Максимальная эффективность

«Вещи, которые делают люди, являются щитами против сил, которые нас окружают. То, что мы делаем как люди, даёт нам удобство и чувство безопасности. То, что делают люди, по праву важно, но только как щит. Мы никогда не знаем, что всё, что мы делаем как люди, — это только щиты, и мы позволяем им господствовать и попирать нашу жизнь. Фактически, я должен сказать, что для человечества то, что делают люди, более важно и значимо, чем сам мир».

«Отделенная реальность» К. Кастанеда

      О прибытии к станции первого флота Ариадна сообщила через пять минут после подъёма. Уту в этот момент чистил зубы и чесал задницу через штаны. При наличии направляющей детали в зоне прямой радиосвязи чесать задницу стало как-то неприлично, но Уту не сильно интересовало мнение Серафимовича насчёт взаимодействия с собственным телом.       Мнение господина адмирала в целом было одной из множества тех вещей, к которым он относился с высокомерным, брезгливым презрением, как и положено главной детали Империи Солнца — так Уту пытался спасти свой изувеченный защитный круг. Лер сломал его, уничтожил, перешагнул обломки и бросил беззащитную дивную вселенную на произвол судьбы. Зачем он это сделал, Уту не понимал. Или понимал, но не хотел допускать осознание в свою бездну — она не вынесла бы такого потрясения.       Завершив все утренние процедуры, Уту тщательно вымыл руки, сплюнул в раковину остатки зубного порошка и принялся на ощупь заплетать волосы, не включая отражающую панель. Он не любил видеть своё изображение, больное, бракованное, чёрно-белое — наверное, даже на Эдде-два, где все тридцать семь месяцев планетарного года царила зима, было больше красок. Нет, Уту не испытывал отвращения к своей бесцветной оболочке, другой у него всё равно не было — просто ему не нравилось на неё смотреть.       Под потолком ожил динамик, ровным, механическим голосом Ариадны велел поторопиться — Лисицын объявил общее построение. Уту бросил косу примерно на середине, подвязал её куском бинта и выскочил из каюты, подхватив куртку.       Станция не волновалась. Она бушевала, как штормовое море — от флагмана сейчас, именно в эту секунду, когда Уту ввалился в общий отсек, отделился челнок и взял курс к ССВП. Лисицына и старших офицеров ещё не было, и в отсеке стоял гвалт, будто на чужацком базаре. Уту видел чужацкие базары — их показывали в каком-то фильме, — и потому в данной области считал себя безусловным экспертом.       Так вот, в данный момент имперская военная станция, где штрафы и наказания следовали за любое отклонение от инструкций, выглядела хуже ксеносвалки. В одном углу подтягивали крепления на форме и вымеряли их расположение, сверяясь с установленными стандартами внешнего вида, в другом натирали р-гелем синяки и ссадины, в третьем дёргали Тита, расспрашивая его о Серафимовиче, а в четвёртом творилось что-то совсем непонятное — Уту на всякий случай обошёл этот угол по дуге и напоролся на Шелла.       Тот стоял отдельно от всех, в полном одиночестве. Его не коснулась всеобщая эйфория, более того, Шелл не пытался притвориться, что его волнует встреча с направляющей деталью — он застегнулся как попало, а волосы просто собрал на затылке и заколол спицей. Уту его не осудил, поскольку тоже выглядел как чёрт.       Из кучи в третьем углу, где обсуждали Серафимовича, вылетел Дил, столкнулся с Петти, потом ему отдавили ногу тяжёлым ботинком — он и не заметил. Приятель сиял, как прожекторы в зоне исторического наследия, Уту впервые видел его таким воодушевлённым — обычно Дил был спокоен, иногда сильно возбуждён, но никогда не приближался к состоянию крайней экзальтации.       — Утыч, представь! Направляющая! Настоящая! — воскликнул он, схватил Уту за запястья и потянул на себя.       — А я ненастоящий? — насупившись, спросил Уту, тряхнул руками, освобождаясь от хватки Дила, и оглянулся. Шелл так и стоял у стены, забытый и никому не нужный — курсанты перемещались из угла в угол, не замечая другую направляющую деталь, не совсем интегрированную и совсем не вознесённую. Для него Уту имел нейтрально-негативные протезы, но равнодушие тех, кто ещё недавно восхищался Шеллом, как Волей Солнца и совершенным человеком, отдавало кислым привкусом несправедливости и едкой горечью предательства.       Уту опять, в очередной раз, сотый или тысячный, вспомнил Лера. Да. Предательство. Ни больше, ни меньше.       — Ну ты чего? Настоящий, конечно, — Дил взял Уту за лицо, прижался лбом к его лбу. — Утыч, прекращай, я тебя всё равно люблю больше, чем их всех.       — Зелёные, вы совсем охуели? В гальюне поласкаетесь! — крикнул Тит и хлопнул Дила по ягодицам. Штурмовики заржали и тоже потянули к нему лапы.       — Клешни, с-с-с-сука, — проскрипел Уту, загородив приятеля спиной. Он всё ещё немного злился на Дила, но это был его Дил — одна из тех редких вещей, которые Уту интересовали.       — В строй! Готовность — минута! — рявкнул следом Лисицын. Капраз будто сошёл с агитационного плаката — в нём было идеально всё: застёжки, ботинки, награды, хищный, чуть надменный прищур, подобным взглядом каждый пустотник — хоть капитан первого ранга, хоть младший техник с эсминца — смотрит на армейских земляных червей. Чужацкий базар мгновенно растянулся в ровную линию. Тишина повисла такая, что Уту слышал, как гудит от давления корпус станции, как крутятся лопасти в вентиляционных шахтах и как щёлкает в запястье контакт.       Серафимович появился стремительно, как свет Солнца, перешагнул контур в проёме. Каблук его ботинка соприкоснулся с железным покрытием, громко, остро звякнул в оглушающем безмолвии — и все, как один, ударили себя кулаками по груди. Господин адмирал принёс с собой удушливый запах табака, расплывающийся в безвкусном очищенном воздухе, и власть. Власть направляющей детали была тяжёлая, как могильная плита, неоспоримая и невозможная, она подчиняла, разрывала на части — Уту стал змеёй в корзине из тростника и потянулся на звук глиняной свирели, не в силах ей сопротивляться.       Господин адмирал Серафимович выглядел совсем молодым со своими ясными золотыми глазами и белыми кудрями, но вблизи можно было разглядеть и морщины в уголках глаз, и мелкие шрамы, и следы от медицинских скоб, и стыки вживлённых лицевых протезов, и истончившуюся кожу на железной кости запястья — первое впечатление оказалось обманчивым. Серафимович направлял волю Солнца ещё в те незапамятные времена, когда не существовало ни Уту, ни Лисицына, а госпожа Тэй плавала эмбрионом в питательном растворе. Наверное, когда-то эта главная деталь своими руками создавала Вселенную, определяя положение звёзд и планет — Уту бы не удивился, если так оно и было.       Господин адмирал не выпускал из зубов курительную трубку, ему не хватало только треуголки с пером и говорящего попугая на плече. Впрочем, попугай присутствовал в лице маленькой синтетической зверушки, которую Серафимович носил в кармане кителя — она высунула морду и тут же спряталась, испугавшись незнакомых людей.       С господином адмиралом, конечно же, была валькирия — высокая, статная, с толстой белой косой до пояса, и взгляды она притягивала так же, как и её направляющая деталь. Они казались полной противоположностью друг другу и одновременно одним целым, без переходов и швов: Серафимович, с чертами, будто высеченными из камня, резкими, острыми — и валькирия, светлая, с кротким взором и искренней улыбкой.       Серафимович остановился рядом с Лисицыным, сцепив руки за спиной, молча осмотрел шеренгу курсантов. Капраз повернулся одним слитным движением, не отнимая ладони от сердца.       — Господин адмирал! Личный состав…       — Тиш-ш-ше, — сказал Серафимович и похлопал его по плечу. Лисицын закрыл рот на полуслове. — Вольно. Штурмовая бригада, не домазали — для маскирующего эффекта р-гель наносится в четыре слоя.       Вот это палево, чудилы, хотел бы сказать Уту и разумно промолчал — он не знал, чего ждать от действующей Воли Солнца, если уж сам Лисицын перед визитом Серафимовича метался, как горелый дрон, а начмед сменил белый комбез на обычную форму.       Уту сделал всё правильно — господин адмирал выцепил взглядом что-то, что вызвало у него неодобрение, и сказал, не повышая голоса:       — Крамер, подойди, хочу на тебя посмотреть.       Шелл расправил плечи и в полной тишине приблизился к Серафимовичу. Эхо сопровождало его шаг, летело из-под подошв, как механические птички, и разбивалось о металл переборок. Он старался держаться с Серафимовичем как с равным — он и был ему равным, такой же деталью, направляющей систему по верному пути, но в то же время Серафимович сминал его волю, как лист тонкого металла. В этом противостоянии у Шелла не было ни единого шанса.       — Господин капитан первого ранга, разрешите доступ к базе данных, — почтительно обратился Серафимович к Лисицыну. Просьба была лишь формальностью, господин адмирал не нуждался в чьих-либо разрешениях, выше него стоял только Цезарь. Капраз кивнул.       — Занесение со списанием, — Шелл неловко дёрнулся — оповещение на его интерфейс пришло одновременно со словами Серафимовича. — Эф-восемь — это обозначение в каталоге, Крамер, а не право игнорировать устав.       Валькирия за спиной господина адмирала коснулась пальцами губ, давая Шеллу знак молчать и не усугублять положение, — и он не сказал ни слова в свою защиту, вернулся в шеренгу и слился с общей массой. F8 — не привилегия, направляющая деталь — такой же винтик системы, как и все остальные. Титулы и положение в обществе имели значение лишь в древние, тёмные, бесчеловечные века — просвещённая технократическая цивилизация давно отказалась от этих нежизнеспособных конструктов.       — Шестой курс, останьтесь, — мягко попросил Серафимович, словно ничего не произошло. — Остальные свободны.       Зелень дисциплинированно зашагала к выходу, один Уту остался стоять, упрямо склонив голову. Серафимович не пощадил, подмял под себя Шелла; что ему была бракованная Воля Солнца, даже превзошедшая его в эффективности. Но пусть и бракованная, она всё ещё оставалась Волей Солнца — Уту не подчинился прямому приказу. Этим он словно бросал вызов направляющей детали, говорил ей — посмотри, я тоже равен тебе, я тоже могу указать дорогу мёртвому богу. Я такой же, ничем не хуже.       Серафимович оставил Лисицына и подошёл к Уту, разглядывая его с холодным, отстранённым любопытством, как жука в банке. Зрачки в золотых глазах перемещались, сужались и расширялись хаотично, будто связь между мозгом и нервами была повреждена — или, возможно, слетели настройки интерфейса.       — Иди и ничего мне не доказывай, — сказал Серафимович, стабилизировал левый глаз — теперь тот выглядел вполне нормальным, человеческим. — Власть дана тебе не для того, чтобы распылять её на ничтожные дела.       Господин адмирал поправил Уту застёжку на воротничке и подтолкнул его к выходу. Змея в корзине подчинилась звуку свирели — Уту громко, шумно сглотнул и бросился прочь.

