отделения, его не пугал ни капли: на глубинных ярусах получить по морде за правое дело было не зазорно. — Сейчас пожрём, и я ему ебальник начищу.       — Утыч, прекрати, — попросил Дил, опять взял его за руку, и Уту замер, точно кот, которого схватили за холку. Он даже головы не мог повернуть, смотрел, как Дил гладит выемку между большим и указательным пальцем. — Я не для этого. Просто… хотел с тобой музыку послушать.       Так неуклюже приятель выражал нечто большее, чем дружеская симпатия, и Уту милостиво позволял ему такое отношение. Дил один знал его тайну и честно её хранил, упиваясь своим положением — Воля Солнца принадлежала только ему. Пока. Дил мог к ней прикасаться, гладить и даже целовать, когда Уту пребывал в благостном расположении духа, то есть объедался таблетками после коррекции. Большего они себе не позволяли: Дил стеснялся и робел, а Уту иногда считал его своей вещью.       Ему было стыдно за такие мысли, но Дил всё знал — сказал, что понимает и не в претензии, с Волей Солнца иначе быть не может, направляющая деталь выше социума и моральных принципов, потому что она человеком в привычном смысле не является. Направляющей детали всё дозволено, она главный протокол Империи. И госимущество.       Уту к этому почти привык. Он рассматривал себя через призму принадлежности всему обществу целиком и каждому гражданину Империи по отдельности и находил, что в этой жестокой имперской прагматичности заключена истина. Человеческая единица с абсолютной синхронизацией себе принадлежать не может, это бестолковая растрата возможностей, которые могут быть направлены на восхождение Солнца.       О том, что один человек может сломать систему, писали давным-давно только в книгах. Если бы Уту был героем книги, то наверняка каким-нибудь хреновым героем. И его история получилась бы абсолютно дрянная — чем больше он пытался отстоять своё право на свободу, тем сильнее затягивалась на шее удавка, сплетённая из «должен, обязан, так положено». И Уту сопротивляться перестал, этот бунт не имел смысла, как и все те маленькие, незаметные вещи, из которых состояла его жизнь. В назначенном ему великом будущем для этого попросту не было места.       — Перед отбоем завалюсь, — пообещал Уту, выполз из-за стола с твёрдым намерением выловить штурмовика в санузле и выполнить обещание. Ну, или огрести самому — как получится.       Слово он не сдержал — сосед Дила вместе со своей бригадой и пятым курсом лётного отделения сорвался по учебной тревоге сразу после завтрака. Станция, волнуясь, делилась впечатлениями: учения были масштабными, с привлечением сразу трёх боевых кораблей. Уту, ожидая очереди на калибровку разъёмов, тоже погрел уши в санчасти. Начмед, ругаясь со своей паствой в лице ортопеда (они не могли прийти к консенсусу относительно замены чьего-то имплантата), попутно прокатился по Лисицыну; тот ещё до вылета подал запрос на RD-3 для всего курса, теперь «халаты» ждали новых поставок то ли самого препарата, то ли основы для синтезаторов. В любом случае Лисицын испортил медицинской службе всю статистику: рапорт они писали напрямую в минздрав метрополии-три, а там справедливо требовали объяснить расход препарата — каждая ампула RD в наземке, на флоте и космических станциях подлежала учёту и контролю.       К стимуляторам Уту относился прохладно — в большинстве ситуаций ему не требовался разгон параметров, — но не отказывался от положенных по программе инъекций. «Тришку» ему ставили под наблюдением начмеда, чтобы получить ответную реакцию организма, «пятку» обещали вкатить на шестом курсе.       Пока начмед был занят, Уту предвкушал, как понесёт сенсацию в массы. RD для учений использовали точечно и с осторожностью, об этом говорил собственно Лисицын ещё на первых занятиях и сам же выгреб весь запас подчистую — в общем, новость была действительно хороша.       Тихо, приятно завибрировал интерфейс — пришло продублированное с планшета оповещение. Уту, не меняя положения на лавке, лениво промотал в голове файл. Предупреждение. Списание. Ограничение доступа ко внутренней сети на два стандартных часа. Подтверждено идентификационным кодом не Лисицына — начмеда, который завершил консилиум с ортопедом и в данный момент настраивал терминал под калибровку СТЗ.       — Да за что?! — возмущённо спросил у него Уту.       — За нарушение внутреннего распорядка, господин Кветзаль, — издевательски вежливо ответил начмед.       — Но я ничего не делал!       — С пайком Донавана делал.       Уту выгнул бровь.       — Это теперь за паёк преды получить можно?       — Не за паёк, а за нарушение. Употреблять можно только то, что тебе выдал синтезатор, у меня для каждого индивидуальные расчёты. Донавану тоже сейчас выпишу, — начмед отправил терминал в перезагрузку и тщательно обработал руки антисептиком — он напомнил Уту муху, трущую лапки перед сахарной лужей. — А ты проходи, садись, снимай защитный слой.       Уту плюхнулся в кресло, содрал с шеи псевдокожу и прилепил её на руку. Начмед демонстративно подцепил лоскут ногтем и выкинул его в утилизатор.       — За такое ещё один пред получишь. Волосы убирай.       СТЗ был более чувствительным, чем два остальных эсэра — ощущения, когда начмед подключал кабель, скакали от умеренно приятных до ощутимо болезненных. Уту прикусил губу, чтобы не рассмеяться от щекотки или не сообщить миру доселе неслыханную брань.       Руки врача были опытные, чуткие — он чаще делал хорошо, чем плохо, особенно когда настраивал первые три уровня. Начмед любил заниматься с разъёмом СТЗ, всегда тщательно чистил его, проводил диагностику, каждую наносхему подгонял до ста процентов, хотя по протоколам эффективности для учебной части было достаточно и девяноста.       — Господин начальник медицинской службы, прошу пересмотреть ограничение, — выпалил Уту, когда начмед отвлёкся на графики. — У меня по расписанию занятия с подключением.       — Посвятишь учёбе личное время.       — Господин Лисицын будет недоволен.       — Будет, — согласился начмед, сгрёб в кулак волосы Уту на затылке, чтобы не мешали, и ловко извлёк штекер из разъёма. — Всё. Перед сном ещё раз обработай эсэры и проверь калибровку, если будет потеря процента, подойдёшь без запроса.       Он протянул Уту запечатанную упаковку с антисептическими пластырями и запаянную в пластик псевдокожу.       — На руку не лепи — я слежу. Свободен.       Уту рассовал медикаменты по карманам, стукнул себя кулаком в грудь и вылетел из отсека, пока начмед не усмотрел ещё какое-нибудь нарушение и не организовал добавку. Он мог.       Постоянный обмен данными между интерфейсом и общей сетью мозг воспринимал как естественный процесс, нечто вроде дыхания или сердцебиения. Едва этот процесс прервался, мозг подал сигнал о нарушении жизненно важных функций — это были фантомные повреждения, они не наносили организму ущерба, но информационный вакуум и простой нейронных связей ощущался крайне болезненно.       Про сенсационную новость Уту и думать забыл. Он добрался до каюты прежде, чем интерфейс обнаружил блокировку портов беспроводного подключения, на скорую руку соорудил замещение сети «интерфейс-периферийное устройство»: нашёл в хаосе запасной кабель, один конец воткнул в планшет, другой — в нижний разъём. Он мог бы воспользоваться СТЗ — по протоколам эффективности он должен был воспользоваться СТЗ, — но после калибровки разъём как-то неприятно зудел, так что Уту щедро залил его антисептиком и заклеил лоскутом кожи.       Лекцию по навигации и теории точечной телепортации ему загрузила Ариадна в одностороннем порядке. Уту не пытался отлынивать от учёбы и честно занимался, пока от усталости и шума в голове не перестал соображать. Он дополз до санузла, умылся, напился воды и сжевал щепотку зубного порошка — исключительно для того, чтобы чем-то себя отвлечь.       Определённые ему начмедом два часа прошли — интерфейс начал синхронизацию с сетью, обновил внутреннее время и завершил загрузку книги, которой с Уту ещё утром поделились технари, чтобы посмеяться. Книга и правда оказалась смешная и глупая, но необычайно увлекательная в своём абсурде: космическая яхта перемещалась из системы в систему за считаные минуты. Всё было бы ничего, вот только перемещалась она с помощью подпространственного двигателя на топливной — на этом моменте Уту сделал страшные глаза, — тяге.       — Ты посмотри, Ари, какой пиздец, — сказал он ИИ. — Это же мало того хлам, как варп-двигло, так оно ещё и почему-то работает.       Древний жанр космооперы предполагает частичный или полный отказ от научного обоснования для достижения определённых целей. Иными словами, космическое пространство в таких произведениях — антураж. Не нужно искать там соответствие с реальностью, — ответила нейросеть.       Уту посмотрел на планшет, потом на собственную руку, раскладывая новую информацию по блокам памяти.       — Слушай, Ари, а если я напишу, как штурмовикам меняют «пень» через жопу, это будет медопера? А если они при этом будут петь? Это уже получается мюзикл?       Прошу прощения, но я вынуждена попросить вас закрыть нерекомендованный файл и вернуться к теме пропущенной лекции.       Ариадна была очень занудна, то ли дело Агнодика — медицинская нейросеть поддержала бы интересную беседу. Уту сделал заметку, чтобы не забыть рассказать шутку Леру, и снова уткнулся в навигацию и телепорт.       Формулы для перезаписи усложнялись с каждым новым упражнением. Он сгрыз ноготь и три таблетки, не отреагировал на появление Лера — последняя задача не поддавалась. Лер что-то спрашивал, Уту было не до него, где-то в расчётах была критическая ошибка: координаты постоянно смещались на три целых семь десятых.       — Зблс? Свт мж выклчть? — спросил он, когда сосед улёгся и начал ворочаться на койке с боку на бок, словно вместо тонкого матраса ему подложили перегревшийся конденсатор как минимум с эсминца. Лер буркнул что-то непонятное, но по интонации отрицательное. — Нусмтр.       Чуть позже Уту допёр, что Леру щедро отвесили двойную дозу RD-3, когда тот пошёл на шестой круг по маршруту койка-раковина — он сам так бродил по медотсеку, не зная, куда приложить избыток энергии. Ему повезло, что это были исследования, а не работа в условиях, приближенных к реальности — начмед лично напоил Уту спиртом и отправил отдыхать.       Но то он был один. Что начмед собирается делать с целым курсом, находящимся под действием «тришки», Уту не знал — он хорошо разбирался только в анксиолитиках и коррекционных процедурах.       А начмед ничего делать не собирался: про курсантов, находящихся под действием стимулятора, все забыли. Даже обычное вечернее оповещение не состоялось — Ариадна не отвечала на запросы и блокировала все подключения. Уту не забеспокоился, но насторожился. Это была нехорошая тишина, стоячая, затхлая, как вода в сломанном резервуаре, которую потревожил своим появлением Шелл.       Для господина Крамера Уту имел целый набор протезов; все они были расположены в нейтрально-негативном спектре, и когда Шелл появился на пороге их каюты, Уту долго не думал — кинул в него ботинок.       Не попал.       Шелл принёс какие-то новости — Лер быстро вернулся в каюту, в темноте нашёл майку, куртку, оделся и сказал Уту сделать то же самое. Уту одеваться не хотел, но Лер был как всегда настойчив, одел его сам и потащил техническими коридорами в ангар, где к тому времени уже собралась половина станции.       Капраз и пророк его начмед выкрутились красиво, Уту восхитился их нахальным попранием всех инструкций — Лисицын не стал играть со штабом в вечный пинг-понг запросами и отдал курсантам списанный синтезатор. Вот с ним уже можно было проводить любые эксперименты, там давно не стояло ни пломб, ни настроек, чем радостно воспользовались технари — стакан спирта Уту вручили прямо у лестницы.       Алкоголь и полумрак напомнили полузабытые тусы у Жилы ярусом выше — там всегда сладко пахло жжёными отходами, свежей смолкой, все были пьяные, весёлые, невменяемые. Здесь же стояла горькая вонь плавленой изоляции, антисептика, лекарств, все тоже были пьяные, шумные, но веселились чинно, не нарушая установленных правил; из темноты выглядывал чёрный бок «Психеи», и курсанты уважительно, будто соблюдая ритуал, хлопали по матовой обшивке, собирая на ладони пыль далёких звёздных систем.       Уту со стаканом залез на ящики, сложенные в самом углу ангара, и сидел там очень долго, прихлёбывая спирт. Его наличие или отсутствие не делали мероприятие хуже — народ развлекался от души, пару раз мелькнул в толпе Дил. Ему тоже было весело, он с кем-то спорил, смеялся — Уту порадовался за приятеля, потому что от направляющей детали ему было больше плохо, чем хорошо.       В темноте, совсем рядом, послышался шум. Уту повернул голову — на соседний контейнер забрался Лер. Он ничего не имел против Лера, но именно сейчас его присутствие воспринял как вторжение в личное пространство.       — Полетать не хочешь? — спросил Лер без задней мысли.       Уту не хотел, ему было комфортно сидеть на ящиках, не привлекая внимания, но Лер углядел в его отказе трусость. Трусость была равна сомнениям. Сомневаться в себе Уту не позволял никому и полез в это месиво, чтобы кому-то что-то доказать. Следом зачем-то подтянулся Дил — приятель сделал всё, чтобы собрать неприятности в кучу, и Уту не мог оставить его в таком положении.       На тусах у Жилы он научился пить спирт — но на поверхности спирт был хороший, качественный, не блевотная техничка глубинных уровней. Уту к такому не привык и моментально опьянел — предложение Тита внезапно начало казаться заманчивым. Дил, который зорко следил за всеми его перемещениями, всполошился.       — Так, хватит, пошли, — прошипел он. Уту перевёл на приятеля отсутствующий, расфокусированный взгляд — Дил двоился и временами даже троился. Во всём был виноват Лер. Если бы не он, Уту спокойно сидел бы себе на ящиках, слушал музыку и не позорился на всю станцию своей бестолковой, поломанной головой.       — Куда-а?       — Спать, пока они ещё что-нибудь не придумали, — Дил взял его за руку и, ловко лавируя между курсантами, контейнерами и мотками кабелей под ногами, потащил к аварийному выходу. За спиной раздавались взрывы хохота, по корпусу «Психеи» пробегали всполохи от ИР-панели, моргало аварийное освещение. Где-то там остался и этот грёбаный Лер со своими сомнениями и ненужной бравадой.       Приятель дотащил Уту до каюты, запихал внутрь, но сам не остался — ждал подвоха от Лисицына. Уту и не настаивал, сел на кровать Лера, расстегнул замки на куртке и задремал, навалившись спиной на переборку. Его глодало, растворяло кислотой поражение. Уту отрицал сомнения и не принимал неудачи. Всё, что он делал, должно получаться идеально с первого раза с любыми переменными или без них. С первого раза у него ничего не выходило, даже какой-то учебный бой с такими же курсантами превратился в посмешище, и Уту презирал себя. За всё — изъяны, дефекты, глупость, несоответствие, шрамы и изуродованные глаза. Его дивная вселенная не соответствовала потребностям идеального общества, и даже Шелл не мог бы не любить его больше, чем Уту делал это сам.       Лер пришёл поздно — в отличие от Уту, не то чтобы пьяный, какой-то шальной от сочетания «тришки» и спирта, с порога предложил антидот, но Уту не захотел расставаться с растекающимся миром. Так ему было несколько проще смириться с позором. Лер будто бы это понял — не стал его добивать там, в ангаре.       Добил здесь.       — Поцелуй меня, — сказал он. В золотых глазах вспыхнула пугающая искра, и Уту сглотнул. Этот Лер был ему неприятен, и он не хотел с ним целоваться. Может быть, в другой ситуации и с другими исходными данными Уту позволил бы ему такое взаимодействие, но сейчас Лер ударил в самое уязвимое место, которое Уту защищал от всех, кроме него. Это было подло. И очень больно.       — Боишься? Не можешь?       Уту остановился. В голове щёлкнуло. Аварийной надписью пронеслось — сомнения. Шестерёнки клацали, перемещались с места на место, формируя новое восприятие. Валериан — его собственность, как доктор Ленн, как Дил. Как все. Все они, все граждане Империи будут ему подчиняться, у направляющей детали нет запретов.       