Максимальная эффективность

      — Смотри, — Дил пихнул Уту кулаком в бок. — Сейчас на стыковку заходить будет. Найдёшь ошибку — с меня талон. Я найду — с тебя.       — Найду десять, — снисходительно фыркнул Уту. — Расчехляйся.       Из иллюминатора орбитального порта было видно, как пассажирский лайнер приближается к секции стыковки — они тут же прижались носами к бронестеклу, изучая каждое движение корабля.       — Угол неправильно взял, по осям корректировку запросит, — сказал Уту, нечаянно поцеловал стекло и плюнул — оно было горькое от дезинфицирующего раствора.       — Да нормально там с углом, — не согласился Дил, тоже поцеловал стекло и тоже плюнул.       — С первого раза не впишется.       Уту не ошибся. Лайнер неудачно подставил борт для коридора перехода и долго выравнивал положение по икс-зед. Дил отлип от иллюминатора — смотреть на стыковку ему в конце концов надоело — и проворчал:       — Нечестно. Ты модуль включал.       — Ничего я не включал, — оскорбился Уту такому недоверию. — Мне нельзя.       — А как ты про угол тогда сразу понял?        Уту облизал палец и начертил на стекле график. Подумав, он облизал палец ещё раз и добавил к графику формулу.       — Смотри, он от точки перезаписи взял разгон больше, чем нужно. У «Саломеи»… — Уту снова размазался по иллюминатору, выясняя класс лайнера. — «Саломея», да. Так вот, у неё тормозной путь четыреста, то есть, примерно здесь, — он нарисовал неровный круг, — надо было вырубать маршевые допки и реактор опускать до сорока хотя бы, а он момент прощёлкал и от орбиты дошёл за три минуты, а не за пять, я засекал. И стабилизаторы включил поздно, теперь с занесением получит, точно говорю. А ты гони талон на бочку.       — На спирт не выдавали — только «натура».       — Сойдёт.       Внимание. Борт №297-32S прибыл к пятой платформе. Уведомление списку пассажиров будет отправлено в течение двух минут.       Дил подтянул крепления на ботинках, бережно убрал в карман проектор с Ми-Леди — получилось, что его очередь пришла как раз к концу учебного цикла, — Уту внимательно наблюдал за приготовлениями, перекатываясь с пятки на носок и обратно. Он всегда делал так, когда его что-нибудь расстраивало.       — Утыч, прекращай, скоро увидимся же. Как на Земле будешь, сразу пиши. Погоняем червей, в кафешку сходим. Я угощаю, у тебя всё равно нет денег.       — Можно подумать, у тебя они есть, — сказал Уту и протянул приятелю руку. — Пришлю тебе снимки с Сириуса, не лопнешь от зависти?       — Не лопну, — рассмеялся Дил и, игнорируя протянутую руку, обнял Уту, похлопал его по спине. — Всё, побежал. До встречи!       Уту проводил его взглядом, дождался, пока Дил затеряется в людском потоке, и отвернулся к иллюминатору, рассматривая поверхность планеты, затянутую плотными белыми облаками. Скоро… Они расставались почти на три месяца — Дил возвращался домой, на Землю, а Уту отбывал в метрополию-два. Как ему сказали, для установки дополнений и настройки индивидуальных параметров. Уточнений не дали, но Уту догадался, что речь идёт о флагмане, в данный момент стоящем на ремонте в доках Сириуса, и по этой причине отнёсся к экспериментам благосклонно.       Синхронизация с «Иерихоном» была сродни наркотическому экстазу, но это был чужой, не его титан, потому удовлетворение получилось… неполным. Серафимович не зря запретил коррекционные процедуры — Уту пережил первую ломку, подумал головой и признал его правоту.       В учебной части остались только шестикурсники и офицерский состав. Кто-то улетел спецбортом прямо со станции — в их числе был и Шелл, остальных доставили в орбитальный порт Медии, ближайшей заселённой планеты. Каждому выдали сопроводительные документы и подтверждение на перелёт до места основной регистрации, предоставив службе космопорта самостоятельно подбирать рейсы. Следом за Дилом улетел Тит — его подхватил научный корабль, идущий к границе сектора Солар, — и Уту остался один, назначенный ему звездолёт должен был прибыть к ССВП только через полтора часа.       Все эти полтора часа Уту бесцельно шлялся по секциям порта — таращиться на облака стало скучно, учебный планшет он сдал, а денег, чтобы приобрести в синтезаторе какие-то сраные ириски, у него и правда не было: пособие ещё не перечислили, к тому же висел изрядный долг за разбитую панель.       Внимание. Борт №45-21-188Ss прибыл к третьей платформе. Уведомление…       Интерфейс отозвался тихой вибрацией — Уту, который от безысходности рассматривал план эвакуации на переборке между секциями, встрепенулся и поспешил на погрузку.       На Сириус он, как и Дил, вылетел обычным пассажирским лайнером и среди цивилов выглядел как дикая тварь из дикого леса. Уту, привыкший к чёрно-серым оттенкам, таращился на разноцветные одежды, на детей, на игрушки, гражданские планшеты, на булочки и леденцы. У него был длинный список инструкций, куча справок, направление в штаб флота-два, любимая брошь и кусок недоеденной пастилы в кармане. На этот раз Уту пастилу не крал — честно выпросил её у начмеда.       Лететь в качестве земляного червяка было непривычно и некомфортно. Без возможности контролировать ситуацию Уту начал нервничать, не помогла даже таблетка, но теперь он мог разделять мелкие сиюминутные желания и эффективность — Серафимович вбил это ему в голову без коррекций. Лезть в работающий без сбоев механизм запрещено, вмешиваться в отлаженный протокол — запрещено, мешать функционированию — запрещено, это может повлечь за собой необратимые последствия. Лайнером управляют опытные космолётчики, направляющая деталь здесь не нужна, для неё гражданский звездолёт — игрушка, с которой она будет обращаться соответственно. А это прямое нарушение безопасности полёта и угроза жизни пассажиров. Уту тогда спросил, для чего их учат рулить «гражданкой», и Серафимович сказал, что лучше такое, чем совсем ничего. В условиях катастрофы должна быть вариативность. Если Воля Солнца может заменить назначенного системой пилота, то она это сделает.       И ещё Уту вполне осознавал, что у него нет ни допусков, ни плана перезаписи, ни схемы маршрута, ни точки назначения, да и «Саломею» он не нюхал даже в симуляторе. Конечно, вряд ли бы у него возникли сложности с лайнером и допусками, но интеграция в автономную сеть — это потерянное время. Потерянное время — это неэффективность. Неэффективность достойна порицания. Уту же делал всё, чтобы стать эффективным, как ему назначено.       В систему Сириус лайнер вошёл через семь часов: от Медии он сделал ещё две перезаписи до планет, высаживая и принимая на борт новых пассажиров. Уту, следуя совету Серафимовича, проспал всю дорогу — конечно же, это не слишком помогло, но зато он отлично выспался и к моменту, когда «Саломея» завершила стыковку, был бодр и даже немного весел.       Космический порт метрополии-два поражал своими размерами — без указателей и связи с интерактивным помощником в его секциях можно было легко потеряться. Уту шёл с открытым ртом, вертел головой: вместо прозрачного куполообразного потолка, как в земном порту, здесь была смонтирована гигантская ИР-панель. На ней сменялись одно за другим небеса десятков планет — алые, бежевые, чёрные с россыпью звёзд, синие и свинцовые.       У лифтов его встречали офицер и валькирия в штатском — девушка была одета в цветастые шорты и лёгкую белую майку. Если бы не пси-блок, который сработал в её присутствии, Уту в жизни бы не догадался, что она псионик.       — Господин Кветзаль? — спросила валькирия.       — Я, — сказал Уту и уставился на её сильные загорелые ноги.       — Ваши документы и направление.       Уту протянул руку, продолжая рассматривать очаровательное круглое колено. Валькирия подмигнула ему, и Уту в замешательстве отвернулся, так как пялиться на людей было невежливо, даже если это красивые люди.       — Идёмте.       У штаба флота-два было два подразделения — наземное и орбитальное. Наземное Уту ещё не видел, а орбитальная станция вряд ли бы его удивила: стандартная шаблонная конструкция, он с закрытыми глазами нашёл бы в ней расположение медотсека.       