***

      Этой ночью Уту не спал. Мотался по каюте, грыз таблетки — его выворачивало от соприкосновения с направляющей деталью. Власть прошла через его сознание, смела все хлипкие подпорки, сорвала возведённые коррекцией взамен защитного круга барьеры и оставила только то, что было настоящим.       Он пытался читать книгу — слова раздражали, пробовал заниматься с планшетом — сделал в первой же формуле дюжину ошибок, решил расчесаться — и окончательно всё запутал. Это Лер любил расчёсывать Уту перед сном, водил расчёской по волосам, пропускал пряди через пальцы, массировал голову — и Уту блаженно пускал слюни, как дурак.       Он и был дурак — так и не догадался, что Лер возился с ним как с игрушкой, куклой, которую можно расчёсывать, кормить, укладывать спать и бросить в коробке, когда она надоест. А ещё кукле не нужно писать письма, ведь она ненастоящая, неживая.       Уту сломал расчёску надвое, достал из ящика новую упаковку лекарства — тридцать две горько-кислые таблетки — распотрошил пластину и съел сразу восемь штук, не запивая. Он привык, что таблетки решали бо́льшую часть его проблем, и испытал состояние, которое опознавалось как фрустрация, когда лекарство не подействовало. Потом его начало страшно тошнить, а от воды с привкусом химии во рту появился горько-кислый привкус.       Уту выбросил пустую пластину, раскидал по койке три оставшихся и пошёл в санчасть. Туда можно было перебираться насовсем — слишком часто требовались ему медицинские вмешательства, чтобы держать свой брак в назначенных границах. Таблетки могли дать сбой, коррекция не подводила никогда.       Он хорошо понимал, что это неверный, деструктивный подход, но голос чистого разума тонул в жажде очередной дозы — если Уту когда-то и мог справиться самостоятельно, то сейчас утратил этот навык полностью. Лёгкий способ стабилизировать сознание был куда слаще, чем внутренний контроль и изнурительная работа над психическими дефектами.       В санчасти его как будто ждали. Уту беспрепятственно процокал набойками — копытцами, они звенели, словно колокольчики — мимо начмеда к коррекционному аппарату, забрался в кресло, зажмурился.       Под его рукой вдруг хрустнул и сломался подлокотник, посыпалась ржавчина, как хлопья мягкого рождественского снега, запахло просроченным антисептиком и «соломой». Сейчас должен щёлкнуть латекс старых перчаток — и он действительно щёлкнул где-то впереди. Уту замер.       — Слшшааай, Энни, япереедумл.       Почему-то ничего не изменилось. Плескалась в голове дивная бездна, густая, тягучая, и в ней плавали всё те же обломки — протезы, куски неправильного, мёртвого Уту, обязанности, ботинок, который не попал в Шелла, нарисованная собака, разъём из чёрного металла, власть.       Лер.       Уту, открыл глаза — и не испытал разочарования, когда увидел стерильный медотсек, тёмные экраны терминалов, улыбающегося синтетика-медбрата в старой обуви. Вселенная никогда не переместится в прошлое, это противоречит всем законам физики.       — Что ты передумал? — спросил начмед и стянул вторую перчатку. Невыносимо белую, без бурых потёков краски.       — Нчего. Я не мгу уснть, — пожаловался Уту.       — Попробуй меньше думать, — посоветовал начмед и бросил перчатки в утилизатор.       — Я не мгу не думть. Сдлайте кррекцию.       — Во-первых, коррекционная процедура без запроса проводится в исключительных случаях…       — У мня искучитлллльный слчай, — невнятно перебил Уту. Начмед его не услышал.       — …во-вторых, это пятая внеплановая за три дня, превышаешь норму.       — Будте внваты в дстаблизции, — свой самый любимый аргумент Уту приводил всегда, когда ему в чём-то отказывали. Начмед относился к аргументу очень серьёзно, но в этот раз проверенная схема дала сбой.       — Буду. Ты пил таблетки?       — Пл.       — Сколько?       Уту выбрался из кресла — в затылок плеснуло горячим, и шум стал ещё сильнее. Он не слышал ничего, кроме звона и хруста, с которым металлические нити заползали в мозг. Они давно не появлялись, эти нити, Уту думал, что оставил их на первом глубинном, как последний подарок вскормившей его тьме — но нет, они вышли к свету вместе с ним и появились, когда пришло время.       — Ккя разнца? Нпмгает. Сдлайте кррекцию.       Начмед что-то вытащил из металлического ящика — это оказался чёрный цилиндрический предмет. Уту насторожился и попятился. Посторонние предметы в руках врача были нехорошим знаком.       — Послушай меня. Твоё состояние — это моя главная забота, и если я считаю, что тебе не нужна ещё одна процедура, значит, она не нужна, — начмед вдруг схватил его за подбородок, посветил направленным лучом в глаз. Уту недовольно наморщил нос. — Так, галлюцинации, нарушение речи, реакция на свет отсутствует. Тошнит? — Уту мелко закивал. — Всё ясно, передоз. Будем промывать?       — Не ндо прмывть.       — Тогда снимай штаны.       Уту молча закатал рукав и протянул руку ладонью вверх. Синтетик принёс ампулу и инъектор — начмеду понадобились две секунды, чтобы ввести антидот и протереть место укола спиртом. Уту внимательно посмотрел на след от иглы, зажал его пальцем и спросил:       — Всёо?       — Нет. Иди в капсулу.       — Но мн ныырмально.       — Иди. В. Капсулу, — раздельно сказал начмед. Он по-прежнему был серьёзен, как кусок столетнего металлолома, и Уту послушно поплёлся в реанимацию, прямо в одежде залез в капсулу и закрыл изнутри прозрачную крышку. Позже пришёл синтетик: поставил капельницу с детоксикационным раствором, после чего запустил консоль и погасил свет.       Тошнить перестало почти сразу. Уту нашёл удобное положение, сложил руки на животе и задремал. Вокруг было черным-черно, под левым веком плавала одинокая белая точка, как битый пиксель, как единственная звезда в пустоте. Пустота была хорошей, уютной — без снов и ненужных мыслей, без привязанностей и…       Протяжно, длинно сработал сигнал — очень знакомый звук, так ИИ вызывал начмеда к Пейтону, когда его жизненные показатели падали до критических значений. Под потолком зажглись сразу все лампы, и яркий до боли свет залил реанимационный блок. Уту, щурясь, сел в своей капсуле и ударился головой о бронестекло — забыл, что после синтетика опять закрыл крышку.       У входа в блок, держась за стену, стоял Шелл. Он выглядел неадекватно: глаза вместо золотых стали чёрными — это расплылись зрачки, почти как у Серафимовича, пальцы были испачканы в крови, словно он с кем-то крепко подрался. Уту почему-то обрадовался его присутствию, толкнул бронестекло и высунулся наружу.       — О, Шлли. Хрво, дыа?       Шелл не ответил. Он снял куртку, аккуратно, будто Лер, сложил её и лёг в капсулу. Ему, кажется, было совсем плохо. Следом появился начмед, за ним спешил синтетик с кюветкой и инъектором.       — Видит Солнце, как вы все мне надоели, — начмед склонился над Шеллом, вытянул наугад один провод из пучка кабелей и ткнул его куда-то в нутро капсулы. Уту свесил руку вниз и положил на бортик подбородок.       — Тк Шлли не жрт тблтки.       — Лучше бы он жрал таблетки, — неожиданно резко сказал начмед, выпрямился и защёлкнул замок.       — Ачтткое? Жпа првалась?       Начмед подошёл к Уту, затолкал его обратно и тоже заблокировал крышку. Вопрос, что именно произошло с Шелли, когда власть Серафимовича свернула ему мозги, остался невыясненным.       — Шлли? — позвал Уту. — Еблся в сртире?       Из соседней капсулы донёсся стук, возмущённо пискнула консоль.       — Пошёл на хуй, наркоман.       Уту открыл рот и завис — ловкое оскорбление поразило его в самую требуху.       — А-а? А… П-п… рсттка! — выдал он. Шелл тихо, зло засмеялся. Уту отвернулся к другому бортику и закрыл глаза. Задавать вопросы он резко передумал.       В десять утра его разбудил синтетик, протянул питательный батончик и стакан воды взамен пропущенного завтрака; соседняя капсула была уже пуста. Уту слопал батончик, выпил воду и вознамерился покинуть гостеприимную юдоль — начмед поймал его у дверей, схватил за куртку на спине и затащил обратно.       — Куда? Будь добр, проследуй на диагностику.       — Так она по плану послезавтра, — возразил Уту. Начмед руку не разжал.       — Раз ты здесь, пройдёшь сегодня.       — Мне Лисицыну объяснительную писать.       — Я уже написал.       — Обед скоро, — взмолился Уту.       — Ты голоден? Хочешь ещё батончик? — заботливо предложил начмед и потащил его за шкирку в диагностический блок.       У начмеда на все возражения нашлись оптимальные решения — Уту был вынужден согласиться на батончик и грыз его, пока синтетик подключал кабели и датчики. Диагностика обнаружила подозрительную задержку связи между интерфейсом и сетью. Начмед призвал нейрохирурга, и они долго кружили над Уту, как два стервятника: что-то перенастраивали, чистили, переругиваясь в процессе. Уту из кресла давал советы — и врачи ругались уже на него. В итоге он выпросил в качестве компенсации сладкий брикет и поспешно смылся с добычей, которую они употребили с Дилом в два лица и ни с кем не поделились.       Шелл на занятиях не появился, не пришёл и на ужин. Уту после вечерних процедур заглянул к нему в каюту справиться о здоровье — сосед сказал, что сегодня его не видел, и Уту удалился в крайней растерянности. Проступок Шелла не заслуживал такого жестокого обращения, но жаловаться на направляющую деталь было некому.       Впоследствии Уту часто видел Серафимовича — господин адмирал каждый день стремительно пролетал по коридорам, словно хищная рыба в поисках жертвы, за ним безмолвной бронированной тенью следовала валькирия. Уту прижимал руку к груди, приветствуя Волю Солнца, но Серафимович всегда смотрел куда-то сквозь него — рассеянно кивал в ответ и проходил мимо.       Больше ничего не происходило. Учёба — по расписанию, приёмы пищи — согласно рациону, плановая коррекция раз в три дня, развлечения — стандартные. Таблетки — одна упаковка на неделю и строгий ежедневный отчёт о дозировке. Уту пытался саботировать решение начмеда, но вместо дополнительных лекарств получил проблемы с Лисицыным и отвалился.       Единственную увольнительную, — скорее, больничный: его начмед выписал охотно, — он провёл в рекреации с Дилом. С точки зрения гражданина, всю сознательную жизнь прожившего на поверхности планеты, рекреационная зона была местом унылым, скучным и бедным. Для пустотников, которые видели только серый металл переборок и черноту космоса на экранах, она выглядела настоящим парком: по периметру отсека росли в кадках карликовые деревца с зелёными, жёлтыми, фиолетовыми листьями — их вывели специально для космических объектов, скрестив несколько видов с разных планет. Некоторые деревья изредка покрывались маленькими, блёклыми, практически без запаха, цветами; на станции это был целый повод для сдержанной тихой гордости — в космосе велением человеческого разума цвели цветы.       Цветы. В пустоте.       Рекреация никогда не пустовала, в любое время в ней кто-нибудь обязательно тёрся — курсанты в перерывах между занятиями, офицеры в увольнительной; Уту читал здесь свои письма, Дил дрых, пристроив голову на подлокотник дивана, штурмовики после тренировок гоняли одну фляжку коньяка на всех, с гоготом пробивали друг другу лося — у них вообще были своеобразные развлечения, в которых приличные люди участия не принимали. Уту иногда принимал — наёбывал штурмовиков в напёрстки. На поверхности из него сделали условно-приличного человека, но талант мухлежа не устранялся коррекциями и беседами с психиатром; доктор Чейс в своё время проиграл Уту пачку острых вафель и грушу. И если грушу ему отдали беспрепятственно, то вафель Уту так и не дождался — лакомство не вписалось в составленный рацион.       