Уту схватил Лера за волосы — он сознательно причинял боль и получал удовлетворение, когда Лер делал больно ему. Он делал всё так же, как хозяин во тьме глубинных ярусов, у него никогда не было других примеров. Уту стал господином Декартом на краткий миг, и чудовище внутри бесновалось, упиваясь властью.       Металлический цокот копытцев раздался прямо за спиной, вспыхнули болью старые, побелевшие шрамы. Шестерёнки посыпались, звонко разлетелись по всем тёмным местам в его голове, близкий приступ, как грохот прибоя, обрушился на сознание. Уту затошнило. Оттолкнув Лера, полуодетый, растрёпанный, со следами пальцев на теле он бросился прочь, сильно ударился плечом о переборку, выпал в коридор.       Уту снова бежал, но от кого было бежать, если господином Декартом, чудовищем, бракованной деталью стал он сам.       Возле санчасти его вывернуло остатками спирта. Уту схватился за стену и стоял, прижимая к животу куртку — резало желудок, в глазах плыло. Из отсека поспешно вышел синтетик-медбрат, подхватил его под руку, завёл внутрь и усадил на кушетку.       — Итак? — спросил начмед, не глядя на Уту, извлёк ампулу из холодильной камеры. — Что это, курсант?       — Приступ, — Уту накинул куртку на плечи, чтобы начмед не увидел красные пятна на боку. — В медкарте всё написано.       — Хорошо. Пусть будет приступ, — невозмутимо сказал начмед и вогнал ампулу в инъектор. — Ложись и снимай штаны.       — Штаны зачем? — моментально ощетинился Уту.       — Инъекцию поставлю. Да не воспринимай всё так серьёзно, успокоительное вколю, руку давай.       Уту поколебался, но потом всё же протянул начмеду левую руку, и тот ловко щёлкнул инъектором у предплечья. Не стало хуже, не стало лучше. Уту сидел, уставившись в пол; стыки плит, промазанные герметиком, были светлее, чем сами плиты — после длительной эксплуатации сплав истёрся до белизны.       — Всё, свободен. Возвращайся в каюту, и чтобы до побудки я тебя не видел.       Уту поднял голову, сморгнул. На изображении перед глазами плавали прозрачные стеклянистые червячки, как дефект ИР-проектора.       — Не пойду. Что хотите делайте, не пойду. Пошёл он на хуй!       — Та-а-а-ак, — протянул начмед. — Встать! Доложить по форме!       Уту вскочил с кушетки, вытянулся перед начмедом, но не смог стоять ровно. Его до сих пор колотило, казалось, что за дверью медотсека по коридорам разносится звонкое эхо.       Цок-цок.       Это вернулся из коридора синтетик-медбрат. Врачи обули его в старые армейские ботинки с размагниченной подбойкой; она, соприкасаясь с металлическим покрытием, издавала звон. Синтетик немного подволакивал ногу — девяносто процентов, что износился коленный сустав.       Цок-цок-шкряб.       — Не сошлись во мнениях с соседом, господин начальник медицинской службы!        Ариадна пискнула, передавая отчёт об общем состоянии. Начмед сощурился.       — Значит, во мнениях, — зловеще повторил он и дёрнул подбородком, приказывая Уту сесть обратно. — Подписывай согласие на внеплановую.       Уту подписал бы что угодно, лишь бы из его головы вытащили эту грязь. Он не хотел верить, что Лер мог поступить так низко и отвратительно ради удовлетворения своей похоти, но реальность не подлежала коррекциям.       — Только всё там почистите, пожалуйста.       — Как скажешь. Волосы убери.       Уту перекинул косу через плечо, склонил голову. Нет, он не злился на Лера, Лер его не обманывал, ни в коем случае, он всегда был с ним честен. Лер не считал его инвалидом и бракованным уродцем — он, как и все, видел в Уту вещь, которую захотел использовать и почти преуспел.       Лер никогда его не обманывал и окончательно сломал.

***

      Ночь темнее всего перед рассветом. Кризис предвещает гармонию. Так сказала ему валькирия, к которой Уту приходил на сеансы терапии. Она не могла заменить ему доктора Ленна, ощущались скованность, недосказанность в их беседах, но альтернативы не было, отметка в медкарте обязывала получать психиатрическую помощь согласно плану.       Валькирия никогда не рылась в голове Уту и никогда не осуждала его чёрные мысли, для неё они не были отклонением. Он сам выворачивал перед ней внутренности, вываливал их на прозекторский стол, жаловался на соседа, на сны, которые с каждым днём становились всё реальнее — присутствие Лера раскачивало его и без того нестабильное сознание.       — Я понимаю твои претензии, они справедливы, — сказала валькирия. — Но ответь — ты хоть раз озвучивал свои желания словами?       — Словами? — невероятно изумился Уту. Валькирия утвердительно качнула головой.       — Словами. Твой сосед не умеет читать мысли.       Уту удивился ещё сильнее. Ему никогда не приходил в голову настолько очевидный выход.       — То есть мне надо всего-то сказать ему, что мне не нравится?       — Именно так.       — А если он не станет меня слушать? Кто он и кто я?       — Какая разница, кто ты и кто он? Посмотри со стороны, как выглядит твоё поведение. Если ты злишься — скажи. Если тебя что-то не устраивает — скажи. Не нужно ждать, пока кто-то догадается, что ты полощешь в голове, — валькирия протянула руку и согнутым пальцем постучала его по лбу. Уту дёрнулся и уставился на обкусанный ноготь на большом пальце — из-за края выглядывала опухшая мякоть.       — Я не готов с ним разговаривать.       — Как будто тебя кто-то заставляет. Просто пойми, что проблемы решаются легче, чем ты думаешь.       От валькирии Уту вышел в смятении. Он не представлял, как будет говорить с Лером, слишком многое придётся ему открыть, но сомнения, державшие его когтистой лапой, отступили. Лер не хотел делать ему плохо, он просто не умел читать мысли.       Со снами валькирия помочь ему не могла. Уту вот уже полгода не спал без таблеток, потому что тогда сны сочились через грань между материальным миром и образами, порождаемыми мозгом. Лер не знал; этот дефект, слишком личный, интимный, Уту тщательно скрывал — с неограниченным запасом лекарств это получалось легко.       В Империи Солнца наряду с кибернетикой была в совершенстве развита химико-фармацевтическая промышленность. Препараты выпускались под любые нужды: стимуляторы типа «RD», антидоты — стандартные и для каждой отдельной планеты, иммуномодуляторы, успокоительные, компоненты для реанимационных капсул. Уту хорошо порылся в этой области, когда самостоятельно искал способ заткнуть шум в голове. Многие таблетки для купирования эффекта синхронизации отпускались без рецепта — он их все перепробовал и вычеркнул как бесполезные. Оставался спирт, но пить спирт ему запрещали и врачи, и Гвин. Это на нижних Уту легко бы нашёл, где разжиться пойлом, на поверхности его возможности были ограничены законом и обществом: на гражданке спирт как панацея подвергался осуждению. Уже потом специально для Уту ФГП сектора Солар разработало комплекс препаратов, а тогда он щёлкал таблетки, словно драже, и не ощущал никакого эффекта. Таблетки всегда значили для Уту очень много, и когда они неожиданно закончились — не сработала напоминалка о замене чипа, — случилась катастрофа.       Ему опять снились эти глубинные ярусы, капитан передавал Уту хозяину, и господин Декарт сыпал в ладонь полицейскому шарики-смешарики, они не умещались в горсти, падали на заплеванное грязное покрытие и катились под ноги. Снился доктор Ленн. Он пришёл, чтобы забрать Уту из тьмы, защитить, и Уту мог к нему прикоснуться. Доктор был слишком реальный, горячий — Уту прижимал его к себе изо всех сил, боясь разжать руки.       Но это был только сон, очередной кошмар — резко стало пусто, холодно. Уту открыл глаза, словно сработала отложенная команда, сел на койке. Конечно же, здесь не было никакого доктора. Не могло быть — господин Ленн находился за миллионы километров отсюда. Сейчас он, наверное, сидел в своём кабинете, пил чай с мятой из орбитальных теплиц и заполнял чью-то медкарту. Или спал в удобной постели, а на стене тикали часы — Уту видел их, когда приходил к нему домой. Они выглядели как деревянный домик с круглым циферблатом.       Лера в каюте тоже не было.       