Именно в медотсеке Уту оказались рады — сделали ему полный комплекс прививок, провели диспансеризацию и прицепили к рукаву, прямо под шеврон, плашку с актуальной информацией. N-II-RSs-F8. Без привычного d. Скандализированный Уту отказался надевать форму, и врачи предложили ему спускаться на планету голым. Вот так просто и изящно обрезали очередной его бунт на корню — в штабе флота с Волей Солнца обращаться умели.       Плашка, на которой, как на древних скрижалях, записали его тайну и отдали всем и каждому, Уту злила, однако одеваться пришлось. Нарушать протоколы он любил и с переменным успехом практиковал, но даже для него это было чересчур: ходить без одежды.       Дальнейшие инструкции Уту должен был получить от сопровождающего. Он был бы не против, чтобы его сопровождающим стала красивая валькирия, но у транспортника его ждала Тарика. Госпожа Тэй ничуть не изменилась — всё такая же строгая, одетая в безупречный чёрный мундир, причёсанная и холодная, как снежная королева. Не сказать, что Уту скучал по своей наставнице (он не скучал совсем), но был рад увидеть хотя бы одно знакомое лицо и устремился к ней.       — Госпожа Тэй!       — Приветствие по форме, курсант, — сказала Тарика, отступив. — Ещё раз.       Уту щёлкнул каблуками, прижал руку к груди. Госпожа Тэй кивнула и спросила:       — Что это за вид? Почему ты выглядишь как бродяга?       Уту осмотрел руки — они были чистые, ноги — к ботинкам не успела пристать ни одна пылинка, потрогал голову — там тоже всё было в относительном порядке, и недоумённо посмотрел на Тарику.       — Застегнись. Приведи голову в надлежащий вид. На месте Лисицына я бы заставила тебя постричься.       — И были бы виноваты в дестабилизации, — предупредил Уту, застёгивая воротничок. — Не надо ничего делать, мне нравится так.       Тарика сузила глаза, но недовольство госпожи Тэй было ещё одной из тех вещей, которые Уту не волновали в принципе. Главное, что это удерживало его зону комфорта в приемлемых границах и устраивало всех — в том числе и Серафимовича, хотя мнение господина адмирала лежало в мусорной коробке вместе со всем остальным.       Тарика велела ему грузиться в транспортник. Уту зачем-то постучал подошвой по рампе, определяя её прочность и безопасность, хотя, пока он разговаривал с госпожой Тэй, по ней в трюм вползли два семнадцатитонных погрузчика. Даже вместе со своей пастилой Уту находился в другой весовой категории.       — Великое Солнце, поднимайся, не задерживай вылет. У тебя много лишних денег?       Уту помотал головой. Денег у него не было.       В транспортнике пахло дезинфекцией, нагретым металлом и одеколоном. Уту забрался на крыло погрузчика и угнездился там, чтобы никто его не трогал. Трогать его никто и не собирался — операторы говорили о своих поверхностных делах: кто-то собирался в отпуск, кому-то наконец дали квоту от репродуктивного центра — эта новость вызвала у рабочих общую радость, они поздравляли счастливчика, хлопали его по плечу. Уту от обычной жизни был максимально далёк и не всегда понимал, о чём говорят люди, вроде бы такие же, как и он — ну квота, ну и что, это же не бессрочный талон на спирт.       Интерфейс начал сходить с ума, едва они вошли в зону действия общей имперской сети. Оповещения приходили без перерыва одно за другим. Получено сообщение. Сообщение. Получите почту. Ближайшее отделение находится по адресу…       Уту заволновался, спрыгнул с погрузчика, но Тарике было всё равно на его метания. Она прямо с посадочной площадки уволокла его в планетарный административный центр — двухэтажное здание с орлом и Солнцем на фасаде — туда добирались уже на штабном граве.              Там Уту просидел два часа, пока его подключали к базе данных метрополии-два. Мимо проходили служащие, им до неизвестного офицерика дела не было — раз находится здесь, значит имеет право. Те же, кто интересовался медалью, видел и нашивку. Уту такое внимание не нравилось совершенно. Он обиженно отворачивался и молчал, хотя люди были настроены благожелательно и дружелюбно; в итоге его посетила идея отпороть плашку, но конец великому делу положила госпожа Тэй. Она крепко ухватила Уту за ухо, как нашкодившего мальчишку, и вывела на улицу.       — Даже не вздумай, — пригрозила Тарика. — Это высшая честь. Ты направляющая деталь и должен этим гордиться.       — А можно тогда меня не трогать? — взмолился Уту.       — Нельзя.       Жить Уту определили в квартиру при штабе, по сути просто отдельную комнату в жилом блоке. Кухни или хотя бы синтезатора здесь не было — предполагалось, что офицеры будут питаться в общей столовой или, если позволяют средства, заказывать еду в городе. В комнате помимо кровати и ящика для вещей стоял проектор, подключённый к общественной сети вещания и портативный компьютер с минимальным доступом.       Уту заказал три пачки острых вафель, белковые шарики в сырной стружке, какие-то сушёные щупальца — то, что начмед съесть бы ему не разрешил, — и весь вечер валялся на кровати, смотрел новости и жрал свои деликатесы.       На станции ничего не происходило — курсантам информацию подавали стерильной, тщательно проверенной комитетом пропаганды. Внешний мир существовал без границ, рамок и настроенных фильтров — кладка червей на границе сектора Сириус была уничтожена первым флотом, бюро гражданского астростроительства завершило возведение новой секции сферы Дайсона, в колонии награждали операторов буровых установок за перевыполненный план, Айла Мэддисон, девочка-гений, получила премию за вклад в теорию искусственной синхронизации — губернатор сектора Солар жал ей руку, совсем как взрослой, и девочка застенчиво улыбалась.       Все таланты Уту заканчивались на собаках, но ему было за это почти не стыдно: он искренне порадовался за Айлу и её эффективность и переключил канал — там приятная женщина средних лет, заведующая столовой, рассказывала, как приготовить из имитации лианы цукаты. Её Уту смотрел до самого отбоя и преисполнился сакрального знания о способах запекания курицы — как синтетической, так и натуральной.       ИИ сообщил, что через тридцать минут освещение будет отключено — Уту вырубил проектор, умылся, почистил перед сном зубы и лёг.       Он уснул не сразу, долго ворочался, вздыхал — почему-то вспомнил Лера, хотя эта дыра в изувеченном защитном круге уже заросла нежным розовым мяском. Иногда она всё ещё кровила, если неосторожно к ней прикасаться, но уже поджила — Уту больше не было больно, так, немного ныло, особенно ночью. Если съесть таблетку, то можно хорошо спать до самой побудки и не мучиться ненужными мыслями. Уту так и сделал.       Под утро пришла Тарика, бесцеремонно отворила дверь, нависла над кроватью неясной тенью. Её не смущало, что Уту под одеялом был в одних трусах и майке.       — Поднимайся.       — Тогда отвернитесь.       Тарика фыркнула, но всё-таки сделала так, как он просил. Уту выскользнул из-под одеяла, быстро натянул брюки, нашёл на полу ремень.       — Почему не было оповещения по сети?       — Потому что я слишком хорошо тебя знаю, — Тарика подтолкнула носком ботинка коробку, та перевернулась, и на пол вывалились недоеденные щупальца. — Это ты Лисицыным можешь крутить, как хочешь. Я тебе позориться перед людьми не позволю.       — Так я же не с голой жопой перед людьми буду, — возразил Уту из ванной, макая щётку в зубной порошок.       — То, что у тебя на голове, равнозначно голой заднице, — безжалостно отрезала госпожа Тэй. Уту вздохнул и потащил щётку в рот. Зубной порошок здесь был невкусный, потому с этим процессом он закончил довольно быстро и взялся за расчёску — Тарика не выдержала, отобрала расчёску и сделала всё сама. Она не распутывала волосы аккуратно, как Лер, не перебирала отдельно каждую прядку; она будто нарочно делала больно — Уту шипел, ругался и требовал прекратить нечеловеческие эксперименты.       — Вот теперь хорошо, — кивнула Тарика. — Мне не будет за тебя стыдно. Пошли, опаздываем.       Уту шагнул за ней в предрассветные сумерки, сверил время — пять утра. Небо было блеклое, серое, привычной земной синевой его расцвечивали ячейки планетарного щита. На горизонте, за чёрными небоскрёбами агломерации, бледным золотом полыхал рассвет. На посадочной площадке стояли два штабных орбитальных челнока и «мелок» — его обшивка была до сих пор горячей после прохождения через слои атмосферы. Это Серафимович не марался транспортником — Уту захотел лично управлять «мелком», и Тарика разрешила ему небольшую вольность.       