На станции играли на пайки. Штурмовики всегда галдели, жестикулировали, разочаровано свистели, когда шарик обнаруживался совсем под другим стаканом, Уту складывал выигранные дольки шоколада в упаковку от лекарств и потом торжественно вручал её Дилу. Тот жутко любил сладкое и всё не мог дождаться, когда в довольствие добавят шоколад. На долю Уту Дил тоже рассчитывал и постоянно шутил, что он единственный во всей Империи человек, который будет объедать направляющую деталь. Уту в ответ выпросил у него будущий талон на спирт — таким образом шкуру неубитого медведя они давно и с удовольствием поделили.       Сразу же после них в рекреацию пришёл Шелл, устроился в кресле в самом углу — выбрал его нарочно, чтобы никто не сел рядом, — и включил планшет. Он практически ни с кем не разговаривал, избегал любого общества, и курсанты недоумевали, чем они заслужили такую немилость. Уту мог бы объяснить причину, но это ему нахрен не сдалось — запас великодушия он исчерпал ещё неделю назад.       За Шеллом подтянулся пятый курс лётного отделения со спиртом и шоколадом. Старшаки облепили диваны, разломали шоколад и ссыпали его в общую кучу — Дил урвал два куска и тут же их съел. Уту поживиться было нечем — спирта ему не предложили.       Тит завёл очередную песню про Серафимовича. Вальяжно откинувшись на спинку дивана, он рассказал благодарным слушателям, что господин адмирал даже в уборную ходит с валькирией, поскольку это предусмотрено протоколами безопасности. Уту наморщил лоб, вспоминая, изъявляла ли Фриде желание посетить с ним сортир, но так и не вспомнил ни одного эпизода. Серафимовича в санузле он, к счастью, не встречал.       — Пиздишь, — наконец не выдержал Шелл.       — Господин адмирал докладывал тебе лично? — осведомился Тит. Шелл недоумённо поднял брови.       — Ты серьёзно?       Тит быстро сообразил, что балансирует на краю глубокой грязной лужи, в которую можно усесться всей задницей, и захлопнулся, но Шелла было уже не остановить.       — Если твоё соединение припишут к третьему флоту, я подам рапорт о перераспределении лично Цезарю. А знаешь почему? — Шелл дождался, когда все взгляды будут прикованы к нему, и сообщил: — Потому что ты конченный.       — И куда тогда мне? — растерянно спросил Тит, оглядел публику. Кое-где уже слышались смешки.       — К Стайвену, наверное. Его на второй переназначат, — подсказал кто-то. — Будете вместе с ним пасти червей.       — Так у меня синхрон на процент выше!       — Значит, вместо него пасти червей будешь, — сказал Уту, и они с Дилом дружно заржали, словно это была лучшая шутка во вселенной. Тит побагровел.       — Вот ты бы лучше молчал, зелёный, тебе даже черви не светят. Максимум патруль с полицейскими по тылам.       Дил громко хрюкнул и свалился с подлокотника на диван, прямо на колени к Уту.       — А ты что, в мою медкарту заглядывал? — невероятно изумился Уту, забыв, что ему сейчас полагается смеяться.       — Тут и без медкарты всё очевидно, — огрызнулся Тит.       — Что очевидно? — немедленно прицепился к нему Уту.       — Всё очевидно.       — Ты конкретную формулировку дай, пожалуйста.       — Какую тебе формулировку?       — Конкретную.       Уту прищурил глаз. Его власть была хрупкой, новорождённой и немного дефектной. Она нуждалась в заботе и уходе, чтобы вырасти в Волю Солнца, способную подчинить себе реальность, и пока не могла сравниться с величием Серафимовича, но тем не менее это была настоящая власть, которую Империя даровала своей архиважной детали.       Для Тита её хватило.       — Слушай, отвяжись. Вот, на, выпей и успокойся, — Тит пихнул ему в руки фляжку с остатками спирта. Он будто сделал подношение языческому деревянному идолу, богу Солнца — и Уту жертву принял, облизал горлышко, чувствуя, как горечь пощипывает язык. Щедрый дар до краёв заполнил пасть хтонического чудовища, забил ему горло — Уту получил свой вожделённый спирт и преисполнился благости.       Тит стал ему более не интересен.

***

      Серафимович мог смотреть на всех как на пустое место, но он ничего никогда не забывал. Господин адмирал приказал доставить Уту в дублирующий командный центр, расконсервированный исключительно для индивидуальных занятий — все его действия были утверждены и согласованы задолго до прибытия на станцию. Уту лежал в госпитале и вёл свою обречённую на поражение войну с доктором Чейсом, а Серафимович уже внёс его в список обязательных дел. На курсантов он тратил своё личное время — Тарика об этом предупреждала, — и вместо того, чтобы лететь на лайнере к водопадам Ниерры, гулять в парке на Земле или незатейливо играть в шахматы с ИИ, господин адмирал со своим флотом торчал в системе где-то между головой и задницей — метрополией-три и фронтом даль-разведки, где из развлечений были беседы с валькирией, патриотические ролики, тренажёрка и санчасть. Хотя вряд ли Серафимовича волновала эта мелкая суета, ему развлечением служила целая Империя, которую он направлял так, как считал правильным.       В дублирующий командный центр Уту доставился сам. ИИ сверил номера и серии модификаций, обменялся данными с интерфейсом, просканировал чип и разрешил доступ. Створки гермоворот плавно разошлись, и Уту осторожно заглянул внутрь. Командный центр был укомплектован по стандартам стационарного космического объекта: радары с выходом на орбитальные сканеры, системы наведения и заградительного огня, аналоговое управление воротами ангаров, контроль внутренней среды — уровень кислорода, запас воды, давление, температура, линия подпространственной связи — всё опечатанное и законсервированное до востребования.       Операторских кресел с кабелями прямого подключения Уту насчитал ровно одиннадцать, подошёл к тёмным, деактивированным терминалам, с любопытством потыкал пальцем консоль, покрутился в кресле, закинув ноги на подлокотник. Встроенные в фазор-установки датчики движения реагировали на его забавы — где-то под потолком жужжало.       — Так, а ты что здесь делаешь?       Уту запрокинул голову — пол и потолок мгновенно поменялись местами. Сверкнули жёлтые кошачьи глаза: Шелл как всегда подпирал стену, скрестив руки на груди. Выглядел он вполне здоровым, разве что лихорадочный румянец на безупречной коже выдавал его недавнее состояние — Серафимович без какого-либо раскаяния признал, что перестарался, и Шеллу выдали компенсацию вроде бы талонами. Или кредитами. Лучше, конечно, талоны, деньги на станции ценности не имели.       — Сижу, — сказал Уту, размышляя, как обналичил бы талоны Шелла, если бы они у него были.       — Я тебя, блядь, не о том спрашиваю, животное. Что ты здесь делаешь?       Уту вытянул вверх руку, размял пальцы, чтобы не получилось как в шлюзе дезинфекции. Он в данный момент был стабилен, но запись о плановой коррекции в медкарте стояла от вчерашнего дня, и потому, подобно Серафимовичу, Уту не испытывал к Шеллу жалости или сочувствия.       — Шелли, тебя уже отпустило? Тогда гляди фокус — сейчас я встану, и ты получишь пизды. Если ты думаешь, что «губа» меня остановит, то не. Нихера. Не остановит.       — Отставить.       Серафимович всегда появлялся внезапно, словно в него, как в экзокостюмы валькирий или космические корабли, были встроены генераторы искажения пространства — прямо на живую. Не успели сомкнуться створки, как он уже стоял между Уту и Шеллом, глядя попеременно то на одного, то на другого. Запах табака стал слишком плотным и аура власти давила, хотя господин адмирал даже не пытался её применить.       Уту знал, как нужно вести себя с направляющей деталью — он вскочил, прижал к сердцу ладонь и застыл. Говорить и двигаться ему не разрешили. Шелл тоже был этому обучен: всё-таки его изначально создали и вырастили в идеальном обществе — совершенного человека без единого дефекта и изъяна. Уту же идеальное общество успело только создать, человека из него вылепил первый глубинный.       — И как вы объясните мне свои действия?       — Это просто животное, — повторил Шелл. Серафимович пыхнул трубкой.       — С тобой всё ясно. Говори, Кветзаль, разрешаю.       — Я тебе уже советовал — заведи график моих коррекций, чтобы каждый раз не обсираться, — с невозмутимой рожей обратился Уту к Шеллу и снова замер.       — Нет, — господин адмирал вытащил изо рта трубку и указал ею на Уту. — И этот никуда не годится. Горе императору. С такими адмиралами власти Солнца суждено пошатнуться.       Его слова призваны были устыдить дерзких юнцов. И нейропротезы сработали безукоризненно — Уту не любил императора, но ему стало очень стыдно за своё поведение. Шелл тоже опустил голову и буркнул в пол:       — Но этот брак тогда при чём?       — Ты не в курсе, Крамер?       Уту вздохнул — он не был готов к тому, что о его особенности станет известно всем и каждому, но не посмел возражать направляющей детали. В конце концов, рано или поздно это бы случилось.       — Никак нет, господин адмирал! — сказал Шелл и скосил на Уту медовый глаз. Внешне он остался бесстрастным, равнодушным, но Уту чувствовал, как на самом деле он дрожит от нетерпения и любопытства.       — Знакомься заново — адмирал-два Кветзаль. Сто.       Новость не стала подобна взрыву глубинной бомбы или рождению новой звезды, Шелл не потемнел лицом, не удивился, кивнул, словно это было заурядное оповещение от Ариадны.       — Я не ослышался, господин адмирал? — тихо спросил он. — Сто?       — Сто, — с удовольствием повторил Серафимович, оглядел их обоих по-хозяйски. — Максимальный зарегистрированный порог. Понимаешь, что это значит?       — Понимаю, — смиренно ответил Шелл.       И таким потоком направленной, густой злобы окатило Уту, что он содрогнулся. Шелл не мог принять, что кто-то может быть лучше его. Особенно бракованная деталь. Шелл всё ещё не знал ненависти, это было неэффективное чувство, но его ярость была настоящей, и здесь оказались бессильны любые вмешательства.       Уту тоже бы разозлился, если вдруг такое произошло с ним. Мысль об уникальности и чуде, которое случилось впервые за тысячу лет, вбили в него накрепко, пропустили через каждый нерв и сделали так, что эту мысль извлечь из бездны было нельзя. Система протащила Уту от земных недр ad astra и не могла позволить, чтобы главная деталь усомнилась в своём предназначении. Уту не сомневался, он гордился этим свершившимся фактом, и особенно ему нравился синхрон — чистые, без десятых и тысячных, сто процентов.       Синхрон ему нравился несмотря на то, что Уту стеснялся о нём рассказывать, и в том была вина доктора Чейса — врач желал направляющей детали только добра и к комплексу общей неполноценности добавил ещё и стыд за максимальную эффективность. Уту тогда был мягче, уязвимей, словно сырая глина, улитка без панциря, и принял его слова как единственную существующую истину. На самом деле между обожанием и порнографической картинкой оказалось множество разных вариаций, и не все они были плохи.       Дил, узнав правду, не стал относиться к нему иначе, Гвин и Сэми принимали его любым — отморозком и вежливым, воспитанным мальчиком, инвалидом и Волей Солнца, для них Уту оставался Уту, а Лер всегда видел в нём человека.       Лер.       удалить. перезагрузка. ошибка. восстановлены предыдущие настройки.       — Совсем никуда не годится, — огорчённо сказал Серафимович.