Теперь нет смысла в разговорах и откровениях, Лер всё-таки увидел его дефект и испытал отвращение, настолько сильное, что предпочёл уйти и получить занесение в личное дело, чем находиться с Уту в одной каюте.       — Пить будешь?       Уту поднял голову, вытер кулаком сухие воспалённые глаза. Лер появился из санузла, протянул стакан воды и таблетки, которые отыскал. Ему не было противно — он бестрепетно обнял Уту и сидел с ним до утра, баюкая его как ребёнка.       — Что-нибудь придумаем, — сказал Лер. Уту ему верил.       Валькирия оказалась права. Ночь завершилась ярким ослепительным восходом, и лучи солнца расплавили пластик протезов. Они не сделали их настоящими, всего лишь чуть более живыми, и обновлённое взаимодействие методичка определяла со стопроцентной точностью — симпатия. Симпатия Уту понравилась больше, чем обида, и он начал таскаться за Лером в надежде получить это новое чувство. Лер с готовностью им делился — чувство было глубокое, как море, искреннее, реальное. С Дилом было по-другому, он не скрывал, что видит в Уту сначала Волю Солнца и только потом человека. Лер всегда видел в Уту человека и уже потом деталь.       Уту восхищался им, как Дил восхищался самим Уту. Сложность в простоте, совершенство в искажении. Он так же совершал ошибки, будучи идеальным человеком, и не боялся их признавать. Лер обещал ему что-нибудь придумать — и пытался. Одно Солнце знало, что они только ни перепробовали в попытках починить Уту башку: симуляторы, тренажёры, даже напивались в том самом техническом холодном коридоре, но без проклятых таблеток Уту всегда уходил в пограничное состояние.       Лер пытался, но он не был психиатром-корректором, и все эти попытки заканчивались в нулевой точке — там же, где и начинались. Его это огорчало, он очень хотел помочь, писал кому-то многостраничные запросы — Уту не интересовался их содержимым, потому что знал тщетность этих попыток.       «Ты бракованный, — сказала госпожа Фрейе. — И сделать с этим ничего нельзя».       Сделать ничего было нельзя, но Уту не страдал. Империя давала ему всё необходимое: еду, одежду, медицинскую помощь, жильё, скромные развлечения и самое главное — Лера.       Уту иногда сравнивал его с мамой-уткой; он видел такую птицу в биозоне — за ней важно шлёпала цепочка маленьких пушистых птенцов. Утка была гладкая, лоснящаяся, красивая, презрительно смотрела на людей тёмным глазом; а Уту был тем птенцом, важно шлёпал за Лером, засунув руки в карманы, косил на всех изуродованным глазом.       Заниматься на тренажёрах с уткой-Лером было проще, чем с Дилом — Лер отлично функционировал без направлений и подсказок, позволяя ему изображать балласт. Скрывать синхрон, имея возможность использовать его с максимальной эффективностью, было тяжело — весь потенциал Уту раскрывал только на занятиях с Лисицыным. Капраз отрицательно относился к недодействиям-полумерам, но к Уту прилагался строгий приказ о неразглашении, подписанный госпожой Тэй. Лисицын подчинялся, а Уту этим пользовался: убедил капраза назначить его на «Горизонт» вместе с Лером — и корабль, и Лер привлекали его одинаково. Лисицын стойко держал оборону, но в конце концов сдался — всё-таки направляющей деталью был Уту, а не он.       «Горизонт» оказался впечатлением ярким, но мимолётным, кратковременным, как упавшая звезда. Уту сначала забавлялся синхронизацией с корветом, а потом заскучал — «Стрела» не могла закрыть его потребности. Он часто ловил на себе изучающий, чуть насмешливый взгляд господина Пейтона и делал вид, что это относится не к нему.       Доиграешься. Ещё раз, другой, и все поймут. Здесь глупцов нет.       От скуки Уту брался за любое дело: починил синтезатор, вместо Петти написал алгоритм для развед-дрона, прочитал все глупые книги, но и это не могло дать ему удовлетворение. Зато мог Лер — не в нагрузке, а в простом человеческом общении. Уту таскался за ним, как за мамой-уткой, и Лер не имел возражений.       Он видел все дефекты Уту, и они его не отвратили. Он был в дивной вселенной, и она не изменила его отношения — привычно терпеливого, понимающего, аккуратного. Лер проявлял беспокойство и заботу, свойственные, скорее, Гвин. Они были не поддельные, как все протезы Уту, а настоящие — он научился в этом разбираться. Наверное, потому, что лучше всех знал, как выглядит подделка.       — Устал? — сразу спросил Лер, едва Уту переступил порог общей каюты и свалился на постель, не раздеваясь.       — Заебался, Пейтон как с цепи сорвался, — ответил Уту и выдавил таблетки из пластины прямо в рот — ему предстоял отдых после вахты. Шум в голове утих, но непонятная тревога зудела на периферии сознания, отдавала в кость, как гул трансформаторов. — Можно я с тобой лягу? Муторно как-то.       Лер молча отодвинулся к переборке, показывая, что можно, и Уту забрался к нему в койку, положил голову на вытянутую руку.       — Не тяжело?       — Нормально. Спи, — сказал Лер, погладил его по волосам. Уту очень нравилось, когда он так делает, но иногда прикосновения вызывали панику, и лезли наружу все его травмы, уязвимости и дефекты, как синтетических пух из разодранной игрушки. Но так бывало всё реже — Лер почти никогда не трогал его без разрешения. Говорить словами оказалось очень, очень просто. И полезно, ведь Лер не умел читать мысли.       — Погладь ещё, — сонно пробормотал Уту. Лер положил ладонь ему на макушку — от руки волнами расходилось тепло. — А ты знаешь, я ведь на солнце так и не насмотрелся… Представь себе, я могу видеть его из окна, но всё равно не смотрю — оно утром светит прямо в глаз. Ебучее солнце. Ничего, что я так говорю? За это не накажут? — Лер покачал головой — не накажут, говори. — И на небо. Я его боюсь, но всё же.       — Если хочешь, будем смотреть вдвоём, — задумчиво сказал Лер куда-то в потолок. Уту с хрустом прикусил ноготь, потом кивнул.       — Да, вдвоём не так страшно. Тогда в отпуске посмотрим? А ещё я тебе кое-что покажу, спорим, ты там не был?       — Договорились. Спи.       Уту чувствовал, как Лер улыбается в темноте, закрыл глаза.       — И ты был прав. Ты всегда почему-то оказываешься прав. Я могу сделать господина Ленна своим, да. И тебя могу. Но будет ли это хорошо? — Лер не ответил, давая ему возможность выговориться. — Я думал, — продолжил Уту, поднял голову, чтобы видеть его лицо — в полумраке белая прядь была как свет маяка. — Херня будет. Ненастоящие чувства — это несправедливо… — Он прикусил губу и удержал на языке тяжёлое, готовое сорваться камнем, влекущим за собой обвал «по отношению к тебе». Лер расслышал этот так и не сорвавшийся камень, подставил незримую ладонь и поймал его.       — Если у тебя есть эти чувства, значит, они настоящие.       — А если… ну, если представить… подумать… это я как пример, ну понимаешь, — Лер понимал, это Уту не понимал, что давно открыл перед ним все свои ничтожные тайны, и места для догадок уже не осталось.       — Можешь не продолжать, я знаю, — сказал Лер и отстранился. Стало холодно, зябко, как тогда, когда доктор Ленн ушёл из его кошмара. Ледяной рециркулированный воздух ожёг голые ступни — точнее, Уту так только показалось, ведь температурный режим на корабле всегда держался на одной отметке.       — Я обратно пойду, прости, пожалуйста, — Уту сел на койке, свесил ноги. Надо было спрыгнуть, но он всё ждал чего-то — а Лер молчал. — Для тебя это уже слишком, я всё понимаю.       — Уту, я просто искал чем укрыться.       Лер спокойно, уверенно уложил его обратно, накинул на них обоих одеяло и положил сверху руку, чтобы Уту не сбежал, не стал снова биться в задраенный люк. Уту не стал, только замер, когда Лер придвинулся ближе.       — Я говорю, они настоящие. Даже если это нейропротезы после коррекции. Ты же их ощущаешь, верно?       — То есть тебе не противно? Правда? Доктор Чейс говорил…       — Да плевать я хотел на твоих врачей, — фыркнул Лер ему в затылок и повторил уже в третий раз: — Заканчивай вертеться и спи. Мне на вахту заступать через два часа. И Уту уснул — впервые за долгое время его не беспокоили сомнения. Лер никогда ему не врал.       Это было за семнадцать часов до «колыбельной».       Дни после «колыбельной» Уту запомнил плохо.