Он забрался в рубку, запросил идентификацию и подключение — его личный номер уже был привязан по умолчанию ко всем кораблям флотилии.       Вот только «Мелок» надоел Уту почти сразу — пилотировать челнок оказалось скучно и слишком легко. Он запустил автоматический режим полёта и растёкся по креслу, будто слизь. Тарика не возражала. Сказать больше — ей было смешно наблюдать за тем, как Уту дуется на ни в чём не повинную машину.       — Ну а чего ты ждал? — спросила госпожа Тэй.       — Нормальной загрузки.       — От «мелка»?       Уту искривил рот. Это заменило тысячи слов. Транспортник вышел на орбиту, получил разрешение от диспетчерской службы и взял курс на доки судостроительного комплекса, где был пришвартован титан, ещё один довод Солнца, сорок тысяч метров сплавов и проводов.       Корабль увеличивался на глазах, вот уже на экране можно было различить выбитую на пластине надпись: N-II RSs m-VII p-Gaia «DIES IRAE» — каждая буква двести метров. «День Гнева» с оголённой носовой частью, где в каркасе виднелись железные внутренности, всё равно выглядел устрашающе. Уту замер в предвкушении, эсэр из чёрного матового металла заныл — но не мучительно, сладко. Это был его титан, дополнение для направляющей детали, её имплантат и экзопротез.       Лицо Тарики стало задумчивым, между бровей пролегла глубокая складка. Уту долго рассматривал эту складку, и Тарика словно не замечала его пристального взгляда.       — Вы жалеете, что так получилось, госпожа Тэй?       Тарика не могла солгать и не солгала, но ответила не сразу:       — Нет, не жалею, мне просто грустно. Спирт, коррекция, наркотики — всё это ничто по сравнению с синхронизацией.       — Вы употребляете наркотики? — удивился Уту.       — Мне выписывали их в поликлинике, — строго сказала госпожа Тэй. — Как восстановительную терапию. Не думай обо мне того, чего не было.       — Я не думал, я всего лишь спросил.       — Именно. Ты не думаешь, ты задаёшь бесполезные вопросы. Серафимович просил обратить на это пристальное внимание.       Уту дёрнул плечом.       — Это для него бесполезные, а для меня очень даже важные. Я не хочу быть зависимым, мне этого дерьма на нижних хватило.              — Разве ты не понимаешь, что уже зависим?       — Неправда.       — Ты говорил господину Ленну, что хотел бы вернуться на нижние, — сказала Тарика, достала упаковку и вложила в рот Уту таблетку. — Возвращайся. Прямо сейчас. Я оплачу тебе билет и прослежу, чтобы никто тебя не остановил. В твоих трущобах нет обязанностей, требований и ответственности. Никаких таблеток, коррекций, врачей. Нет ни подчинения, ни власти, полная свобода выбора. Ты же этого хотел?       — А как же синхрон? — Уту невольно схватился за шею, с облегчением нащупав под кожей очертания СТ3 и подключённый к нему кабель.       — Разъёмы придётся извлечь. Но это быстрая процедура — синхрон тебе больше не понадобится. Разворачивай корабль.       — Нет, — сказал Уту. — Я не хочу на нижние.       Тарика торжествующе прижала ладони к груди.       — Вы это хотели услышать? Да?       — Да.       — Вы услышали.              И он направил «мелок» в открывшуюся шахту.       Процедура допуска на «День Гнева» была стандартной для проекта «Гея» — Уту спокойно, даже с некоторой скукой ждал, пока «мелок» протащат положенные четыре километра к тамбуру, сам набрал код и вызвал платформу, демонстрируя Тарике, что может справиться и без её помощи. Если госпожу Тэй и задела показная, выпяченная самостоятельность, то вида она не подала, спокойно проследовала за Уту, как мать за неугомонным ребёнком       На «Иерихоне» Серафимович оставил его в коридоре, словно какого-то гражданского чудилу, и это было унизительно для направляющей детали. «День Гнева» безраздельно принадлежал Уту — здесь никто не посмел бы что-либо ему запрещать; Тарика предложила осмотреть внутренние помещения, пока корабль готовят к интеграции — Уту не захотел ждать и сразу устремился к рубке. Дорогу он уже знал.       Командный центр титана был результатом индивидуального проектирования каждой «Геи». Секция ДБК, семь дополнительных экранов, два основных, приборная панель — Уту обошёл периметр, всё потрогал и ощупал. За ним наблюдали, улыбались, давали подсказки, и Уту бестолково улыбался в ответ.       Людей было много — врачи, инженеры, военные. Они все суетились вокруг Уту, измеряли показатели, завершали настройки систем титана, сверяясь с персональными схемами СТЗ, и Уту милостиво позволял им трепать себя, как соломенную куклу. А своему личному начмеду он даже разрешил изучить разъёмы сверх положенных манипуляций.       Начальника медицинской службы второго флагмана звали Кёль. Он был старше и опытнее Уту, но незначительно старше и незначительно опытнее. Пока «День Гнева» стоял в доках комплекса и в его железных кишках сновали ремонтные суда, начмед оправдывал свою ценность на линкоре. Госпожу Тэй Кёль уже не застал: по результатам определения он был назначен на деактивированный флагман второго флота сразу после окончания военно-медицинской академии. Талантливый врач, сказала Тарика, представляя их друг другу, не сломай его, чудовище. Уту очень расстроили её слова — он не хотел делать своему начмеду плохо. Он никому не хотел делать плохо — так получалось само собой.       С личным составом Уту знакомился в ускоренном режиме, офицеров собрали со всех кораблей, с поверхности, кого-то выдернули из других систем. Почти все, как и начмед, получили назначение после Бельмины. Экипаж «Дня Гнева» был достоин своего бестолкового адмирала — протоколы взаимодействия были соблюдены идеально, все офицеры нравились Уту, и Уту нравился им. Нет, они не позволяли себе каких-либо вольностей в отношении своей направляющей детали и воспринимали его как положено — как Волю Солнца. Они не пытались прикоснуться к нему, обращались уважительно, всегда были готовы помочь и объяснить, и Уту цеплялся к ним с вопросами, когда его ненадолго оставляли в покое.       — Госпожа Тэй, когда мы полетим домой? Я устал.       — Жди, — ответила Тарика. — Корабль должен стать твоей частью.       — Как рука, — мечтательно сказал Уту, забыв об усталости. Ему очень хотелось испробовать свой титан, снова ощутить, как циклопическая машина подчиняется каждой его мысли, но в ремонтных доках не было пространства для манёвров — «День Гнева» был надёжно зафиксирован мостками и магнитными креплениями.       Также Уту познакомился со своим ИИ. Искусственный интеллект флагмана второго флота звали Рафаил. Имя показалось Уту несколько странным и почему-то знакомым, будто он его уже встречал.       — Он сам выбрал это имя, — объяснила Тарика.       Оно показалось мне уместным, — вежливо добавила нейросеть. — Я должен соответствовать назначению. Уту… я могу называть вас Уту, господин адмирал?       — А-а…? — Уту затравленно вздрогнул, огляделся — ошибки не было. Рафаил обращался именно к нему. — Да, безусловно. Так гораздо лучше.       Господин адмирал звучало непривычно, неестественно, но ИИ и госпожа Тэй считали это абсолютно нормальным, ибо так и положено обращаться к Воле Солнца. Даже такой, как Уту.       Вам нравится ваш корабль? — Уту кивнул, потрогал приборную панель. Эта панель принадлежала ему так же, как и Рафаил, и весь титан с его экипажем. — Вы тоже мне нравитесь, Уту. Сто процентов — это абсолютная эффективность.       — И брак, — сказала Тарика.       Уту показалось, что Тарика ревниво сверкнула глазами, но это был всего лишь блик от дополнительного экрана на её лице.       Безграничные возможности — это не брак, — возразил ИИ. — Я рад, что буду вспомогательным инструментом для совершенной детали.       — Довольно софистики, Рафаил. Ты подвергаешь сомнению все основы Империи. Я подам рапорт о перезагрузке.       Хорошо, госпожа Тэй.       — Со мной вы делали так же, — меланхолично заметил Уту. — В академии.       — И сделаю ещё тысячу и сто раз, если потребуется, — отрезала Тарика. — Ты — имущество Солнца, и оно будет распоряжаться тобой, как ему потребуется. Советую об этом не забывать.       — Я не забывал, — ответил Уту.