***

      Никто не подходил к Уту с вопросами, никто не смотрел на него как на икону или порнографическую картинку, Тит в душевой безо всякого уважения дал ему леща за нерасторопность. Он не позволил бы себе так обращаться с направляющей деталью, даже бракованной — выходит, Шелл не потащил информацию по всей станции, и Уту испытал к нему некое подобие благодарности.       Однако молчал Шелл не потому, что его заботил Уту со своими дефектами восприятия. Это был последний способ сохранить статус-кво, отсрочить неизбежное — словно залепить антисептическим пластырем сквозную трещину в обшивке. Уту ему не мешал и даже собственноручно приладил к пробоине пару пластырей: по великому «секрету» рассказал штурмовикам, что господин адмирал вызывал его для оценки эффективности и остался недоволен.       Он не солгал, ложь для него давно стала той вещью, к которой в Империи применяли понятие «плохо». Серафимович в действительности был недоволен. Уту только не уточнил, что господин адмирал рассердился не на его назначенную-отсутствующую ценность, а на недостойное поведение. Штурмовики сочувственно покивали, налили ему коньяка в компот и позвали с собой мыться. От этого щедрого предложения Уту отказался, но коньяк выпил — выговоры с занесением от начмеда получили все.       Серафимович вызывал его в командный центр каждый день во второй половине дня, первую адмирал посвящал Шеллу. Та демонстрация в общем отсеке была первым и последним проявлением его безграничной власти, Серафимович больше её не применял — он увидел достаточно и сделал выводы; Уту продолжал мечтать о чужих продуктовых талонах.       Сегодня господин адмирал не оставил ему времени на полноценный обед, предложил получить питательную инъекцию в санчасти, но Уту предпочёл сгрызть прессованную массу — брикет напоминал ему о сестре. Он не знал, для чего нужны эти пыльные, полуразложившиеся воспоминания — они не несли ни пользы, ни смысловой нагрузки и занимали место в хранилище данных, — но почему-то продолжал держать их в голове. Наверное, по привычке, иначе как объяснить это неэффективное действие по отношению к человеческой единице, которой больше не существовало в его дивной вселенной.       Уту не жалел, что удалил письмо. Так же легко он хотел бы избавиться от странной привязанности, она делала больно остальным его протезам, но коррекция впервые дала сбой. Новые ненавистные чувства постоянно возвращались, и Уту тащился с ними в медотсек, откуда его выгонял начмед, потом к валькирии, однако душевные терзания не были показанием к псионическому вмешательству. Единственное, что валькирия могла посоветовать — это отвлечься и забыть. Уту делал так, как она сказала, и всё равно перед сном вытаскивал из-под подушки Лера брошь и смотрел на неё, словно это была его брошь, единственное имущество, которое Лер оставил после себя ненужной куклёшке.       Глупо. Так же глупо, как помнить о Карре. Лер — это просто сосед по берлоге, а поцелуй — просто поцелуй, в конце концов Уту целовался с Дилом и не ощущал особого томления, и не рождалась в груди жаркая, опаляющая волна, он соглашался только потому, что это было нужно Дилу. Получалось, он соврал о значимости какого-то там взаимодействия лично для него — но Уту никогда не врал, и взаимоисключающие выводы вызывали частичную перезагрузку сознания.       Сам он уже бы не справился, требовалась консультация психиатра, доктор Ленн бы его понял и не осудил, он был готов, что с Волей Солнца будет нелегко, но Уту ни за что не обратился бы к нему с такой постыдной проблемой — он не понимал, где его любовь к господину Ленну переходит в одержимость Лером, и существует ли она, и как признаться доктору в своих омерзительных мыслях — он обязательно разочаруется, если узнает. Уту не хотел, чтобы господин Ленн разочаровался в нём снова, и искал спасения у Серафимовича.       Занятия с господином адмиралом давали Уту полное удовлетворение и помогали хотя бы ненадолго забыть о Лере, докторе и дефектах. Пропасть между капитаном первого ранга и целой направляющей деталью не имела краёв и дна — это было сравнение песчинки на побережье с Бетельгейзе в её максимальном размере.       Серафимович учил Уту всему, что знал сам. Господин адмирал был свидетелем первого контакта с иглозубами, участвовал в обороне Бельмины, вместе с даль-разведкой устанавливал границы Империи сто пятьдесят циклов назад и приказ о его вознесении был заверен самой Цезари Амарией.       С того времени звёздные карты изменились: пограничные колонии стали глубоким тылом, вместо них появились уже новые форпосты — Солнце кляксой в тысячи парсеков расползлось по Млечному Пути, и эту язву, зародившуюся в рукаве Ориона, уже нельзя было вырезать.       Как нельзя было вырезать из дивной бездны Лера.       Rld. Rld. Rld. Err.       Уту впился зубами в брикет, словно тот был виноват во всех его злоключениях, отгрыз угол и проглотил, не жуя. Таймер интерфейса отсчитывал время: пять минут до взаимодействия. Не много. Но и не мало. Целых пять минут, которые принадлежали только ему.       От Серафимовича вышел Шелл, неслышно подкрался со спины. Он впервые позволил себе дотронуться до плеча Уту и сразу же отдёрнул руку, словно обжёгся.       — Чего тебе? — спросил Уту, не оборачиваясь. — За пиздюлями пришёл?       — На тебя посмотреть хочу, — объяснил Шелл. — Значит, сто.       Он сел рядом с Уту, как старинный приятель, упёрся локтями в колени. Извиняться Шелл не подумал, его настройки не допускали возможности ошибки — любое решение направляющей детали было верным. Уту извинений не ждал — в его вселенной всё было точно так же с единственной поправкой.       Четыре.       — Как же я хочу, чтобы тебя не было, Кветзаль, — устало сказал Шелл, без спроса отломил от брикета кусок и закинул его в рот. — Почему так вышло, скажи? Почему ты лучше меня? Это несправедливо.       — Справедливость заканчивается там, где начинается восхождение Солнца, — ответил Уту, облизал пальцы. — Твои мысли нуждаются в исправлении.       — Я не должен так думать, — эхом отозвался Шелл. — Всё, что возносит Солнце над тьмой, — правильно. Воля Солнца — абсолютна. Но как же я тебя… — он запнулся и растерянно, удивлённо произнёс: — Ненавижу?       Уту доел брикет, встал и затолкал пустую упаковку в карман, чтобы выбросить её в утилизатор, как учила Гвин. Шелл остался сидеть в той же позе; он, казалось, потерял всяческий интерес к жизни, и то, что должно было вызвать у него ликование, имело противоположный эффект.       Две.       — А как же Карра? Она ведь почти я. Её ты тоже ненавидишь?       — Даже имя её не произноси! Ты! Тебя не должно существовать! Ненавижу! — Шелл вскочил, схватил его за воротник. Он был восхитителен, недосягаем в своей злобе, Уту даже залюбовался этим красивым лицом, с которого слетела, сползла обгоревшей кожей эффективность — и оказалось, что под этой хрусткой, изуродованной шкурой скрывался всего лишь беззащитный, слабый человек, нашедший привязанность в расписанной задолго до его рождения жизни.       Не деталь.       Че-ло-век.       Уту оттолкнул Шелла. Его испугало новое чудовищное открытие, великое откровение, которое едва не раскололо на части дивную бездну — у безупречного создания тоже была уязвимость, которая никому из них не позволялась. Шелл искренне любил Карру — и она, наверное, любила его в ответ, как умершего и воскресшего брата.       Минута.       — Пиздуй на коррекцию, чудила. И не тащи мне свои дефекты.       — Обязательно.       Шелл медленно вытер губы ладонью, усмехнулся. В пустых глазах проступило, полыхнуло протуберанцем странное выражение — его Уту уже где-то видел, но не смог вспомнить, где именно.        — И знаешь, Кветзаль…       Он сделал шаг вперёд. Уту в ужасе прижался к двери, зашарил по переборке рукой в поисках сканера. Шелл улыбался, и улыбка у него была мерзкая, страшная.       — …это может получиться интересный опыт.       Пискнуло оповещение — информчип соприкоснулся со считывающей поверхностью. Бронированные створки разъехались, Уту спиной ввалился в комцентр и налетел на Серафимовича — тот подхватил его за шкирку, поставил ровно.       — Ты опоздал. В чём дело? — спросил он. Уту ткнул пальцем в сторону двери, за которой остался Шелл. Господин адмирал склонил голову, готовясь услышать объяснение, но Уту не мог сказать ни слова — всё показывал на дверь и беззвучно открывал рот как рыба.       — Не обращай внимания. Рано или поздно эту недоработку устранят. Садись.       Он говорил о Шелле, как о предмете, вещи — той самой, которой считали Уту. Серафимович не допускал, что направляющая деталь может нуждаться в чём-то большем, чем еда, медицинская помощь и кровать. К себе Серафимович относился точно так же. Ему было безразлично всё, что не имело отношения к эффективной работе. Лисицыну требовался отдых — никто не видел, как господин адмирал спит или принимает пищу. Он находился в зоне доступа в любое время, Уту мог отправить ему сообщение среди ночи и получить ответ ровно через три секунды, не позже.       Сегодня Серафимович анализировал последний полёт «Стрелы». Ему была интересна нестандартная, уникальная ситуация — каждый новый опыт совершенствовал его как часть системы, даже если господин адмирал получил его извне, с электронного или биологического носителя.       Отчёты Лисицына, даль-разведки и штаба третьего флота Серафимовича не удовлетворили. Он лично загрузил логи и подверг критике все действия Уту, указал на очевидные ошибки, которые стали очевидными только сейчас. Первая и самая серьёзная из них была — страх. Не отсутствие опыта или незнание, именно нерациональное чувство — ещё одна лишняя для направляющей детали позиция.       В остальном Уту был не виноват, встреча с аномалией стала трагической и неучтённой случайностью — Серафимович сказал, что это жалкие оправдания и он их слышать не желает.       — Но я бы ничего не сделал, — Уту не оправдывался, просто объяснял. И зря потратил время — своё и чужое.       — Ты сделал, — возразил Серафимович. — Это первое. Второе — ты обязан был доложить капитану о всех линиях вероятности. А вот этого ты не сделал, тем самым допустив грубейшее нарушение безопасности полёта. И нет, сто процентов синхронизации это не индульгенция, это — отягчающие обстоятельства.       — Тогда бы мы точно сдохли.       Серафимович прикрыл глаза — он снова прогонял через вычислительный модуль все возможные ситуации. Уту терпеливо ждал, пока господин адмирал завершит операцию.       — Согласен. Награда тобой заслужена.       — Но меня наказали, — сообщил Уту, ожидая, что Серафимович согласится, что это несправедливо.       Серафимович почему-то не согласился. Неторопливо раскурил трубку, выпустил кольцо дыма.       — И правильно сделали. Если все решат, что за нарушение инструкций ничего не будет, Империя рухнет.       — Но там не помогли бы инструкции!       — Да, это так. Только сто процентов, которые есть у тебя.       — Но меня за это наказали.       — Наказали, — подтвердил Серафимович, наклонился вперёд, к самому лицу Уту. Зрачок его левого глаза превратился в точку размером не больше игольного ушка — и через эту точку, прокол в реальности, потекла наружу бездна. — Если бы это произошло при мне, ты бы не отделался так легко.       Господин адмирал отстранился, посмотрел в комм на руке и поднялся. Уту поспешно вскочил следом, стукнул кулаком по груди, полагая, что занятие окончено.       — Пошли, — коротко бросил Серафимович.       — Куда?       — Не задавай бесполезных вопросов. Иди за мной.       Он разблокировал двери и вышел. Тут же из-за угла высунулись штурмовики — четыре морды на квадратный метр, — показали Уту поднятые вверх пальцы: мол, не дрейфь, зелёный, ничего тебе уже не будет, раз ещё не было. Серафимович плавно, как сова, повернул голову, реагируя на нераспознанное движение, и штурмовики испарились.       Господин адмирал провёл Уту к стыковочному шлюзу, игнорируя центр управления — при первой встрече он не позволил курсантам усомниться в авторитете Лисицына, сейчас ему было плевать на разрешения.       У ССВП был пришвартован челнок, он же «мелок», N-I RS m-XX p-Melia — транспортным кораблям флагманов не присваивали собственных имён. Серафимович не стал мараться пилотированием «мелка», оставил это офицерам своего флота — подтвердил при посадке пассажирский статус и устроился в кресле, вытянув ноги. Удушливо запахло табаком вперемешку с антисептиком. Уту звонко чихнул и вытер нос рукавом — качественный натуральный табак отличался от тухлой «соломы» на нижних ярусах.       «Мелок» был новый, двадцатой модификации. Модель ввели в эксплуатацию в прошлую пятилетку, на нём уже не было экранов в пассажирском отсеке, и Уту с позволения Серафимовича пошёл в рубку, чтобы поглазеть на «Иерихон». Ну и чтобы не нюхать табачный дым — он не был плох, это Уту просто не привык к хорошему.       Офицеры его появление восприняли с терпеливым недовольством — по протоколам посторонние не имели права находиться в рубке, но всё-таки это была целая направляющая деталь. Уту не собирался им мешать: попросил включить изображение с носовой камеры и завис у третьего дополнительного экрана, покачиваясь, будто змея — на панели разворачивалась во всех подробностях восхитительная панорама. N-I RS m-IV p-Gaia «JERICHO».       Титан висел рядом со станцией неподвижной глыбой, уплотнённым космическим пространством, чёрным и беспросветным, только мигали алые навигационные огни на корме, как далёкие звёзды — они были в два-три раза больше всей станции. Красные рукотворные звёзды полыхали всюду, затмевая звёзды, к сотворению которых человечество не приложило свой великий гений — десятки тысяч кораблей вошли в систему m-41-2769 вместе с проектом «Гея». Здесь находился весь первый флот, основа основ, фундамент, на котором покоилась слава Солнца, и рука железного бога, держащая щит над каждым гражданином Империи независимо от его ценности.       Всё для человечества и славы его.       Челнок начал передавать коды доступа до входа в зону прямого поражения орудий, во внешних шлюзах «Иерихона» прошёл три уровня защиты, полное сканирование, первичную санобработку и на грузовой платформе был доставлен к внутреннему периметру — транспортник протащило по горизонтальной шахте на четыре километра вглубь; через каждые пятьсот метров платформа останавливалась для проверки идентификационных номеров. В тамбуре, ведущем непосредственно в среду обитания, «мелок» подвергли повторной санобработке, после чего искусственный интеллект дал пассажирам разрешение покинуть транспорт.       Серафимович был спокоен, он видел этот процесс и участвовал в нём тысячи раз, Уту же всё было интересно, всё привлекало внимание — он задавал вопросы, очень много вопросов, и Серафимович отвечал на них, не проявляя недовольства или раздражения.       Там же, в тамбуре, им сделали обязательные инъекции. Уту потёр место укола кулаком — прививка оказалась болезненной, — и отобрал у синтетика инъектор, чтобы рассмотреть.       — А почему они другие?       — Спецзаказ. Для флагманов отдельные поставки.       — Зачем?       — Чтобы исключить появление на борту вредоносного оборудования, например, шпионского.       Уту почесал инъектором голову.       — Но ведь ксеносы тупые, как моя коленка.       Серафимович остановился, набирая код вызова передвижной платформы, спросил вскользь:       — Ты можешь сказать, что ждёт нас за пределами Млечного Пути?       — Нет.       — Потому это был ещё один бесполезный вопрос. Не отставай.       Уту вернул синтетику инъектор, вслед за Серафимовичем запрыгнул на платформу — уменьшенную, адаптированную копию планетарного монорельса, — и на ней прозаично и бесславно вкатился в санкта санкторум Империи Солнца: железное брюхо проекта «Гея».       Внутренняя среда титана была маленькой косточкой в мякоти фрукта — мякоти, сделанной из сверхпрочных сплавов, с прожилками из кабелей километровой толщины. Изнутри титан не отличался от станции — несущие конструкции были общими для всех астросооружений, — но только на первый и неопытный взгляд. Станция была стационарным космическим объектом, «Иерихон» — мобильным, и потоки антигравитационных частиц имели разные структуру и направление. Серафимович хорошо чувствовал перепады гравитации, без его подсказок Уту бы не заметил, где потоки проседают или меняют уровень.       — Нисхождение начинается на стыке секций, — рассказывал Серафимович по дороге.       — Это критично? — озадачился Уту.       — Нет, в пределах допустимой нормы, — он подождал, пока Уту напрыгается, проверяя гравитацию. — Всё, хватит — здесь колебания на одну десятую g, как на Венере. Не отставай.       Серафимович довёл Уту до командного центра «Иерихона», машинально застегнул крепления на его куртке. Господину адмиралу было незнакомо понятие личного пространства, если он хотел прикоснуться к Уту, он это делал — но только для того, чтобы придать ему подобающий вид.       — В рубку тебе нельзя, не положено. Подожди здесь, выделю сопровождение.       Он скрылся за массивной дверью, отделяющей коридор от центра управления. Ждал Уту недолго — вместо Серафимовича появился офицер, совсем молодой, щёлкнул каблуками, ударил себя по груди кулаком. Уту без энтузиазма сделал то же самое.       — Идёмте, господин Кветзаль. Господин адмирал приказал проводить вас в его каюту.       Уту поплёлся за офицером к лифтам, ведущим на нижнюю палубу. Парень украдкой кидал на него жадные взгляды и быстро отворачивался, думая, что они останутся незамеченными. Уту позабавила эта неловкость, и он начал пялиться на офицера в ответ. Какой-либо цели у него не было — делал, потому что мог.       — Прошу прощения, это правда? — спросил офицер уже в лифте. Уту нахмурил брови, переваривая вопрос.       — А? Что?       — У вас синхронизация — сто?       — Правда, — сказал Уту и поднял вверх ладони, обозначая приемлемые границы. — Трогать меня не надо, мне не нравится.       Офицер, который хотел просить его именно об этом, вспыхнул и уставился в пол.       Атмосфера на титане была другой, более домашней, расслабленной, несмотря на строгие протоколы. Раньше Уту сказал бы, что чует это жопой, сейчас информация поступала ему напрямую без ограничений — интерфейс автоматически подключился к автономной сети «Иерихона» и встроился в основной канал связи. Так что Уту спокойно мог говорить, что не чует, а уверен. Если бы его впечатления, конечно, кого-то волновали.       Навстречу им попался врач из бригады нейрохирургии в обычной форменной куртке на одном плече — брёл себе из каюты на завтрак, зевал, закрывая рот ладонью. На станции паства начмеда отхватила бы по выговору в личное дело за такой небрежный вид — здесь это было абсолютно нормально.       — Кого ты там тащишь? Пополнение? — лениво спросил врач офицера, словно спрашивал не из любопытства, а по приказу. — Вроде не сезон.       — Никак нет, господин военврач первого ранга, эф-восемь.       Теперь медик посмотрел на Уту с интересом, задержался взглядом на нашивке.       — Это который? Два? Три?       — Два, — ответил Уту вместо растерявшегося офицера.       — А, «День Гнева», значит. Всё серьёзно.       Уту не знал, что ответить на это очевидное утверждение, но врач ответа и не ждал, пополз дальше, отчаянно зевая.       — Хорошенький какой, жаль, что направляющая, — сказал он вслед, и теперь настала очередь Уту краснеть.       Офицер больше с Уту не разговаривал, привёл его на вторую палубу, к каютам, указал на одну из дверей в ярко освещённом коридоре жилой секции.       — Господин адмирал сказал, что датчик настроен на вашу биометрику, проходите, пожалуйста, — быстро сказал офицер и сбежал. Уту так сильно удивился его нахальству, что даже решил не жаловаться Серафимовичу — поднёс запястье к сканеру и вошёл внутрь.       Каюта направляющей детали не отличалась от берлоги Уту на станции — такая же маленькая и тесная, тут разве что стыковочные швы между пластинами были заварены, а не промазаны герметиком, и вместо второй койки для соседа из переборки торчали кабели — основной, дублирующий и непонятного назначения.       Уту сразу отправился на разведку: откатил в сторону дверь, сунул нос в санузел и поразился, как вольготно и роскошно жил Серафимович — у него был отдельный душ с панелью управления и собственное полотенце. Оно висело тут же, на крючке — Уту ткнулся в него лицом и долго стоял, жадно вдыхая запах мыла и антисептика. Он тоже очень хотел иметь своё полотенце.       