***

      Спирт, который в обход начмеда обналичил ему Лисицын, закончился через неделю, доступ ко внутренней сети после побега отрубили полностью, и Уту не знал, куда себя приткнуть. Ходить разрешалось только от капсулы до дверей реанимационного блока и обратно, из собеседников в соседней капсуле валялся Пейтон, который бо́льшую часть времени был подключен к системам жизнеобеспечения; раз в три дня появлялся начмед, молча проводил осмотр, вносил обновлённые данные в консоль капсул и так же молча удалялся. Больше ничего не происходило — Ариадна отказывалась предоставлять какую-либо информацию, Лер улетел до особого распоряжения, посетителей в санчасть не пускали. Впрочем, посетители в лице делегации штурмового отделения имели на этот счёт свои соображения. Они вломились в отсек, оттеснив синтетика-медбрата, забарабанили по переборке, привлекая внимание. Уту, который только-только проснулся после инъекции снотворного, сразу и не понял, откуда исходит шум.       — Эй! Утыч! Давай быстрее ногами шевели!       Уту подошёл к двери, уставился на делегацию, делегация уставилась на него. Лица в штурмовой сборной были самые разные — от зелени до шестикурсников. Кого-то Уту знал, кого-то видел мимоходом, с кем-то даже дрался в шлюзе дезинфекции. Ему тогда разбили нос, а пальцы о модифицированную двухметровую тушу он сломал уже сам.       — Чего припёрлись? — наконец спросил Уту.       — На, обмоете с Пейтоном, — штурмовики впихнули ему в руки бутылку и всей толпой покатились обратно, как только Ариадна сообщила о несанкционированном проникновении.       Уту отколупнул горлышко, понюхал, потом глотнул. Коньяк. Хорошая заводская синтетика — плохую в Империи не производили, так что Уту хлебнул ещё немного и радостно потащил выпивку Пейтону. Появившийся будто из воздуха начмед отвесил ему крепкий подзатыльник и изъял презент.       — Левый алкоголь в блоке реанимации запрещён.       — А не левый? — спросил Уту, держась за голову, и проворно отскочил, когда начмед снова занёс руку для оплеухи.       — Поговори мне тут. В капсулу живо. Ещё раз вылезешь, на комиссию отправлю.       Начмед был из тех людей, у которых начисто отсутствовало чувство юмора. Он никогда не зубоскалил с сослуживцами и тем более курсантами, а если и шутил, то делал это так топорно и натужно, что ему обязательно делали замечание. Начмед не расстраивался, а Уту уже усвоил, что он всегда серьёзен, как столетний кусок металлолома, и поспешил скрыться в реанимации.       — Что там? — господин Пейтон постучал по бронестеклу своей капсулы, подзывая Уту — услышал шум и возню.       — Коньяк вам нёс. Отобрали, — грустно сказал Уту.       — Жаль, — не менее грустно ответил Пейтон и пальцем нарисовал на поверхности стекла квадрат. — Сыграем в шахматы?       — Вам противопоказана активная мозговая деятельность, — возразил Уту, хотя ему тоже очень хотелось сыграть партейку-другую — в реанимации было невероятно скучно. — Идите лучше до двери погуляйте.       Пейтон наморщил лоб, размышляя.       — Открывай, пока Жан не видит.       Уту разблокировал крышку капсулы, помог Пейтону вылезти наружу и ходил с ним под руку туда-обратно, пока преподаватель не утомился.       За неделю, проведённую в реанимации, господин Пейтон похудел и будто бы потерял цвет — стал весь серый, хрупкий, как восковая кукла, опутанная проводами; Уту не мог видеть его таким… беспомощным и старательно отводил глаза от шеи с багровым провалом вместо выходов синхронизации. Воображение точно, со всеми деталями рисовало похожий шрам уже на его шее — Уту сразу начинало трясти от подобных мыслей, и Ариадна добавляла успокоительное в питательный раствор.       Пейтону дополнительная терапия не требовалась. Он не терял присутствия духа, бодрился, делал гимнастику прямо в капсуле и доставал начмеда вопросами.       В мясорубке «колыбельной» ему не повезло — Уту уже готовился к выписке и депортации в привычную среду обитания, для Пейтона только-только доставили из метрополии-три новый интерфейс. В реанимационном блоке они лежали вдвоём, и потому разговоры, единственный разрешённый им досуг, часто получались откровенными — Уту не нужно было скрывать свою особенность, преподаватель о ней знал, а Пейтон мог свободно задавать любые вопросы.       Они говорили про музыку и игры — оказывается, Пейтон тоже баловался полётами в сети; он оценил крайнее выступление Уту на «Стриже», но заметил, что тоже кинул бы петицию в техподдержку. Говорили про аномалию — Пейтона интересовали критические три минуты, повлиявшие на исход столкновения, — и дальнейшую судьбу «Стрелы», точнее, куска металла, который от неё остался.       Они ещё о всяком говорили, однако беседы почти не касались синхронизации. Уту не любил обсуждать её ни с кем: ни с Гвин, ни с Сэми, ни даже с доктором Ленном. Пейтон этого не понимал.       — Ты будешь хорошим адмиралом. Эффективным, — сказал он. — Чего ты стесняешься?       Уту уселся на бортик его капсулы, покачал босой ногой, собираясь с мыслями. Ему крайне неловко было объяснять все причины. Пейтон терпеливо ждал ответа — спешить было ни к чему, бежать из реанимационного блока — некуда.       — Понимаете, я не то чтобы стесняюсь… хотя не буду вас обманывать, мне действительно временами кажется, что сто процентов — это что-то постыдное и что на меня будут смотреть как на порнографическую картинку. Например, как вы сейчас смотрите. Пожалуйста, господин Пейтон, не надо, это же я — брак, генетический мусор. Ничего такого.       — После вознесения тебя перестанут волновать такие мелочи.       — Говорите совсем как доктор Чейс. Вы все отказываете мне в праве на чувства, и я вас всех понимаю. Госимуществу они не полагаются. Извините, мне нужно написать рапорт в трёх экземплярах?       — Не нужно, — ответил Пейтон очень грубо, под напускным раздражением пряча собственное смущение. Уту улыбнулся ему, сполз с края капсулы и прошлёпал к себе. Он именно этого боялся — что Лер тоже будет видеть в нём порнографическую картинку, когда обо всём узнает. И целовать его будет как направляющую деталь, а не как Уту.       Он гонял эту мысль по всем осям, переводил её в формулу, загонял в вычислительный модуль, чтобы разложить на тысячи линий вероятности, и удалял, так и не запуская процесс обработки. Уту не готов был увидеть результат.       С Пейтоном он больше не разговаривал — утром следующего дня начмед вытащил Уту из капсулы и отправил на диагностику. Даже в госпитале с ним не проводили столько манипуляций: начмед вручную перебрал все семь уровней СТЗ, прозвонил каждый имплантат, ощупал суставы и сочленения, после чего подсоединил кабель к гражданскому разъёму, чтобы определить уровень активности мозга. Он приводил Уту в порядок, как самую дорогую сердцу вещь, и оставил его в покое, лишь когда Уту снова стал цел, настроен и эффективен.       Медбрат-синтетик принёс новый комплект формы, и Уту долго разглядывал нашивку на куртке — у Лера это была золотая плашка с дубовыми листьями. Нашивка на куртке Уту была с орлом и чёрной каймой; ещё одну такую на станции носил Лисицын.       Наказание за нарушение протоколов омрачило его тщеславную радость. Империя поощрила старания своей направляющей детали и тут же дала понять, что без соблюдения всех инструкций её подвиг — есть неэффективность. Зато медаль оценили штурмовики — Уту только сейчас догадался, зачем они приносили ему коньяк.       — Я тебе выставил ограничения, — сказал начмед, отвлекая Уту от созерцания первой в его жизни награды. — Даже не пробуй их обойти.       — И не думал, господин начальник медицинской службы.       