***

      При входе в зону действия планетарной сети интерфейс снова взорвался сотнями оповещений. Уту не выдержал и попросил Тарику выпустить его на поверхность. Удивительно, но госпожа Тэй без возражений заверила пропуск, и Уту прямо из «мелка» отправился в город.       День выдался тяжёлый, жаркий, душный. Но в метрополии-два всегда было жарко даже с системами климат-контроля — Сириус А, центральная звезда системы, был горячее Солнца. Открытые пространства Уту по-прежнему нервировали, но он уже не шарахался от людей, порывов ветра, солнечных бликов и даже выглядел относительно нормальным.       Первым делом он наведался в почтовое отделение и получил свои письма — они были доступны в любом крупном узле имперской сети.       Все письма, кроме трёх, были от Лера.       Сердце отчаянно заколотилось, заглохло и застучало вновь. Уту глупо смотрел на список полученных сообщений и понимал, что его вселенная взорвалась снова. Идентификационный номер. Доставлено. Отложено до востребования. Доставлено. Отложено.       Великое Солнце. Ле-е-е-ер.       Оказывается, Лер писал Уту всё это время, и не его вина, что письма не прошли дополнительную цензуру — на гражданке их можно было получить свободно, всего лишь предъявив чип. Получается, Лер ему писал, а Уту лелеял и заботливо удобрял свои обиды, не разобравшись в истинных причинах.       Хорошо, что Лер не видел этого… этого слабоволия и предательства. Он Уту не солгал, это Уту его обманул — сказал, что будет пользоваться словами, и едва всё пошло не так, сразу забыл про свои обещания.       Уту закрыл лицо руками и долго стоял перед интерактивной панелью, покачиваясь, пока ИИ не напомнил ему о превышении времени посещения.       Загорелось табло. Ответ — «да», «нет», «продлить время», «загрузить на носитель». Уту выбрал загрузку, подтвердил доставку файлов во временное хранилище и на деревянных, негнущихся ногах покинул почту. В голове было пусто — там болталось одно слово. Дурак.       Он устроился на лавке в парке, сначала прочитал письма Сэми и Гвин. Дядя передавал ему привет с объекта, прислал несколько проекций, чтобы Уту впечатлился масштабами строительства. Уту впечатлился и скопировал снимки в интерфейс, чтобы потом показать их Дилу. От Фриде писем не было — валькирия болталась на научной станции, где-то рядом с направлением четвёртой бригады даль-разведки, и сообщения от неё приходили раз в два месяца сразу пачкой.       Уту любил читать письма Фриде: они оба были молоды и пока ещё глупы, имели общие увлечения и примерно одинаковое восприятие окружающего мира. Приёмные родители постигли все тайны мира и уже ничему не удивлялись, Фриде каждым новым знанием делилась, будто сокровищем, и с таким же плещущим через край восторгом внимала рассказам Уту о полётах, дружеских потасовках со штурмовиками. Но она никогда не спрашивала о Шелле и не писала про Карру — щадила его чувства-протезы. А Уту не говорил, что с некоторых пор это для него значения не имеет.       Потом был господин Ленн — Уту перечитал его письмо два раза, хотя доктор всегда отличался длинными пространными рассуждениями. Но не только потому, что он захватывающе писал про любую мелочь — Уту оттягивал неизбежное, готовился, как к прыжку в неизвестный океан.       Писем не осталось. Пала стена, которая отделяла Уту от реальности, и ему пришлось открыть первый код. Что мог написать Лер? Что узнал эту тайну и вынужден прекратить всяческое общение?       Обычный — нормальный — человек не рискнул бы иметь взаимодействие с Волей Солнца, так сказал ещё доктор Чейс. Смотреть, восхищаться, пользоваться — да. Но не больше, для стандартной детали это слишком опасный путь.       «Я узнал».       По биозоне прокатился горячий ветер, швырнул в лицо мелкую жёлтую пыль. Уту сглотнул слюну, которая почему-то стала горькой, зажмурился.       «Я не заметил очевидного, и отец долго смеялся над моей глупостью».       «Но ничего не изменилось».       «Мне придётся задержаться до нового цикла, возникли непредвиденные обстоятельства. Жду твоего письма».       «С зондом мы, кстати, не столкнулись, не надейся».       «Я тебя чем-то обидел?»       «Уту, не молчи. Тебе что-то сказал Самуил?»       — Какой ещё Самуил? — спросил Уту вслух и неожиданно сообразил, что у Серафимовича — подумать только! — есть имя. Но господин адмирал в своих наставлениях не касался личной жизни Уту и точно ничего не говорил.       «Всё, я понял. Прости».       «Можешь передать мне письмо спецбортом, у тебя есть возможность».       И таких писем Уту получил около сотни. Файлы были отправлены рано утром или поздно вечером по времени метрополии-один — Лер писал ему на бегу, Уту будто наяву увидел, как он ест брикет и свободной рукой набирает сообщение. Непредвиденные обстоятельства — ему продлили наказание за проступок, о котором Лер так и не рассказал? Или произошло нечто серьёзное — такое, что ему пришлось остаться на планете?       Письма не дали ответа на эти вопросы — в последнем сообщении Лер выразил надежду на скорую встречу и прибавил кое-что ещё, о чём говорить открыто было не принято. Он не писал ничего пошлого и отвратительного, это была максимально корректная фраза, но Уту ощутил, как загорелись уши и кровь прилила к щекам. Именно так ему не писал никто.       — Молодой человек, вы что, смотрите порнографию? — спросил какой-то бдительный старичок. Он подсел на лавку совсем недавно, но уже успел зорким орлиным взором разглядеть реакцию Уту и был готов сражаться за его нравственность.       — Нет, читаю личную корреспонденцию, — выдавил Уту и заблокировал комм, чтобы интимное послание не увидели чужие глаза. Старичок понятливо закивал.       — Да-а, все такими были. Удачного вам дня.       — И вам того же, — сказал Уту и немедленно сбежал. Ему казалось, что сообщение Лера написано прямо на лице и каждый прохожий может его увидеть и прочесть.       «Представлял, как вхожу с тобой в синхрон на сто процентов. Не могу перестать об этом думать».       Уту огляделся и сунул голову в питьевой фонтан. Если бы штраф за нарушение общественного порядка прилетел на минуту позднее, то вода наверняка бы превратилась в пар. Ему было невероятно стыдно и вместе с тем безумно хорошо. Лер не отказался, Леру было плевать на чёртово эф-восемь, инвалидность и безобразные глаза.       После такого оставить его без ответа Уту не мог. Он понятия не имел, как передать письмо спецбортом — заставил себя вернуться на почту и отправил Леру сообщение, которое набирал целых два часа.       «Я сейчас в метрополии-два. Дали потрогать титан. Лер. Лерлерлер. Я так рад, что ты писал. Мне было плохо».       Уту не глядя ткнул клавишу отправки и выскочил на улицу. Если бы хоть кто-нибудь знал, как трудно ему было сделать это признание, то восхитился бы такой невероятной силой духа. В «колыбельной» Уту не ощущал такого ужаса, какой охватил его в мирном прохладном почтовом отделении. А может, Лер написал из вежливости? А вдруг ему это всё не нужно?       Было бы не нужно — он бы не написал.       Уту воспользовался фонтаном по назначению: напился воды и сполоснул лицо. Сегодня он был совершенно свободен и предоставлен самому себе, и это пришлось очень кстати — давно он не испытывал ощущения такой лёгкости, беззаботности; методичка подсказывала, что этот запущенный химический процесс соответствует определению «счастье». Определённо да, Уту был счастлив своим пластиковым счастьем, для которого понадобилось не так уж и много — всего-то куча писем.       Уту не путался в агломерациях, он не заблудился бы ни на одной имперской планете — все городские постройки возводили по ГОСТам и стандартной планировке. На Сириусе родилась Фриде: Уту вспомнил её рассказы и пошёл пробовать имитацию фиолетовой лианы — она оказалась склизкая и чересчур приторная, в биозоне обнаружил мост и птичек на перилах. Птички здесь были другие, но точно так же пищали, дрались, клевали хлеб, который Уту стянул из столовой — к синтезаторам его не пустили.       