Потом Уту напился воды, сполоснул под душем руки — не то чтобы он где-то сильно испачкался, его привлекало само чувство уединения в таком деликатном процессе, как мытьё; это Шелл охотно сиял голой задницей в общей душевой, Уту старался лишний раз не раздеваться даже перед Дилом, — и вернулся в каюту.              Ещё у Серафимовича было много личных вещей: зарядное устройство для синтетической зверюги, кисет, запасная трубка, закрытая на замок шкатулка и красивое яркое покрывало на жёсткой койке. Покрывало Уту понравилось — он сел на самый край кровати, чтобы не измять его, долго рассматривал вышитые цветы и трогал их рукой.       Серафимович задерживался. Уту надоело сидеть без дела — он опять сходил в санузел, чтобы вымыть руки и понюхать полотенце, съел две таблетки, ещё раз потрогал цветы. Потом не выдержал — разулся, залез с ногами на койку и задремал, подложив под голову кулак.       — Дрыхнешь?! — рявкнул над ухом господин адмирал. Казалось, он заполнил собой всю каюту — громким голосом, аугметикой, пищащей в кармане зверюгой, металлическим контейнером под мышкой. Уту подскочил, не соображая со сна, где он находится и что происходит. — Правильно делаешь, — неожиданно мягко сказал Серафимович, — спи в любой возможной ситуации, можно оттянуть плановую.       — Помогает, что ли? — спросил Уту. Голова была тяжёлая, мысли в ней ворочались неторопливо, натужно, как ржавые, много лет не чищенные детали — он никак не мог понять, как сон влияет на коррекцию.       — Да не слишком, — невозмутимо ответил Серафимович, сгрузил на тумбу добычу. — Ешь.       В контейнере, который принёс Серафимович, обнаружилась самая натуральная «натура»: фрукты, ягоды, варёное мясо, хлеб, бутылка спирта. Уту не нужно было долго уговаривать. Он сразу залез в контейнер чуть ли не с головой, достал гроздь гибридного винограда с Меропы и сожрал его вместе с косточками и плодоножками. Серафимович сел рядом. Ему доставляло удовольствие наблюдать, как Уту ест — он даже кормил его с руки, будто свою зверушку, специально выбирал самые вкусные куски, большим пальцем вытирал рот Уту от крошек и спокойно продолжал объяснять принципы взаимодействия флотилии с орбитальной инфраструктурой.       Это была запутанная наука, но Серафимович рассказывал просто и доступно — Уту понимал всё с первого раза, а что не понимал, то переспрашивал, и господин адмирал тщательно разжёвывал теорию и клал ему в клювик, как добытого червяка, как кусок груши или мясо с хлебом.       Они могли бы продолжить занятие на станции, но Серафимович притащил Уту на флагман. Здесь определённо была какая-то цель, господин адмирал не совершал бесполезных действий; Уту без разрешения активировал свой вычислительный модуль и потерпел неудачу — истинные намерения Воли Солнца превзошли самые сумасшедшие догадки и надежды. Серафимович собрался синхронизировать его со своим титаном. Для него это был будто бы эксперимент, интересный опыт. Или порнографическая сцена.       Уту был согласен стать порнографической сценой, он бы даже снял куртку или дал потрогать волосы, если Серафимович об этом попросит, лишь бы ему разрешили подключиться к титану. Серафимовича в Уту интересовал только разъём СТЗ.       — Держи, — господин адмирал протянул кабель со штекером из чёрного металла. Уту взял его, но не смог сдержать волнения — дрогнули пальцы. — Доступ ограничен, не переживай — где-то процента два-три. Ты просто должен чувствовать связь с кораблём, никакой симулятор не даст тебе необходимого понимания. Готов?       Уту отрывисто кивнул, и Серафимович приказал ИИ запустить процесс синхронизации, из встроенного в стену сейфа достал и раскатал по стене ИР-полотно, которое должно было заменить экраны комцентра.       Сопряжение с «Иерихоном» не получилось бы описать словами и подобрать к нему чувства — Уту с ограниченным набором было вовсе тяжело, но это отличалось от того, что он когда-либо испытывал. Даже полное замещение Агнодики не давало такого чистого, незамутнённого чувства власти.       — Михаил, увеличь до десяти.       В конкретном случае допускается до пятнадцати процентов, — сказала нейросеть.       — Давай до пятнадцати, — согласился Серафимович, и нейросеть послушно увеличила уровень доступа.       Уту перебирал всю доступную информацию, которую ИИ передавал на интерфейс. Бортовые отчёты «Горизонта» были каплей в морях всех планет Империи по сравнению с этим исполинским комплексом замкнутых друг на друга систем — данные поступали от каждого сегмента, а их у титана было несколько тысяч.       — Есть помехи?       — Сотую теряю, СТЗ не откалиброван, — сказал Уту, не разжимая губ. Серафимович нахмурился.       — Давай проработаем стандартное управление, — предложил он. — Задай устойчивую связь «реактор-маршевые», чтобы не скакало по всему энергоблоку. Выдели резерв для маневровых.       Уровень загрузки первого реактора поднялся на тринадцать процентов, — доложил Михаил. Серафимович перекатил трубку из одного угла рта в другой.       — Жми до двадцати пяти, здесь другие величины.       Уту, не сдержавшись, ударил себя кулаком по колену. Он должен был сделать всё идеально с первого раза, но снова оказался бесполезным, бракованным куском мусора, не вспомнил, что компоненты титана потребляют нестандартное количество энергии — не просто так на флагманах были установлены десять реакторов тёмной материи, каждого — одного! — из которых хватило бы на несколько звёздных систем.       — А ну не психуй! — прикрикнул Серафимович. Уту вытянулся в струнку, сжал пальцы в кулак. — Первое действие при запуске двигателей, ну? Передавай код манёвра. В твоём случае это 3-х-0 — смещение по иксу на три стандартных без поворота.       Уту оповестил флотилию и центр управления станции о начале движения — несколько близлежащих звездолётов на радаре изменили положение в пространстве относительно флагмана. Заработали в недрах корабля маршевые двигатели, «Иерихон» сдвинулся с точки и переместился вперёд.       Это было невероятно. Титан подчинялся каждой его мысли, как вышколенный скакун… нет, как часть тела. Это выходило непроизвольно, бездумно, словно мозговой импульс — повернуть голову, поджать палец на ноге, переместить сорокакилометровый звездолёт по оси зед так, чтобы станция оказалась условно сверху, на уровне сенсорных антенн.       Мог ли Уту представить, что не только окажется на борту флагмана, но и будет им управлять, как своим стареньким виртуальным «Стрижом»? Не мог, это всегда были робкие желания, мечты без возможности исполнения, такие мечты проскальзывали у каждого молодого человека независимо от его назначенной ценности. И Уту о таком мечтал — с того самого момента, как увидел «Иерихон» в иллюминаторе научного судна. Вот только он не думал, что когда-нибудь его мечты превратятся в обязанность.       Должен, скажут ему однажды. Ценность назначена. Обжалованию не подлежит. Соответствуй.       — Достаточно. Возвращай корабль в исходную точку и передай мне отчёт по всем доступным системам.       Уту выполнил приказ — графики изменений он загружал во временное хранилище своего «пня», чтобы не потерять. Серафимович остался доволен.       — Теперь самое главное, Кветзаль, — Уту с любопытством склонил голову к плечу. — Я буду моделировать ситуации. Не те, которые тебе вдалбливали в академии, и даже не те, которые давал Лисицын, — всё это базовая теория, и тебе от неё пользы больше нет.       Серафимович хорошо разбирался в программировании. Написать алгоритм действий для блока моделирования, используя сложнейший код, было для него делом двух минут — даже не понадобился портативный компьютер, господин адмирал в качестве платформы использовал личный комм.       — Сейчас я перешлю тебе логи с условиями, открой доступ.       С интерфейсом Уту справлялся безупречно, и мало кто знал, какие усилия ему потребовались, чтобы соответствовать стандартным параметрам. Но он справился, смог, а ведь когда-то аналоговая панель для самых маленьких была целой ступенью, с которой он падал и разбивался в кровь.       — Титан? — недоверчиво воскликнул Уту, получив файл. — Вы даёте мне ситуацию, где я должен вести бой с титаном?       Серафимович посмотрел на него — чересчур пристально, потом ответил:       — Ты должен его уничтожить.       — Как я это сделаю?       — Вот и я хочу посмотреть, как ты это сделаешь. Все протоколы, включая EAI, в твоём распоряжении.       — Но это титан, — снова повторил Уту, кося глазом на полотно ИР-панели — там ползла от края к краю полоса загрузки.       — Да, — сказал Серафимович. — Это титан.       — Но разве такая ситуация возможна?       — Нет. Её вероятность равна нулю.       — Тогда почему?       — Вероятность это не константа. Ты тратишь время на бесполезные вопросы. Приступай.       Генерация виртуального пространства завершена с соблюдением всех условий. Позиция — стандарт без учёта экипажа.       Для Уту это выглядело дикостью и кощунством, искажённой версией реальности, где он должен был защитить Солнце от его же карающей длани, но выбора ему снова не дали. Поставили цель и тщательно направили, как стрелу с ободранным оперением — у Империи тоже не было выбора.       Уту повернулся к ИР-панели, запустил сканер, изучая стартовые данные — на радарах комцентра он увидел бы то же самое, будь эта ситуация настоящей.       Обнаружен неопознанный корабль сверхтяжёлого класса. Предварительная оценка: проект «Гея». Модификация неизвестна.       Он вывел на экран изображение с внешних камер и рассматривал его целую минуту. У титана не было названия и опознавательных знаков, в космосе висел безымянный монолитный кусок железного бога, плоть от плоти его, величие совершенного общего разума, который люди называли Империей Солнца, а чужаки — Империей Зла. И никак иначе. Для ксеносов человечество всегда было злом, но Империя зло и добро понимала по-своему, она имела всего два обозначения — «хорошо» и «плохо». Зло — есть всё то, что делает людям хорошо. А то, что остальная вселенная считает добром — плохо.       — Что бы ты сделал? — подсказал Серафимович, видя его замешательство.       Уту задумался. Вычислительный модуль заработал, перебирая варианты, и ни один из этих вариантов ему не нравился.       — Три реактора на ДТТ, прямой контакт по правому борту.       Серафимович, который тоже видел эти варианты, удивился.       — Интересный подход. Объясни свои действия.       — По протоколам эффективности я должен задействовать преобразователь. Титан — это как моя рука, а я знаю, где в ней коротит контакт. По условиям задачи у меня нет групп сопровождения, титан мощен, но неповоротлив. И мой, и тот… чужой. Значит, из всех линий вероятности есть два основных варианта — запускать п-луч или принять его на щиты. Оба варианта требуют перегрузки всех реакторов, это полная хрень, поэтому я прыгну к нему под углом на девяносто. Бортовой прямой контакт, конечно, не так эффективен, но, — Уту сделал паузу, многозначительно поднял вверх указательный палец, — НО. От меня этого не ждут, гаусс-системы пробьют пластины в районе среды обитания. Ну и если я не впишусь в координаты, получится заебатый таран, только у меня пойдут по пизде носовые палубы, а у него энергетический блок, чуете? Вы бы так не сделали.       — Не сделал бы, — сказал Серафимович. — Это чудовищные риски.       — Три процента благоприятного исхода, это дохрена. Смотрите, идеально! У него второй реактор уходит на систему жизнеобеспечения, у меня уже есть преимущество в целую тмрку.       — Там стоит глушитель, это девятая модификация, — предупредил Серафимович. Уту оскалился.       — Вижу. Девятая — это «Знамение». У него глушак настроен на гиперпереходы, ДТТ работает на другой частоте, переключить не успеет. Даю разворот по иксу и запуск преобразователя. Даже если он все реакторы пустит на экран, у меня преимущество в тмрку, как вы помните. Бам-с.       Любая космическая дуэль длилась не больше двух минут и состояла из трёх алгоритмов: оценка ситуации, действие, результат. Долгие манёвры, погони и зрелищные перестрелки из бортовых орудий существовали только в развлекательных фильмах. В реальности всё было иначе, и размеры кораблей не играли роли — под действием п-луча пластины пошли рваными, быстро расширяющимися проплешинами, сквозь которые из герметичной среды обитания начал выходить воздух. Провода и сплавы распадались на молекулы — Уту не отрываясь смотрел, как исполинский корабль стремительно растворяется в виртуальном космосе.       Через полторы минуты от безымянного титана не осталось ничего; Уту отвернулся, почесал кожу возле разъёма — что-то внутри несильно кольнуло.       — Ну, что скажете?       — Я бы тебе не доверил даже «Наяду», — Серафимович набил трубку табаком, прикусил зубами мундштук, но закуривать не стал. — Ты невменяемый.       — Я сделал всё эффективно, — гордо сказал Уту. Он не обиделся — был доволен результатом и слишком уж доволен собой. К тому же он так и не научился правильно обижаться. — Поставленная задача выполнена.       — Ты рисковал.       — Это «Знамение», — объяснил Уту так, будто Серафимович ни черта в этом не понимал. — Входить с ним в контакт нужно только на опережение, и если я могу это сделать, я сделаю. А я могу, да.       Серафимович покачал головой, взял из контейнера бутылку и наполнил спиртом два стакана. Один он поставил перед Уту, второй осушил одним глотком, сочно, с хрустом закусил яблоком.       — Пей. Ну тебя к чёрту, Кветзаль. Пусть Цезарь с тобой ебётся, мне сложно — сто процентов это брак вне зависимости от любых условий.       Уту задержал уже протянутую к стакану руку, осмысливая произнесённые Серафимовичем слова.       — В каком смысле брак?       — В самом прямом. Абсолютная синхронизация есть то же самое, что и её полное отсутствие — дефект. Для тебя не существует алгоритмов, ты просто не можешь их обработать.       — Слишком легко, — согласно булькнул Уту. Стакан он в конце концов взял и тоже выпил.       — Вот именно. Всё разработано под стандарт, а ты в него не входишь. Твои решения выходят за грань нормального и допустимого, но ты же понимаешь, что подгонять Империю под тебя никто не будет?       — Да я вроде и не настаиваю, — Уту пожал плечами, допил спирт и осведомился: — А можно я ещё яблочко возьму?       — Можно, — ответил Серафимович и запустил руку в контейнер. Оттуда выскочила синтетическая зверюга и скрылась под койкой. Уту не успел её как следует рассмотреть — зверюга оказалась внезапной и очень быстрой.       — А за спирт вас не накажут?       — Я главный протокол Империи. Кто будет говорить мне о запретах, Кветзаль?       И протянул Уту яблоко — холодное, твёрдое, с восковой шкуркой. Уту взял его и спрятал в карман, чтобы потом угостить Дила.       — Но почему о запретах говорят мне? Если я тоже протокол Империи, то никто не имел права меня наказывать.       — Ты нарушил инструкции, — сказал Серафимович.       — А если я решу сделать это нарушение верным?       — Повторяю: начни думать головой, Кветзаль. Забудь про «Горизонт», это автономная единица, и ты больше никогда не будешь на нём летать. Твоя ценность заключается в другом. Ты одновременно будешь взаимодействовать с флотилией, с группой РТ, логистами, штабом. У них нет стопроцентной синхронизации, и любое отклонение исказит налаженную связь. Ты — тот протокол, который обязан соблюдать интересы наших граждан, и потому нет. Не решишь.       Здесь Уту нечего было ему возразить. И не следовало — Серафимович знал, о чём говорил. Благополучие каждого гражданина Империя ставила на одну ступень вместе с возвышением Солнца. У направляющей детали нет запретов, пока её действия делают людям хорошо.       На станции всё было подсчитано и распределено, здесь же его никто не контролировал, и Уту под молчаливое одобрение Серафимовича обожрался так, что едва мог дышать. Господин адмирал наконец раскурил свою трубку. Загудела вентиляция — встревоженная зверюга высунулась из-под койки и торопливо перебралась обратно в карман.       — А вы не думаете, что это могу быть я? — полюбопытствовал Уту и затолкал в рот последнюю корку, подсохшую, но всё равно невероятно вкусную: это был настоящий хлеб из настоящего зерна — редкий деликатес.       — Где?       — На том титане.       — Нет, — ответил Серафимович. Уту прищурил один глаз и уставился ему в переносицу. Он знал, как неприятно выглядит в таком случае, но ничего делать с этим не собирался. Даже больше — Уту нравилось так выглядеть.       — Почему?       Серафимович его взгляд встретил равнодушно. Он наверняка видел вещи ужаснее, чем бракованная деталь.       — В тебе я не сомневаюсь.       — Почему? — повторил Уту.       — Суета сует, — скучающе сказал Серафимович. — Ты задаёшь бесполезные вопросы, делаешь бесполезные выводы и думаешь о бесполезном. У тебя была возможность покончить со своей никчёмной жизнью, но ты ею не воспользовался. И не воспользуешься.       — Почему? Теперь за мной будут тщательней следить? — с вызовом спросил Уту.       — Нет. Довольно. Идём дальше, — Серафимович вывел на ИР-полотно новую задачу; все последующие вопросы Уту он игнорировал, потому что не видел смысла в повторении банальных фактов. — Карем. Караван переселенцев. Семь кораблей, пять из них гражданские, с самками и детёнышами. Действия?       — Уничтожить, — сказал Уту. Серафимович попробовал на зуб броню его уверенности и сломал воображаемую челюсть — в этом случае Уту не имел ни капли сомнений.       — Они пытаются вступить в переговоры.       — Уничтожить.       — Ты не станешь выяснять, к какому колену они принадлежат?       Уту изогнул бровь.       — Нет. За каждое деяние воздаётся десятикратно. Они должны были осознавать последствия порчи имущества Солнца. Уничтожить.       — Что будешь делать с обломками? Там около тысячи тонн металла.       — Ничего. Металл дрянной, для очистки и переплавки негоден. Короче, мусор. Нахрен он нужен.       — Крамер предлагал собрать бортовые приборы.       Уту брезгливо оттопырил нижнюю губу.       — Вот и пусть собирает, а я не буду. Это блядская примитивная ксенотень — у меня в колене электроники больше, чем во всём их флоте.       Серафимович затянулся и выпустил дым через ноздри.       — Такой вариант тоже правильный, но предсказуемый. Здесь Крамер тебя превзошёл.       — Да? — удивился Уту. — И что он собирается с ними делать?       — Сказал, продаст другому колену по сто кредитов за килограмм плат.       — Барыга, — с уважением сказал Уту. Он до такого не додумался.       Господин адмирал моделировал для него множество различных ситуаций, и бой с титаном оказался самой лёгкой задачей — взаимодействие с флотилией Уту не вывез, как с протоколами, так и без них. Он не смог обработать соединения, количество которых зашкаливало за десятки тысяч, но с таким упорством пытался это сделать, что Серафимович попросил ИИ отсоединить его от «Иерихона» во избежание травм.       — Всё, достаточно, — он налил Уту ещё один стакан спирта и заставил выпить.       Уту замотал головой. Ему нужно было продолжать попытки, чтобы достичь идеального результата, и Серафимович с неуместной опекой вызывал лишь глухую волну раздражения. Он мешал прийти к абсолютной эффективности — Уту видел в нём помеху на проложенном пути.       — Верните кабель.       — Достаточно, — повторил господин адмирал и к своим словам присоединил тяжесть власти Солнца. Уту не мог ей сопротивляться — в дивную вселенную пришло странное умиротворение, раскладывая всё по местам, удаляя ненужное и оставляя важное. Идеальный результат не был важным, важным был…       — Налейте.       Серафимович отдал Уту всю бутылку и поднялся. Вибрация от его интерфейса отозвалась дрожью в неисправном запястье — господин адмирал был нужен где-то ещё.       — Как отдохнёшь, выдвигайся к ССВП, челнок готов. Если заблудишься, лови любого и попроси проводить. Дать в морду разрешаю.       Разрешение Серафимовича не понадобилось. Уту, отлежавшись и доев «натуру», воспользовался искусственным интеллектом «Иерихона» и по навигатору добрался до челнока. Обращаться к членам экипажа он не решился — офицеры, которые встречались на пути, смотрели на него весьма странно. Как выяснилось, потому, что всё лицо Уту было вымазано вишней.