Уту натянул майку, куртку, застегнул ремень на брюках, подпрыгнул, проверяя, как сидят на ногах новые ботинки. Начмед терпеливо дождался, когда Уту закончит одеваться, и лично проводил его к выходу. Ворота разъехались; Уту помедлил, оглянулся — синтетик помахал ему вслед рукой, — и сделал первый неуверенный шаг в прежнюю жизнь.       Возле медотсека торчал Дил. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу, разглядывал исподлобья плакат, где военврачи чинили валькирию. Вокруг её головы пылал золотом нимб, и над ним было написано: «Смерти нет».       — Утыч, живой! — воскликнул Дил и заключил его в объятия. Уту растерялся от такого приветствия: он, конечно, чувствовал себя не совсем хорошо — но не настолько, чтобы выглядеть мёртвым.       — А какой я должен быть?       Дила вопрос не удивил.       — Помнишь, я к тебе заглядывал? Не помнишь? Ну так ты вообще ничего не соображал, я с тобой разговариваю, ты таращишься на меня, и всё, а потом меня начмед выгнал. Он, кстати, два дня нам рассказывал, что прямое управление без подготовки опасно, где-то откопал запись, как сгорают сегменты. Вот у тебя то же самое было, — Дил замялся и вдруг решительно выдал: — Утыч, скажи, а ты испугался тогда?       Уту посмотрел на него презрительно, брезгливо — так, как не должна смотреть направляющая деталь на мелкие шестерёнки, подчиняющиеся её воле без права на обжалование. Дил почему-то воспринял это нормально.       — Нет. Ты что же, видишь у меня уязвимости?       — Не вижу. Пойдём.       Дил потрогал нашивку на груди Уту, протёр её пальцем — ему показалось, что орёл недостаточно блестит, — и поволок его на обед.       В столовой к Уту подошла Пет, извинившись, забрала его у Дила и отвела в сторону. Шрам зажил, пока Уту валялся в реанимации, и о страшных событиях напоминала белая полоса, наискось перечеркнувшая её лицо. Квоту на пластическую процедуру девушка могла получить только после окончания учёбы, но её это не слишком беспокоило.       — Спасибо, — тихо произнесла Патрисия, перед этим оглядевшись. Она словно боялась, что их могли услышать. Уту тоже огляделся, но ничего подозрительного не заметил — курсантам был неинтересен их разговор.       — За что?       — За то, что нас вытащил. Это ведь не Вэл сделал, а ты, господин Лисицын сказал. И ещё он сказал, что нам повезло, — Пет протянула Уту плитку, завёрнутую в плотную бумагу, улыбнулась. — Я кое о чём догадываюсь, но буду молчать. Вот, твоя доля.       Уту развернул бумагу — это был шоколад. Шоколад Уту не любил и скормил его Дилу до последней крошки. Он больше сожалел о бутылке коньяка, которую отобрал начмед и, скорее всего, уговорил вместе со своими «халатами».       После недель в медотсеке обычная жизнь станции выглядела странной и суровой. Уту отвык пробуждаться по сигналу — в реанимации ему разрешалось спать столько, сколько требуется, — отвык есть питательную, но безвкусную еду вместо инъекций и совсем забыл, что теперь он один в своей железной конуре.       Без Лера ему было плохо. Уту возвращался в пустую каюту, залезал с ногами на его кровать и сидел там. От Лера не осталось ничего, у него не было личных вещей — и Уту положил под подушку свою брошь, чтобы представлять, что она как бы его, вытаскивал её перед сном и долго рассматривал. Даже Ми-Леди его больше не радовала — Уту без сожаления снял плакат и отдал его Дилу.       Без госпожи Дианы стало совсем темно.       Уту не боялся темноты, на первом глубинном она была практически естественным состоянием, но после «колыбельной» понял, что страх никуда не делся. В той аномалии он десять раз умер и одиннадцать раз восстал из мёртвых, чтобы снова понять безупречность чудовищной системы. Страх делал его беспомощным, а то чувство, которое методичка определяла как влюблённость — уязвимым. Уту должен был выполнять свои функции с холодной головой и чистым разумом, а вместо этого он боялся за Лера и едва всё не испортил.       Если это его состояние вытащат наружу во время плановой коррекции, ему несдобровать, но нарушать протоколы Уту умел в совершенстве и получать за это занесения — тоже. Да и какие занесения могли бы остановить Волю Солнца, задавшую себе направление.       Обычно он засыпал с этими мыслями — они были сродни электронным овцам, которых нужно считать при бессоннице. Уту не считал овец, для сна ему хватало чёрных мыслей. И таблеток. Иногда только таблеток, потому что о некоторых вещах он думать не хотел, они делали больно его пластиковым нейропротезам, расплавившимся от солнечных лучей, протёкшим в Лера. Это была полноценная недопустимая уязвимость — это был его Лер. Да.       В учёбе Уту скатился резко и прочно — давали о себе знать последствия ограничений по медпоказаниям. Теперь у него были самые худшие результаты на курсе, и Шелл презрительно говорил, что без буксира, которым был Валериан, Уту снова стал тем, кем должен быть — мусором.       С коррекциями и таблетками Уту на него не реагировал, тихо жаловался валькирии и Дилу — неудачи делали ему плохо. С чистым, неисправленным разумом он приходил в бешенство, рвался к Шеллу, чтобы разбить его безупречную голову — здесь Дил уже не справлялся, и штурмовики деликатно, но ловко скручивали Уту и тащили в санчасть.       Диагноз был поставлен сразу — дестабилизация, искажение эмоционального фона, внешнее негативное воздействие. Шелла отключили от сети на неделю, его взаимодействие перешло грань допустимого. Начмед сказал, что передал отчёты на Землю, и решать вопрос будет уже не комиссия, а император — вплоть до извлечения и утилизации. Это была вынужденная и единственная мера, которая могла повлиять на Волю Солнца.       Система умела приводить свои детали к повиновению. С Земли передали список обязательных для Шелла процедур: плановая коррекция раз в два дня, сопроводительная медикаментозная терапия и прямое псионическое вмешательство — для этого вместе со списком шёл код деактивации пси-блока. Шелл покорно принял все действия с собой, он искренне считал их обоснованными и правильными.       Новая запись в медицинской карте № 3207-935-F8.       «Временной интервал между коррекциями личностной матрицы сокращён до полутора суток — отсутствует накопительный эффект. Проведено пси-сканирование. Пациент испытывает дискомфорт и тревогу.       Внеплановая КЛМ. Отмечена положительная динамика.       Стабилизация при сохранении медикаментозной поддержки.       Отложенная отметка для курирующего психиатра: обратить внимание на искажение восприятия. Военный врач первого ранга Ж. Кавье».       А Уту продолжал ползти обратно к эффективности. Если он не учился, то не вылезал из симуляторов, если не висел в симуляторах, то учился. И всё время думал о Лере — он должен его защитить. Любой ценой. Лер не должен познать никакого зла, и кто, если не Уту, будет его щитом?       В какой-то момент у него начало получаться так, как раньше — не всегда и не в полном объёме, но это был великий прогресс, ведь врачебная комиссия отвела на восстановление полгода. Уту справился за два месяца. Если он ставил себе цель, то шёл к ней, пренебрегая всеми потребностями слабой плоти: усталостью, голодом, жаждой. Так уже было в госпитале. И так же как в госпитале его отключали принудительно.       Новая запись в медицинской карте № 7654-941-F8-d.       «Нарушение базовых инстинктов самосохранения, псевдопризнаки АРЛ. Психический фон в пределах нормы. Плановая коррекция личностной матрицы согласно рекомендациям.       Уточнение для медперсонала уровня III–V: при необходимости установить таймер на подключение. Код доступа к персональному нейроинтерфейсу *просмотр ограничен*       Уточнение 1.2 общее: требуется постоянное наблюдение.       Состояние удовлетворительное. Список ограничений в приложении. Пункты из списка могут быть исключены только после подтверждения с места приписки. Военный врач первого ранга Ж. Кавье».