Уту покормил робоптиц, попялился с моста на зелёно-фиолетовое море внизу — по верхушкам деревьев пробегала рябь, ветер выворачивал листья. С изнанки они были белые, и казалось, что это пенные барашки скачут на волнах — Уту ещё не видел такой густой растительности.       За годы в загерметизированных отсеках Уту научился находить развлечения самостоятельно — чтение глупых книг, игра в шахматы с Ариадной и напёрстки со штурмовиками, бестолковый трёп с Дилом, драка с Шелли как апофеоз всех культурных мероприятий. Метрополия-два, в отличие от военной станции, могла предложить веселье куда разнообразнее, чем лицо Шелли. В Империи Сириус славился голотеатрами, ИР-станциями, где можно было посетить любой временной отрезок, вторым по величине и объёму производства судостроительным комплексом и биозонами.       В театр и ИР-станцию Уту не пошёл по причине тяжёлого финансового положения, так что вопрос досуга был решён: он пристроился к какой-то экскурсионной группе из РАЦ, вместе с туристами поглазел на скульптурный парк и с ними же на «чашке» — атмосферном челноке с прозрачным куполом, полетел к садам Шаммураммат.       Официально они назывались «жилая и парковая зона № 258-Ss», но сравнение с древними висячими садами приклеилось к зоне прочно. Все путеводители и буклеты советовали в первую очередь посетить 258-Ss, и Уту с ними согласился.       Сады начинались от самой рельс-станции, с высоты полёта «чашки» были хорошо видны тонкие лианы, оплетающие резные колонны портика, возведённого при входе на платформу. Колонны были выполнены в духе древнего коринфского ордера — на Сириусе отдавали предпочтение растительным орнаментам и воздушным формам капителей, при этом сохраняя тяжёлую имперскую монументальность. Уту даже сделал несколько снимков — Дил точно лопнет от зависти, ему с курсантским пособием Сириус пока не светит.       «Чашка» пошла на снижение. Туристы оживились, Уту тоже. Зона располагалась на побережье океана — вода была не синей, как на Земле, а зеленоватой, со стальным отливом. Путь к набережной лежал через окраину агломерации: Уту с удовольствием прошёлся по проспекту, по дороге выпил в автомате газированной воды. Гигантские небоскрёбы не мешали ему наслаждаться прекрасным днём — в градостроительстве использовали сложную систему линз и зеркал, чтобы доставить на улицы солнечный свет.       На набережной гуляли люди, играла музыка. Уту перегнулся через перила: на поверхности зеленоватой воды покачивались цветы — белые, серебристые, с едва заметной синевой. Это было очень красивое зрелище.       В садах Уту застрял на весь день: сначала пялился на морские цветы, потом просочился на выставку поделок местного детского загончика и получил в подарок полимерную собаку — у детей, в отличие от него, собака была похожа на собаку, а не на ушастую змею с ногами; вторую собаку он урвал как сувенир для Лера. Потом опять глазел на цветы, только уже с катера, и даже их щупал — лепестки были мясистые, упругие, как резина. Ещё Уту перечитывал письма Лера, грелся на сирианском солнце, сидя на краю набережной, слушал разговоры прохожих, снова читал письма, пробуя на вкус каждую букву. Последнее сообщение он больше не открывал — было очень неловко догадываться, какой именно смысл Лер в него вложил.       По планетарной сети передали, что в десять часов по местному времени в зоне № 258 состоится культурное мероприятие. Уту принял решение остаться — он давно не участвовал в гражданских культурных мероприятиях, последний раз они с Гвин ходили на концерт, и это было, кажется, четыре года назад.       На закате он перекусил брикетом из витаминизированной смеси и ореха. Брикет стоил дёшево — всего кред. К нему полагалась лотерейка. Уту ввёл код и ожидаемо выиграл один бесплатный проезд на монорельсе.       Там же, в садах, Уту познакомился с каким-то мальчишкой. Тот долго ходил кругами, выгадывая момент для атаки, и налетел на него стрижом — именно тогда, когда Уту не ждал активных перемещений, любуясь посеребрёнными заходящей звездой облаками.       — О, дяденька, ты же касмафлетчик, да?       — Какой я тебе дяденька, мелкий, совсем озверел? — шикнул на него Уту.       Мальчик оглядел его со всех сторон — глазёнки блеснули при виде медали, — и авторитетно возразил:       — Ну не тётенька же.       Уту развёл руками — логично.       — А ты чего здесь один вечером делаешь?       — Я не один, вон папа, — мальчик указал пальцем за спину Уту; там на лавке сидел мужчина с планшетом. — Он долго ходить пока не может, так что я гуляю сам. Дядь, а, дядь, а медаль у тебя за что? А ты чем управляешь? А ты на границе был? А червяка видел? А правда, что у карем есть пятая рука?       — Где у них пятая рука? — обалдел Уту не столько от количества вопросов, сколько от их содержания. Мальчишка похлопал себя по копчику.       — А вот здесь. Мне Луцик сказал, что она растёт, — он поманил Уту пальцем и прошептал: — из попы!       — Ежи, не приставай к людям! — окликнул его отец. Мальчишка отмахнулся — какой там не приставай, когда здесь целый космический офицер!       — Мне папа обещал, что мы полетим на Землю, когда он поправится, у нас уже есть путёвки. А там правда небо голубое без щита? И море синее?       Уту отвернулся — пластиковые протезы сообщили, что он сейчас испытывает необоснованную зависть. Своего отца он не знал — Каин Кветзаль погиб вместе с кораблём, когда они с Каррой совсем малышами счастливо пускали сопли и жили на поверхности. Когда ещё не случилось тёмных глубинных ярусов, железного прута, которым мать била его — не за что-то, просто так было нужно, — приступов. Если бы отец остался жив, наверное, не случилось бы и первого сектора, где пропала мать, красной помады на губах Карры и сам Уту остался бы нормальным человеком, истинной направляющей деталью.       Он иногда думал, как оно могло быть, использовал без разрешения вычислительный модуль и понимал, что никогда этого не узнает. Тот первый Уту давно умер, его вытащили через ноздри крюками коррекции, а настоящий, правильный Уту уже не станет настоящим человеком. Только имитацией. Он сломан, и сделать с этим ничего нельзя.       Так сложились обстоятельства — и источника энергии, чтобы вернуть всю вселенную в прошлое, не существует. Сожаление о несвершившемся вредит эффективности — постулат восьмой.       — Будешь мороженое, мелкий? — оборвал Уту поток детского красноречия. Мальчик замолчал, заулыбался.       — Буду! А какое?       — Ну это ты сам выбери, я в нём не разбираюсь.       Уту провёл ревизию своего личного счёта. Шиковать ему было не на что, он всё пособие спустил на оплату штрафов и еду, но на мороженое хватало. Мальчик тоже отличался скромностью желаний — в настройках натыкал простой клубничный рожок. Да и было бы из чего выбирать — пять стандартных позиций с разными вкусами.       Культурным мероприятием оказались танцы. В них, как и в мороженом, Уту не разбирался и отступил к перилам. С ним увязался Ежи. Мальчишка тарахтел без умолку, и слава Солнцу, что его любопытство не добралось до нашивки — Уту нравился синхрон, но говорить о нём он не любил.       От воды тянуло прохладой, от прогретых гранитных плит исходил жар — камень отдавал накопленное за день тепло. К вечеру раскрылись туго сомкнутые бутоны лиловых кувшинок, и по набережной поплыл нежный, свежий аромат.       — Дядь, а что у тебя с глазами? — не выдержал мальчишка. Вопрос был бестактный, но Уту слышал про себя разное и потому не усмотрел в нём оскорбления. Да и вряд ли мальчик нарочно хотел его обидеть, в таком возрасте любопытство — это просто любопытство без какого-либо умысла.       — Провал, мелкий.       — А это так делают?       — Далеко, — ответил Уту.       — На границе?       — На границе, да.       — А на какой? Ответить Уту не успел — сработало оповещение коммуникатора.       — Ты где? — спросил комм голосом Тарики.       — В садах, на побережье. Здесь красиво. Фонарики всякие… люди танцуют. Смотрите, — Уту вытянул руку и включил на комме прямую передачу.       На другом берегу, в чёрной воде залива, отражались небоскрёбы с тысячами ярких окон — там соприкасались в одной точке сразу две агломерации. Ночью стандартные жилые кварталы, энергоузлы преобразились, планета словно стянула с себя серый невзрачный плащ и засияла. Из космоса её тёмная сторона казалась усыпанной золотыми прожилками, но с поверхности многочисленные огни выглядели ещё красивее, праздничней, словно наступил земной Новый год.       Между домами гирляндами протянулись пешеходные мосты, подвесные мини-парки — лианы, не фиолетовые, скорее иссиня-чёрные разрастались на несколько уровней. Они не нуждались в кислороде и могли расти на больших высотах, где воздух становился разрежённым — для питания им была нужна радиация.       — У тебя три минуты, чтобы добраться до ближайшего лифта.       — В чём дело, госпожа Тэй? — с лёгким недовольством спросил Уту. — Вы сказали, что до десяти утра я свободен.       Тарика не ответила, отключилась. Уту пожал плечами и залез на перила.       Высоко в небе вдруг ярко полыхнуло голубым, и через несколько секунд от планетарного щита донёсся гул, словно ударили в огромный гонг. Земля под ногами задрожала, Уту вцепился в перила, чтобы не упасть.       — Салют! — закричал мальчик и захлопал в ладоши.       Голубые вспышки появлялись над небоскрёбами, на горизонте, прямо над головой — будто бы пошёл метеоритный дождь. Остановилась музыка, замолчали люди, Ежи запрокинул голову и приоткрыл рот. Стало тихо-тихо, с шелестом бились волны о парапет набережной.       И в тишине прозвучал вой системы гражданского оповещения. Взрывы раздавались всё чаще, слились в громкий монотонный гул.       Внимание. Споровая бомбардировка. Просьба вернуться на места регистрации и ждать распоряжений. Внимание. Споровая бомбардировка.       Уту спрыгнул с перил. Споровая бомбардировка могла означать только одно — в систему, обойдя все сканеры и системы контроля, пришли черви.

***

      Показалось, что люди смотрели на него с немым укором. Ты должен спасти нас. Наши жизни в твоих руках. Мы вознесли тебя, дали тебе власть, только ты можешь поднять щит, чтобы отвратить зло. Почему? Почему ты ничего не делаешь?       А он мог сделать?       На самом деле люди ничего не говорили и не ждали — они, как и Уту, озабоченно смотрели в небо, хмурились. Ежи шёпотом спросил у отца, который спешно подковылял к нему:       — А правда, что черви нас съедят?       Что ответил мальчику отец, Уту не услышал — ему хватило одного детского вопроса. У него есть этот щит, его часть и его неотделимый теперь протез, сорок тысяч возмездия Солнца. Он бросился вперёд, расталкивая толпу, рыкнул на полицейского, который попытался восстановить порядок — шарахнул властью, и его больше не останавливали.       — Парень, ты куда спешишь? — терпеливо спросил гражданин, которому Уту наступил на ногу тяжёлым армейским ботинком.       — Извините, — буркнул Уту. — Разрешите пройти?       — Сказали же, жди распоряжений.       — Не имею возможности ждать, пропустите.             Люди останавливались, провожали его осуждающими взглядами, пока один отставной офицер не заметил плашку на рукаве. «Пропустите!» — крикнул этот офицер, и Уту полетел из рук в руки. Он был вещью для всех, собственностью, личным имуществом каждого и впервые эта мысль не вызвала у него отвращения и жалости к себе.       Уту задохнулся, сердце на миг остановилось. Он уже ощущал этот страх — когда всё зависело от него, а люди верили ему, они знали, что Солнце их защитит.       Сомнение — уязвимость. Страх — слабость, которой быть не должно.       — Почему ты до сих пор не на орбите? — снова Тарика. — Немедленно к лифту!       Уту выключил комм и вместо челнока, который доставлял на орбиту туристов и техперсонал, сел в вагон монорельса. У него не было личного транспорта и денег на такси — пригодился выигрыш в лотерейке. Поезд шёл через центр, от остановки до администрации было две минуты хода.       Уту занял место возле окна, сложил руки на спинку расположенного перед ним сиденья. Люди не выглядели встревоженными: переговаривались, делились планами на новый день — на задней площадке смеялись дети. Они не имели сомнений в величии Солнца, знали, что их обязательно спасут, и дисциплинированно выполняли распоряжения.       Вагон тронулся. За стеклом, в чёрной, густой ночи Сириуса стремительно проносились огни прожекторов, знаки наземного и атмосферного движения. В небе полыхало голубым — споры, прошедшие сквозь огневой заслон орбитальных батарей, разбивались о планетарный щит, и стёкла дрожали от каждого удара.       Вагон резко остановился, свет в нём погас. За бронестеклом всё стремительно погружалось в темноту — прожекторы, знаки, освещение жилых комплексов отключались сегмент за сегментом. В темноте продолжала выть сирена.       Внимание. Перераспределение энергии.       Уту перебрался к двери, чтобы иметь возможность добраться до административного центра хотя бы пешком, но состав тронулся — света по-прежнему не было ни в вагоне, ни в городе.       На остановке Уту спрыгнул на платформу через ступени — двери закрылись и состав неслышно умчался дальше. На выходе полицейский патруль попросил его предъявить информчип; Уту протянул руку к сканеру, дождался подтверждающего сигнала и молча отодвинул полицейского, освобождая себе путь. Он и так потерял слишком много времени.       Потеря времени - неэффективность.       Административный центр функционировал в аварийном режиме — освещено было только двухэтажное здание с орлом и Солнцем. Уту перешагнул защитный контур, взбежал по ступеням. Он отключил комм, потому оповещения поступали на интерфейс. Тарика была в ярости — Уту не подчинился прямому приказу направляющей детали. Это не нарушение инструкций, это военное преступление, и здесь уже не отделаться штрафами и занесениями.       Двери были заблокированы. Уту прижал запястье и сделал шаг вперёд, уверенный, что его тотчас же пропустят. Бронированные створки не шелохнулись.       В допуске отказано.       Он моргнул, осмотрел запястье, терминал.       — У меня обозначение эф-восемь. Немедленно открой.       В допуске отказано.       Уту ударил кулаком в стену, унимая ярость, и повторил запрос. Пропускной терминал моргнул красным и повторил:       В допуске отказано...Идентификация завершена. Допуск получен. Приказ явиться к губернатору.       Двери плавно разъехались. На первом этаже было темно, пол под ногами тихо вибрировал — работали без дополнительного охлаждения серверы планетарной сети. Уту нащупал стену — под пальцы попадались выступы отключенных проекторов.       Второй этаж. Вас ожидают.       У дверей стоял синтетик. Тревога и непонимание были изображены на его пластиковом лице. Губернатор находился один — он перемещался от одного экрана к другому, сцепив руки за спиной, и по защищённому каналу держал связь со штабом флота на орбите.       Губернатора до этого Уту видел вскользь, мельком — у действующей направляющей детали не было времени возиться с будущей. При первой встрече они перебросились парой вежливых слов, и губернатор быстро ушёл, но теперь им предстояло провести в обществе друг друга долгие минуты.       «Основной выводок подойдёт к планете через шесть часов».       — Сколько их?       «Одиннадцать».       — Др-р-р-рянь. Как они прошли через сканер?       — Предположительно односторонний прокол.       Губернатор остановился, подгружая сведения. Он, как и Серафимович, выполнял миллиарды операций в секунду — вся система сейчас находилась под его полным контролем и управлением, все данные с кораблей и спутников, станций поступали на терминал и оттуда сразу в интерфейс.       — Приоритет: обязательно к рассмотрению. Адресовано комитету развития. Экспериментальные образцы пси-сканеров запустить в серийное производство. Причина: устранение ошибок защитного контура, — губернатор надиктовал сообщение, отправил его и снова подключился к линии связи со штабом: — Почему вы не отстреливаете споры?       «Слишком плотный поток, батареи заняты личинками. Принимайте на щит».       Губернатор посмотрел на экраны. Уту тоже всмотрелся в столбцы данных — дело действительно дрянь.       — Принимаем. Перевод реактора второго сектора на экран северного полушария. Медучреждениям переключиться на автономные источники. Протокол эвакуации в действии. Открыть секции верфи.       «В доках «День Гнева».       — Так отгоните его, освободите место транспорту.       Не прозвучало даже предположения, чтобы бросить людей, оставить их на растерзание космическим монстрам. Губернатор искал выход, чтобы спасти всех. Всех до единого.             — Госпожа Тэй, мы можем использовать титан для эвакуации?       «Две тысячи человек максимум — это военный корабль».       Голос Тарики Уту узнал бы в любой ситуации — конечно же, она направляющая деталь и обязана выполнять свои функции.       — Значит, мы будем использовать его по назначению.       «Невозможно. У нас нет единицы с достаточной синхронизацией, господин губернатор».       Губернатор рывком повернулся.       — А, господин Кветзаль, вы уже здесь? Хорошо. Подойдите. Ближе, не бойтесь, я вас не съем.       — Я не боюсь, — сказал Уту, сделал шаг к терминалам.       — Даю вам полный доступ, нужна оценка ситуации.       Уту подключил протянутый кабель к разъёму, параллельно с вычислительным модулем запустил каналы связи с планетарным сервером. Половину информации он отсёк, добавил в список ограничений. Как и говорил Серафимович, ему не хватало опыта, спасали сто процентов, которые нуждались в соответствующей нагрузке — без них Уту бы звонко лопнул при одном виде штекера.       Итак, черви. Они шли стройным косяком от Октавы по направлению к метрополии-два. В систему вошли через лимбо или односторонний прокол. Одиннадцать особей. Первой шла матка, необычайно крупная самка — длиной около десяти тысяч километров. Она вела чужой выводок, возможно, тот, чью скорлупу нашли на новой границе сектора Сириус. Ещё две личинки — те самые, которые забросали планету спорами, — подобрались с другой стороны. Личинки были не опасны — ими занялась орбитальная артиллерия, а от спорового дождя поверхность надёжно защищал экран. Угрозу представлял выводок.       Если все реакторы метрополии перенаправить на щит, он выдержит двадцать-тридцать ударов от каждого червя — получается фора в семь часов, если выводок всё же прорвётся к планете. А он прорвётся — на подступах останавливать его нечем. Первому флоту нужно четырнадцать часов перезаписи без учёта доставки экстренного сообщения. Семи часов червям хватит, чтобы нанести метрополии непоправимый ущерб и уйти обратно в лимбо. Рассчитывать на чудо бессмысленно: черви не свернут, Сириус — слишком лакомый кусок, состав его мантии и планетарной коры практически идентичен земной.       Итак, флагман. Восстановление «Дня Гнева» завершено на семьдесят процентов, по протоколам корабли с целостностью меньше девяноста пяти к полётам не допускаются. Но седьмая модификация, в отличие от четвёртой и девятой, функциональна даже с такими дырами.       Итак.       — Встретим их за орбитой Октавы, — сказал Уту и провёл пальцем по ИР-панели, выводя жирную линию фронта на звёздной карте. — Я скинул вам варианты…       — …Шесть процентов?       — Это дохрена. Повезло, что у нас «День Гнева», а не «Знамение» — докидываем ещё четыре. Итого десять процентов успешного исхода.       — Значит, господин Кветзаль, вы считаете ваше решение единственно верным?       — Считаю, да. Флот-один к нам не успевает во всех линиях вероятности. А чтобы расконсервировать «День Гнева», понадобится три часа, и ещё два, чтобы выйти к Октаве.       — Сможете ли вы принять командование? Это не учебная модель, господин Кветзаль.       — Обязан, — коротко сказал Уту.       «Не смейте, — гневно произнесла Тарика. Она была сердита не на Уту, а неожиданно на губернатора. — Вы его сломаете, это ещё не полноценная деталь».       — Господин Кветзаль готов принять командование флотом, — возразил губернатор. — И я не имею права подвергать сомнению его решения.       — Я подам рапорт Цезарю! — прошипела Тарика.       Уту молча отключил этот канал связи — голограмма пошла рябью. Ничто не истина, всё дозволено.       Губернатор удовлетворённо кивнул — наверняка всё шло так, как подсказывал его вычислительный модуль.       — Подготовьте челнок. Приказ на активацию флагмана подтверждаю. Восславьте Солнце, господин Кветзаль.       Уту прижал кулак к сердцу и на ощупь выбрался по тёмному коридору на поверхность. Через три минуты перед зданием администрации приземлился орбитальный челнок — не «мелок», штабной транспортник. Уту запрыгнул в него, не дожидаясь, пока опустится трап, сунулся в рубку и попросил сразу же лететь в доки, минуя штаб.       Пока челнок поднимался сквозь слои атмосферы, Уту начал осознавать, что же он натворил. Торопливо достав упаковку лекарств, он съел две таблетки и прижался затылком к спинке кресла. Ему было страшно — до головокружения. Он почему-то думал, что Тарика останется вместе с ним, подскажет и поможет, будет контролировать его действия, как было всегда, а она прислала ему вслед единственное сообщение:       «Я знаю, о чём ты думаешь. Нет, Кветзаль, это твой поступок и твой выбор, и ответственность за него нести только тебе. Помни, чему я тебя учила, и не позволяй ни привязанности, ни страху сделать тебя уязвимым. Есть только Воля Солнца».       Всё. Вести систему за механическую длань Уту придётся одному, и все ошибки, которые он совершит, будут его ошибками. А права на ошибку у него нет — это не учебный бой.       На флагмане его уже ждали — Кёль встретил Уту у платформы, сразу проверил состояние, сделал укол. Приказ губернатора мог отменить только Цезарь, Тарика была обязана ему подчиниться. И она подчинилась. Что происходило за пределами «Дня Гнева», какие рапорты и доклады шли вне зоны его ответственности, Уту не знал. Он вместе с врачом добежал до центра управления, прыгнул в кресло и снял псевдокожу с разъёмов.       — Пятнадцать минут на подключение. Пожалуйста, действуйте.       — Есть.       И люди распяли его, сорвали всё, обнажая суть, и надругались над ним — это была деталь, не человек, и жалость к ней было испытывать глупо. Они вытащили всё наружу, заглянули в бездну и сочли её приемлемой.       Уту сидел неподвижно, сплетя пальцы, и не сопротивлялся. В сопротивлении не было смысла — он пошёл на это добровольно.       Вся его жизнь была лишь для этого момента, и в его жизни тоже смысла не было.       — Тут есть лишние химические процессы, — озабоченно сказал Кёль. — Подключите корректор.       — Нет, — сказал Уту зло.       — Что?       — Я сказал — нет, — Уту поднялся, вырвал кабели из шеи и бросил их на пол. — Их ни вы, ни кто-либо другой трогать не будет. Это не уязвимость.       И он окончательно принял свою власть и выпустил её на свободу. Власть не давала ему привилегий, но она могла сохранить единственную ценность, которую у него тоже хотели отнять. И никто не посмел перечить его воле — направляющая деталь была выше социума и установленных им правил.       — Запускайте систему.       Код активации получен. Подключение. Уту, будут ли дополнительные ограничения? — заботливо спросил ИИ.       — Нет, Рафаил. Полные сто.       Здесь не было Серафимовича, чтобы установить безопасный уровень синхронизации — а Уту презирал все границы, тернии на пути к эффективности не страшили его.       