***

      Позже Уту рассказывал Дилу о том, что происходило на борту «Иерихона», как одной мыслью он приводил в движение титан, и приятель завистливо пыхтел, обтачивая трофейное яблоко. Он хотел оказаться на месте Уту хоть на минуту, но даже минута синхронизации с флагманом нанесла бы ему непоправимый ущерб — для простой детали это была слишком тяжёлая ноша. Ещё Уту рассказал про зверюгу, и Дил уверенно определил, что это мышь. Или хомяк. У его сестрички Жанки, конечно же, был такой хомяк — маленькие синторганизмы очень нравились детям. И Серафимовичу, главному протоколу Империи.       Серафимович дал Уту набор знаний, необходимых не просто пустотнику — адмиралу, научил обращаться с титаном, этой чудовищной машиной уничтожения и самым уязвимым местом в броне мёртвого бога. Только Воля Солнца могла гасить им звёзды — без направляющей детали титан становился месивом из проводов и сплавов, колоссальным памятником бесплодным людским усилиям.       Первый флот отбыл на плановую модернизацию, Лисицын снова стал полновластным хозяином станции, и тогда взвыли все: капраз таки поймал два рапорта от адмирала. Серафимович только выглядел безобидно, на самом деле он был страшный человек, деталь без единого дефекта, вознесённая и встроенная в систему без возможности удаления. Под мягкой оболочкой скрывалась бездна — не та, другая, но такая же мерзкая и чёрная. Уту видел её и устрашился, ибо в этой бездне не было света. Только эффективность.       Господин адмирал не прощал ошибок, даже незначительных. Он требовал безупречного функционирования — Уту обнаружил в личном деле пять занесений, два со списанием. Счёт ушёл в минус, и теперь он был нищ в самом прямом смысле этого понятия. Задело и Дила: ему прилетело за какую-то мелочь, вроде как за лоскут старой псевдокожи — Серафимович и это заметил, хотя с Дилом пересекался лишь единожды, на общем построении; и начмеда — за неоткалиброванный разъём СТЗ господин адмирал спустил с него три шкуры и написал рапорт в ГВМУ Альфа Центавра о несоответствии им занимаемой должности. Уту слова Серафимовича о власти запомнил и в ответ накатал докладную, что отказ от процедуры калибровки — его личная инициатива. ГВМУ инициировало проверку и оценку действий, но от исполнения обязанностей начмеда не отстранило — встречная докладная тоже была от направляющей детали.       Уту запустил цепную реакцию обмена рапортами и устранился из процесса. Не по своей воле — точное соблюдение протоколов с лёгким налётом бюрократии показалось ему увлекательным, — это Лисицын решил, что Воля Солнца в его подчинении имеет чересчур много свободного времени. Теперь капраз не позволял Уту даже короткие передышки в рекреации, не говоря о привычных завтраках или обедах, их прочно заменили инъекции.       Вылеты — на стимуляторах и на учебных кораблях, теория — инопланетная психология, основы, тактика и стратегия космических сражений, квантовая физика, астрофизика, дополнительные курсы гражданских перемещений, псионика и методы противодействия. Психологию и физику им преподавали сотрудники ЦНИИ РАЦ, которых пригласили специально для курсантов. Дил ворчал, что ксенопсихология — бестолковая наука, с чужаками полагается разговаривать через преобразователь материи, Уту занимался тем, что перед отбоем строчил запросы в санчасть.       После «Иерихона» ему была необходима коррекция. Не потому, что он пытался сбежать от внешних раздражителей, и не потому, что очередные его умозаключения нуждались в исправлении — потому, что синхронизация с титаном вызвала мгновенное привыкание, ни один другой звездолёт или наземная сеть не дарили ему таких ощущений. Уту не променял бы их даже на свободу — слишком сладким на вкус оказалось истинное всемогущество, облечённое в железо.       Запрос 372. Внеочередная коррекционная процедура личностной матрицы. Статус: отказано. Приложен дополнительный комментарий. «Думай головой».       Серафимович знал, что так будет, и своей властью отказал ему в дозе.        — Ах ты старый пёс! — в сердцах плюнул Уту. Его негодование было столь велико, что он без всяческого стеснения наградил Волю Солнца и другими нелестными характеристиками и потащился в санчасть лично. Его не остановил ни комендантский час, ни наказание за нарушение режима — он определил себе цель и кратчайший к ней путь. Кратчайший путь лежал от жилых секций прямо по коридору.       В санчасти был освещён только приёмный блок, за ним, в тёмной глубине, горели лампы приборов, мерно урчал автоклав. Начмед и ещё один врач, рассевшись на кушетке, ужинали. На подносе между ними лежали распакованные брикеты, пластинка пастилы, стаканы с горячим чаем — обычный продуктовый набор для автономных космических объектов.       — Господин начальник медицинской службы, я требую объяснений, — Уту постучал носком ботинка по краю бронированной створки. Звук получился громкий — его растащило между переборками, как смолу, отнесло к аварийному спуску в вентиляционные шахты. Начмед надкусил брикет и повернулся в сторону шума.       — Слушаю тебя.       — По какому праву Серафимович запрещает мне процедуры? Он не врач.       Начмед с сожалением отложил брикет и подошёл к Уту, чтобы не перекрикиваться с ним через весь блок.       — Это была рекомендация, и я с ней согласился. Мне не нужно, чтобы ты себе что-нибудь сломал или повредил.       — Он на вас рапорт написал, между прочим, — мстительно сказал Уту.       — Заслуженно.       — А, хорошо. Ладно.       Уту достал планшет — начмед заинтересованно поднял брови.       — И что ты намереваешься делать?       Уту закончил набирать текст и развернул планшет экраном вперёд, чтобы начмед смог увидеть написанное.       — Подтвердите. Я утром приду. Приятного аппетита, господа врачи. Пастила, кстати, невкусная.       — Подожди.       Уту повернулся, вопросительно глядя на начмеда.       — Я не добавлял в твой рацион пастилу. Где ты её взял?       — У техников спиздил.       Второй врач фыркнул, как хорошая лошадь — брызги чая запачкали белый комбез. Уту молча задвинул створку ногой, не дожидаясь, пока включится автоматика, и пошлёпал обратно в каюту — спать.       Запрос №373. Подтверждено. Выдача препарата производится в медицинском отсеке с 6.00 по внутреннему времени.       Уту многое подсмотрел у Серафимовича, какие-то детали его поведения скопировал без изменений, какие-то адаптировал для себя и выжег клеймом в бракованном мозгу. Конечно, господин адмирал не стал бы воровать запрещённую еду, его методы и волеизъявление были куда масштабнее, но Уту считал, что спирт Серафимовича и одолженная пастила — вещи одного порядка. Направляющая деталь — выше норм и принципов, она госимущество и последний довод, для неё нет запретов, пока людям хорошо.       От его таблеток людям не стало бы плохо. От съеденной пастилы — тоже.       Утром, перед построением, Уту получил новенький чип, и синтезатор выдал ему сразу три упаковки лекарств. Одну он употребил целиком прямо на глазах начмеда, остальные сунул в карман и сказал, что придёт через неделю.       После Серафимовича по станции покатились какие-то слухи, старшие курсы тихо обсуждали их в своём кругу. Шелл слышал краем уха, что это связано с границами не то РСс, не то РАЦ, потому господин адмирал первого флота улетел раньше срока по приказу Цезаря, а плановая модернизация была удобным предлогом.       Тревожное любопытство расплылось по коридорам, как сироп. В нём вязли приказы и протоколы. Говорили, что произошёл внешний контакт на одном из направлений, но никто не знал подробностей: если это была четвёртая бригада даль-разведки, то дело пахло пространственными разрывами в ядре Млечного Пути; вторая и пятая могли столкнуться с чужаками из внешнего космоса. Все версии сулили конец худого мира — Империя в пластиковой улыбающейся маске позволяла себе не замечать мирных, безобидных шак-та, ксеноцивилизация из-за грани не ушла бы от недрёманого ока железного бога.       Лисицын не пресекал деморализующие разговоры, хотя в его руках находились все рычаги воздействия — воодушевляющие речи, коррекции, занесения, валькирия, — и волнения постепенно сошли на нет. Если капраз не считал их достойными даже устного предупреждения, то, скорее всего, они были очередной паникой яйцеголовых: учёные любое неизвестное событие подвергали гипертрофированной оценке и сразу присваивали ему класс опасности «А». Но яйцеголовые, как известно, знатные перестраховщики и трусы — они даже к улиткам поначалу подбирались с опаской. А раз так, то полоскать не подтверждённую штабом информацию бессмысленно и недостойно космического офицера.       Слухи проскользнули мимо Уту — он всё время был слишком занят обломками в своей голове, старательно собирая их в положенные направляющей детали конструкции, зиккурат Ки-Энги из неровных кирпичей. Серафимович хотел загрузить его протезы новой одержимостью; успешная на первый взгляд попытка провалилась — с Уту не работали стандартные алгоритмы, для системы сто процентов тоже были инвалидностью.       Ему становилось хуже. Каждую неделю Уту получал три упаковки лекарств вместо одной, но теперь сны приходили даже с таблетками. Про них он не говорил ни валькирии, ни врачам: комиссия могла признать его полностью дефектным, а у негодной направляющей детали нет альтернативного применения — только утилизация.       Уту хотел полотенце с собаками, а в не утилизатор. Нельзя менять Волю Солнца на шарики-смешарики — правда? Правда?       Он нащупал упаковку с таблетками, прижал её к груди. Тьма в каюте шевелилась, текла, капала с потолка. Вместе с тьмой появился Лер. Он молча прошёл мимо Уту, сел на свою койку — упруго промялся матрас. Было очень тихо. Уту слышал его дыхание; оно сплеталось с далёким гулом рециркуляционной системы.       Зазвенела, покатившись по полу, брошь. Лер выкинул её из-под подушки.       — Это всё настоящее, Уту, — безжалостно сказал он. — А ты — нет.       Уту отшвырнул таблетки, влетел в санузел, к искусственному свету ламп, с силой вбил в стену дверь. Где-то там, во тьме, остался Лер, ждал его, чтобы снова сломать дивную вселенную.       Публий Гораций бежал от Куриациев и поверг их. Победить, убегая от себя, нельзя.       Уту плеснул в лицо ледяной водой, включил отражающую панель и посмотрел в глаза своему страху. Страх смотрел на него изуродованными глазами. Кто из них Воля Солнца и кто мусор, сгнивший на первом глубинном? Зачем эти мысли?       Что тебе не хватает, сука?       Уту впечатал кулак в тонкую хрупкую поверхность; она упала вниз осколками, посекла кожу на руке. Какой, блядь, выбор?! У тебя всё есть. Всё. Одежда, еда, лекарства. Что ещё тебе нужно? Что ещё?!       Он забился в угол, прижал колени к груди. Холод металла пробивался через плотную ткань куртки, обжигал кожу до белых пятен. Никто не придёт, чтобы спасти его. Никто не сможет его спасти. Никто не станет.       Уту посмотрел на пальцы — они были в крови. Как у Шелла тогда. Он слизал кровь. Кровь оказалась горькая, словно лекарство. Тьма за пределами света стучала, скреблась в закрытую дверь.       — Иди на хуй, Лер!       — Уту? Уту?! Ты слышишь меня?       Уту поднял голову. На пороге санузла стоял Дил, болезненно щурился, закрываясь от света.       — Что с тобой? Всё хорошо? Дай руку.       Уту вжался в переборку, затряс головой. Дил не пропал. Он был настоящим. Не сном переломанного разума, а человеком из плоти, крови и проводов — его не вышло бы затолкать обратно во тьму.       — Это я, не бойся. Дай руку, — повторил Дил. Уту протянул ладонь. Приятель оттёр его пальцы от крови своей майкой, смазал порезы р-гелем — он лежал тут же, на раковине, — помог добраться до койки.       — Отвести тебя в медотсек?       — Не надо. Зачем ты пришёл? Тебя накажут.       Дил пожал плечами, сел рядом.       — Ты был какой-то странный сегодня, не целовался со мной, и мне показалось… — он не договорил, зло сплюнул на пол. — Это из-за него? Что он тебе написал?       — Ничего. Он ничего мне не написал, сказал Уту, подполз к Дилу по постели и двумя пальцами потянул край его «заплатки» на шее. Сквозь сломанный защитный круг вытекала неконтролируемая власть — Дил не мог остановить её. Уту не хотел.       — Ты что делаешь? — испугался Дил, хотел вскочить, но Уту удержал его на месте. — Ты же не собираешься… Это же… Утыч!       Уту, прижался к нему всем телом, положил подбородок на плечо. Серафимович говорил про ничтожные дела — Уту было плевать на Серафимовича.       Уту — это он. Изображение в разбитой панели — это тоже он. Нет никакого мусора, есть только Уту — Воля Солнца.       — Собираюсь. Я могу. Да.       И провёл языком по обнажённым разъёмам — снизу вверх.