***

      — Итак, цель победить я перед вами не ставлю, — сказал Лисицын, прошёлся вдоль строя курсантов, сцепив руки за спиной. Уту затряс головой, отгоняя навязчивые мысли. Его наконец-то допустили до общих занятий — с положенными ограничениями, но это было уже лучше, чем неделю назад. Неделю назад ему было положено профилактическое отключение от сети каждые три часа — с такими вводными о полноценном обучении можно было забыть.       — Я буду оценивать реакцию на нестандартные ситуации. Всё, — продолжил Лисицын, с подозрением осмотрев Уту. — Прошу занять места.       Капраз словно смеялся над ними — ИИ генерировал каремские скорлупки, длинные, неповоротливые корабли рептилий, космические истребители иглозубов, вёрткие, аномально быстрые для тяжёлых имперских кораблей. Они подходили для грабежей и налётов, но не для затяжных боёв — были слишком зависимы от стартовых платформ.       Когда-то иглозубы держали в страхе освоенный ими сектор космоса в рукаве Персея, пока туда не пришла Империя с пылающим факелом просвещения в руке. Она рассеяла долгую тьму невежества, и на свет из гиперпространства вышли тысячи чужацких кораблей — несчастные глупые ксеносы возомнили себя высшей расой, созданной по образу и подобию творцов, и уничтожили колониальный корабль и две научные станции. Потери составили триста сорок две человеческих единицы.       Критично. Недопустимо. Требует исправления.       Для мёртвого железного бога едины были и создатели и их творения — он снял пластиковую маску синтетического дружелюбия, аккуратно отложил её в сторону, являя своё истинное лицо, на котором пылало недрёманое око, изливающее во вселенную золото конца мира, и назначил ценность целой цивилизации.       Жизнь ксеносов больше не стоила ничего.       Империя методично, неотвратимо отыскивала заселённые планеты и запускала протокол EAI. Железный бог не знал ни жалости, ни раскаяния, и по его воле всё становилось пылью. Выжившие иглозубы рассеялись по сектору, кочевали с астероида на астероид, совершали набеги на гражданские станции и колена карем, перемещаясь по гиперкоридорам, и всюду за ними тянулась бескожая механическая длань.       За каждое деяние воздастся десятикратно.       Так будет со всеми. Исключений не существует.              Уту встречал иглозубов только на голограммах. Морды чужаков, гладкие, с полной пастью тонких кривых зубов в три ряда, выглядели отталкивающе — словно жирным безглазым личинкам сделали разрез прямо посередине и воткнули в белёсое мясо отростки сирианского коралла. Имперские учёные называли эти зубы питательными трубками — внутри они были полые, ксеносы с их помощью пили древесный сок.       Пустотникам вступать в схватку с иглозубами запрещали все инструкции: средняя особь была в два раза массивнее человека и обладала огромной мощью, в том числе и псионической; для уничтожения ксеносов применяли наземные отряды специального назначения, штурмовиков и валькирий — слишком много усилий для примитивных организмов.       — Никогда, — Лисицын вдруг остановился, окинул всех острым, пронзительным взглядом — словно прочитал общие мысли, — никогда не считайте ксеносов примитивными, если это не доказано научными исследованиями. Самоуверенность может стоить не только вашей жизни — Империя лишается единицы, которую нужно будет заменить, и теряет эффективность. Это недопустимо.       Капраз сделал несколько шагов и щёлкнул пальцами. Космическое сражение замерло, застыло. Уту непонимающе переглянулся с Дилом — у них, в отличие от других двоек, всё шло гладко, без сварочных швов и пробоин. Лисицын считал иначе.       — Стоп. Первая ошибка. Почему первый контакт с иглозубами мы рассматриваем особо? Эти ксеносы опасны не технологиями, а полным отсутствием инстинкта самосохранения. Они будут пытаться уничтожить вас ценой жизни, своей или чужой, не имеет значения. У них есть установка — инородный организм должен быть ликвидирован. Поэтому запомните главное правило, сохраните его, вырежьте на лбу или заднице — судно иглозубов нужно держать на максимальной дистанции, — Лисицын вывел детальную проекцию чужацкого корабля прямо поверх виртуального поля боя, повернул его правым бортом — бронепластины были подобны шахматной доске в чёрную и белую клетку. — Его обшивка входит в резонанс с магнитным полем и работает по принципу ДТТ. Иными словами, хре́ново корыто влетает к вам в «кишки» и взрывается. Повреждения при целостности внешней оболочки вам придётся чинить бортовыми дронами без помощи группы РТ или отступать к платформам для вскрытия. Например, Донаван уже выходит из строя — у него иглозубы в системе жизнеобеспечения разнесли весь контур, и это ему крупно повезло. Болид мог взорваться в среде обитания или в реакторном отсеке.       — В реакторном ебанёт? — со знанием дела уточнил Уту.       — Ебануть не ебанёт, но без реакторов это уже не корабль, а кусок металла, — пояснил Лисицын. — И если «Иштарки» ещё могут отбиться за счёт авиапалубы, то остальные проекты без прикрытия — без шансов.       — Но это бесполезная теория, — вкрадчиво сказал Шелл. — Зачем она нам?       Он умел задавать правильные, интересные вопросы, вот только нельзя было так просто взять и подловить Лисицына, опытного космического волка, который видел иглозубов не только на голограммах.       — Тебе, Крамер, бесполезная теория даётся для того, чтобы ты не висел там соплёй под носом, а представлял, как действовать автономной единице. Представлял, — капраз остановился рядом с Уту, постучал пальцами по спинке его кресла, — а не пытался выехать на синхроне. Возражения?       — Возражений нет, господин капитан первого ранга. Есть вопрос. Разрешите? — Лисицын милостиво кивнул. — Вы будете разбирать логи «колыбельной»?       — Подойдёшь ко мне после занятий. Продолжаем. Донаван, не щёлкай, перезапускай соединение. Кветзаль, ждёшь ксеносов с сахарной синтетикой на подносе? Тогда не забудь протереть им мордочки, когда они разъебут тебе пусковые шахты. Крейг, смотри на показания приборов — у тебя столкновение с платформой.       Иглозубы были примитивной, но очень агрессивной и непредсказуемой формой жизни. Дил вместе со всем курсом получил по три штрафных балла, Шелл два, Уту отделался полторашкой — половину балла Лисицын отвалил за то, что он притащил на хвосте звено чужацких истребителей. Если бы хоть один из них вошёл в резонанс с медицинским кораблём, Уту получил бы все пять.       — Слушай, ну это было жёстко, — признался Дил чуть позднее. Они с Уту неторопливо ползли по коридору к рекреации, чтобы отдохнуть и потом выполнить работу над ошибками в приятной обстановке. Навстречу им попадались старшекурсники, процокал медсинтетик в своих старых ботинках — Уту вздрогнул и повторил про себя ровно двенадцать раз, что это всего лишь набойки.       Набойки, не копытца — на станции нет господина Декарта. Господина Декарта нет нигде. Он утилизирован. Его не существует.       Есть только Уту.       — Я не думал, что они настолько дикие, — продолжил Дил, заглянул в планшет и эмоционально выругался. Там было что-то очень важное, потому что приятель использовал самое страшное бранное слово.       — Зараза!       Уту в удивлении поднял брови.       — Что там?       — Мне калибровку через двенадцать минут назначили. Подождёшь?       — Подожду, мне не трудно.       Дил умчался в санчасть, а Уту продолжил путь к рекреационной зоне. Он почему-то чувствовал себя вымотанным, обескровленным и переломанным во всех местах, хотя тренировочное сражение с иглозубами было ничтожным в сравнении с последним полётом «Стрелы».       «Стрела» иногда ему снилась. Уту вместе с кораблём падал в чёрную дыру — от горизонта событий до самого центра. Вместе с ним растворялись звёзды и планеты, гас свет, и во тьме слышалось пение, голоса чужой реальности шептали, перебивая друг друга, и шёпот их сливался в одну фразу, которая длилась вечность.       Что было, то будет. Что будет, то было.       Уту просыпался, барахтался в одеяле — казалось, что жидкий металл заливает его в повреждённых отсеках «Стрелы, — горстями ел таблетки. Он не любил эти сны и относил их валькирии; она объясняла, что это остаточное действие пси-излучения, массировала Уту виски, поила какой-то горькой дрянью. Его потом долго тошнило; желудку было больно, но в голове прояснялось — будто чистое небо проглядывало из-за туч.       Уту любил ходить к валькирии — с ней было хорошо и уютно, почти как с господином Ленном. Она не осуждала его чёрные мысли и всегда угощала спиртом после сеанса терапии. Валькирии тоже нравилось общество Уту — всё-таки она была вознесена как сенатрикс, и направляющая деталь соответствовала её высокому статусу.       Уту и сейчас бы пошёл к валькирии, чтобы получить порцию противного горького питья и поделиться впечатлениями от «первого контакта», но на повороте к жилым отсекам его поймал Шелл; он оказался незапланированным, случайным событием — по всем расчётам господин Крамер должен был находиться с Лисицыным, а не здесь.       — Стой, Кветзаль. Есть разговор.       После комплекса процедур он редко снисходил до бесед с Уту, тот будто бы перестал существовать в его привычной картине мира. Шелл скучно, больше по привычке отвешивал Уту любезность про обезьяну при встрече в столовой или на занятиях, после чего начисто о нём забывал. Это была неэффективная, но самая приемлемая версия взаимодействия — все предыдущие попытки провалились.       — Какой разговор? — учтиво спросил Уту. Он был самым бессовестным образом заинтригован и потому послушно пошёл с Шеллом в общий санузел. Убедившись, что они находятся здесь одни, Шелл повернулся, скрестил руки на груди в своей привычной манере.       — Я видел оригинал логов у Лисицына.       — И что? — не понял Уту. — Их все видели.       — Объясни, как ты. ТЫ. Это сделал. Там нужна была сотня. Сто. Сто ёбаных процентов синхрона. Понимаешь, бестолковое ты животное?              На животное Уту не обиделся. Слова — это всего лишь слова, набор определённых звуков, а человек — действительно животное, высокоразвитое, сложноорганизованное, но животное. Даже с железом в голове.       — Млекопитающее, — сказал он Шеллу, внимательно разглядывая янтарную радужку его правого глаза. Шелл не отвёл взгляд, упрямо вскинул подбородок.       — О чём ты, Квезаль?       — Млекопитающее, говорю. Животное.       — Шутки шутишь?       — Хуютки, — изрёк Уту с серьёзным лицом, снисходительно похлопал Шелла по плечу. — Пойду я, прости, пожалуйста. Занят.       — Рапорт напишу, что вы с Пейтоном подделали логи для награды. Знаешь, что с вами сделают за фальсификацию? — Уту даже не замедлил шаг. Этот рапорт к его личному делу не прикрепил бы и Цезарь, потому что логи были настоящие и нашивка на груди была заслужена.       — В конце собаку нарисуй, — задумчиво произнёс Уту уже в дверях. — Я всегда так делаю.       — А что, не накажут? — невольно заинтересовался Шелл.       — Накажут, конечно. Но какая разница? С собакой рапорт лучше, чем без неё.       На следующий день Уту вызвал Лисицын и после двух выговоров с занесением заблокировал доступ к сети на шесть часов — ещё одну собаку в официальных документах он не оценил.

***

      В конце учебного цикла станцию должен был посетить адмирал Серафимович, вознесённая направляющая деталь. Планировалось, что он пробудет здесь две недели: даст несколько общих занятий и персонально займётся Шеллом.       Конечно же, станция опять волновалась. Лисицын яростно гонял весь личный состав и курсантов, чтобы не оконфузиться перед Серафимовичем. Господин адмирал мог любое отклонение от протоколов счесть саботажем и неэффективностью, а рапорт от направляющей детали был худшим из наказаний.       За два дня до этого прибыл спецборт; пока все ждали Серафимовича, Уту ждал письма — шёл уже третий месяц с момента, как Лер улетел на Землю и больше не давал о себе знать.       Ему выдали пять кодов вместо четырёх. Уту спрятался с ними в свою щель, чтобы никто не помешал, и загрузил список. Во рту от волнения стало сухо. Прощание с Лером вышло сумбурным, рваным — Уту не знал, что нужно говорить в таких ситуациях, вываливал всё, что рождалось в его голове.       Как странно получалось — раньше Уту хотел от него избавиться, а теперь отдал бы коллекцию камешков и старый виртуальный истребитель — всё своё имущество, — чтобы ему вернули Лера и за ним снова можно было таскаться, как за мамой-уткой.       Письма Гвин и Сэма, Фриде и доктора Ленна Уту промотал, добираясь до последнего сообщения. Пальцы начало покалывать, в лицо плеснуло жаром. Два месяца тишины и неизвестности подошли к концу.       Лерлерлерлер       Но Лер ему так и не написал. Пятое письмо было от Карры.       Уту долго смотрел на числовой код, бездумно гоняя его по экрану планшета вверх-вниз. Ошибки не было. Отправитель: Карра Кветзаль. Файл сообщения имел самый большой объём, словно сестра пыталась написать всё то, что так и не было сказано ею за прошедшие годы.       Он прижал код пальцем, будто хотел раздавить его, как насекомое. Выскочило меню, Уту выбрал пункт и подтвердил действие.       Что-то сделали с его головой — необратимое, неправильное. Или правильное — привели сознание к общему знаменателю, вырезали из него все опухоли инакомыслия. Тот прежний, неправильный Уту был бы счастлив, он любил Карру несмотря ни на что. У Уту настоящего было великое будущее, и он удалил сообщение, не читая. Всё, что хотела сказать сестра, уже не имело смысла. Ненависть была сильным чувством, любовь — запрос отложен как второстепенный.       Остальные письма он загрузил в планшет и оставил на потом. Настроение испортилось, и не Карра стала тому причиной. Лер. Он не захотел написать не то что строчку — даже одного-единственного слова Уту оказался недостоин.       Хотя Лер ничего ему не обещал, он не оставил свой айди и не спросил номер. Можно было долго гадать, почему так вышло. Может, Уту неправильно понял их взаимодействие и опять придумал себе альтернативную реальность, как это было с господином Ленном — скорее всего, Леру просто стало любопытно, а в это время его ждал на Земле кто-то другой, такой же совершенный человек с золотыми глазами, не уродливое существо из трущоб.       Уту выполз из щели между диванами, отряхнул брюки. В противоположном углу, под деревцем, отдыхали и беседовали офицеры из центра управления. Они Уту знали и к его внезапному появлению отнеслись спокойно, спросили только, было ли ему удобно сидеть на полу. Уту ответил, что не думал об этом, и покинул рекреацию.       Цельная, ещё не дестабилизированная часть сознания подсказывала, что у Лера могли быть причины для молчания, но Уту её не слушал. Он бы про Лера не забыл.       Медотсек как всегда сверкал стерильной белизной; в ней чернели, как язвы на коже, матовые обесточенные экраны терминалов — действовал протокол эффективного расхода энергии; мигал диод на автоклаве — там проходили стерилизацию сменные штекеры. Уту, прежде чем перешагнуть порог санчасти, тщательно вытер губы ладонью, удивлённо посмотрел на кровь. Боли от лопнувшей ранки почему-то не было — это, получается, он соскрёб, срезал тот последний поцелуй в стыковочном коридоре. Уту тогда захлёбывался новыми неопознанными чувствами, от них внутри становилось тепло, даже жарко. Чувства, конечно, были протезами, но Лер сказал, что это настоящее, как у всех.       Вот только эти чувства вместе с Уту оказались никому не нужны — Лер мог написать хоть что-нибудь. Мог. Но не стал.       — Чего тебе? — спросил начмед. Он снова был занят и недоволен вторжением. Особенно вторжением без предварительного запроса.       — Внеплановую, — угрюмо сказал Уту.       — Показания?       Если Уту ставил себе цель, он тащился к ней несмотря на все записи и ограничения. Его не заботили голод, жажда и ошибки нейронных конструктов в голове. Дивная вселенная не знала понятия — надежда. Этого понятия не существовало в свете великого Солнца.       Надежда — самое бесполезное состояние человеческого разума.       — Мне положено.       В этот раз начмед не стал возражать, пригласил его сесть в кресло и рывком снял псевдокожу с разъёмов — Уту даже не вздрогнул. Столько раз рылись в его голове разные люди, перетряхивали её содержимое как мусор в контейнере, что он перестал стесняться. Начмед ничего не сказал, передал кабель, и Уту сам подключил его к нижнему эсэру.       Система давно всё предусмотрела и рассчитала, в её расчётах не было ошибки, система была так же совершенна, как и её детали. Так же, как Лер.       Так же, как и Уту был её несовершенной деталью.       Всякое чувство делает слабым, эмоции — ненужная уязвимость, программный сбой. Уту никто никогда не обманывал — всё это время он боролся за право быть неэффективным.       На экране появились графики. Уту отстранённо наблюдал, как изгибаются и меняются разноцветные линии — каждая из них была протезом, который начмед приводил к нужному значению, — и считал это обоснованным и правильным.       В мире нет ничего, есть только воля Солнца.       Воля Солнца абсолютна. Нет ничего. Есть только У-Де-т-ка-у…       Отмена. Восстановление. Повторный запуск. Устранение неполадок завершено.       Нет никого. Только Уту.