Неподготовленный разум разорвало на лоскуты, едва соприкоснулись нейронные связи «Дня Гнева» и интерфейса. Стало хорошо, как тогда, в госпитале, словно Уту превратился в облако, и через мгновение шарахнуло болью. Боль была всюду — ломала кости, текла из глаз, отделяла каждое волокно в мясе и запихивала, забивала в его голову данные.       — Отключайте! — рявкнул начмед.       — Нет. Мне нормально, продолжаем, — процедил Уту сквозь зубы. Нормально ему не было: на висках и переносице выступил холодный пот, глаза слезились, но этот выбор Уту сделал сам.       Он проверил уровни подключения, синхрон — титан стал его рукой, пошевелил «пальцами» — отчёт от орудийных палуб поступил на интерфейс за долю секунды. Проект «Гея», ультимативное оружие Солнца, был поистине велик даже несмотря на то, что в масштабах вселенной «День Гнева» был пылью — ничтожные сорок тысяч метров. Его главная мощь скрывалась внутри, под матовой чёрной бронёй — преобразователь материи.       Тысячу лет назад люди представляли себе эту мощь в виде разрушительного, всеуничтожающего луча энергии, разрывающего на части планеты. Реальность была проще, незаметнее — и кошмарнее. Преобразователь выпускал поток заряженных частиц, настроенная волна, сталкиваясь с материей, запускала цепную реакцию, и молекулярные связи распадались. Это напоминало стремительное разложение, стирание из реальности — любое тело переходило из одного состояния в другое, разлеталось на виртуальные частицы, из которых впоследствии возникали новые, уже настоящие микрообъекты.       — Смещение по иксу до установленной точки. Очистить коридор.       Титан выплыл из ремонтных доков — обманчиво медленный, огромный. Через рёбра каркаса лезли обнажённые внутренности, километровые кабели вились, как петли кишок, и отсутствующие пластины выглядели содранной с живого тела кожей. Уту понимал, что они оба уязвимы, но не мог поступить иначе.       На установку соединения с флотилией, штабом и группой РТ ему понадобилось семь минут. Тогда, на «Иерихоне», Уту был бесполезной единицей — сейчас некому было его заменить.       Его выбор, жаловаться некому.       На радаре черви выглядели как постоянно меняющие положение в пространстве полосы — маленькие и неопасные. На самом деле каждый монстр мог опоясать по экватору небольшую планету и укусить зубами собственный хвост.       «Сближение с Октавой», — сообщил командир первой ударной группы.       — Знаю, — сказал Уту.       «Семь минут до полного контакта с авангардом».       — Нрмлн. Первая группа, следите за спорами.       Подбор оптимальных настроек. Рекомендуемая выходная мощность — три на семьдесят.       Уту прижал два пальца к переносице и закрыл глаза. Информация вливалась в интерфейс нескончаемым потоком. Уровень загрузки, работа ДТТ, состояние амортизационного слоя, четвёртый ГИП откажет после запуска — ремонт не завершён, состояние кораблей флотилии — Уту захлебывался данными, но упорно продолжал разбирать их. В метрополии-два происходит эвакуация Атлантиды, крупнейшего южного материка, транспортные суда приходят из ближайших систем, первые отчёты от ксенобиологов: матка очень стара, с большой вероятностью потребуется два залпа.       — Четыре на восемьдесят пять, — сказал Уту — на два залпа у них не было ни времени, ни настоящей направляющей детали. Офицеры на мостике удивлённо обернулись.       — Согласно протоколам…       Уту открыл глаза. Чудовище лезло, выгрызало путь наружу, и он не останавливал свою бездну. Настоящий Уту никогда не был чудовищем — его сделали таким люди. И ему это понравилось.       — Здесь и сейчас существует один протокол — я. Четыре на восемьдесят пять, иначе не пробьём матку. Все сомнения я буду воспринимать как неэффективность. Приступаем. Смещение по иксу до контакта с объектом.       Первый флот выдвинулся с основного направления два часа назад, его основная ударная группа вместе с «Иерихоном» должна была войти в систему прямым прыжком через десять часов. Черви двигались к метрополии с крейсерской скоростью, не отвлекаясь на Октаву. Расчётное время входа в зону действия наземных батарей — три часа. Одиннадцать особей. Для «Дня Гнева» и ошмётков второго флота — практически Бельмина, невыполнимая задача: уничтожить или задержать выводок, чтобы Империя успела провести эвакуацию пятнадцати миллиардов человек.       — Восемь ТМР в работе, два в резерве. Бьём по матке. Вторая группа — часть выводка ведёте по игреку на три часа. Первая — задача прежняя. Споры. «Направление третьей группы, господин адмирал?»       Уту вздрогнул. Он уже слышал эти слова от Рафаила, но они всё равно не могли быть адресованы ему, вещи, мусору, бракованной детали, и тем не менее неизвестный пока капитан «Антигоны», линкора проекта «Кибела», обращался именно к нему. Господин адмирал. Воля Солнца, бог Солнца, щит Солнца — главная деталь в теле космического железного монстра, без которой всё это не имеет смысла. Уту проглотил колючий комок, протолкнул его в сухом горле и вытащил из потока данных нужную линию. Гражданский флот не успевал, о чём сообщали множественные доклады.       — Отходите к метрополии — примете на борт гражданских.       «Можем дать торпедный залп по арьергарду. Там два новорождённых — по тысяче».       Думай головой, сказал Серафимович. Принимать решения ты должен сам, сладко прошептала Тарика. О, они были достойными учителями, им удалось вырезать из плохой заготовки хорошую Волю Солнца, почти настоящую.       Уту запустил вычислительный модуль — он загрузил все свободные кластеры, перешёл на органический мозг. Расхождение данных.       — Ждите. Если я ошибся…       Уту резко замолчал. Он не мог ошибаться, он направляющая деталь, которая тащит человечество во тьму. К свету.       — Ждите приказа.       «Есть».       Основная информация поступала через кабель и дублировалась на экранах командного центра. ТМР 1 — 85%. ТМР 2 — 85%. ТМР 3 — 84%. ТМР 4 — 76%. Выход на установленную мощность составит один час сорок три минуты. Черви пересекут орбиту Октавы через полчаса. Уту мог принудительно разогнать реакторы до нужной величины и даже набрасывал варианты, чтобы дать залп на орбите планеты, но эта перегрузка во всех вероятностях заканчивалась его гибелью. Империя тоже это знала и не собиралась терять главную деталь — Кёль предупредил, что уровни СТЗ не выдержат, господин адмирал и так работает на пределе возможностей.       — Вы понимаете, что я не имею права что-то вам запрещать, господин адмирал, — мягко, негромко сказал он. Уту хмуро посмотрел на обкусанный до мяса ноготь. — Но настоятельно прошу соблюдать мои рекомендации. У вас нет достаточной подготовки…       — Я понимаю, — оборвал его Уту. — И буду делать всё так, как вы говорите. Но у меня есть одна просьба.       — Какая?       — «Пятка», док. Стандартная доза.       — Но мы ещё не знаем реакции, — запротестовал начмед.       — Сейчас узнаем.       Начали поступать рекомендации от губернатора сектора. Отдать метрополию-два было нежелательно, но допустимо. Протокол безопасности и сохранения имел высший приоритет — протокол эффективности работал по остаточному принципу. Волшебник не пришёл. И добрая фея осталась где-то на страницах давно истлевших книг. Никто не пришёл, чтобы спасти их от зла, потому что ни волшебника, ни феи никогда не существовало. Был только Уту, бракованная Воля Солнца.       Черви были голодны и агрессивны. Личинки жадно бросались на корабли второй группы — те разлетались по пространству мухами, кружили в бескрайнем пространстве, уворачиваясь от медленных неповоротливых червей и разделяя выводок на несколько частей. Уту отслеживал показатели их бортовых приборов, чтобы вовремя отдать приказ на отступление, но всё равно корветы и фрегаты оказывались в круглой исполинской пасти и исчезали там навсегда.       Терять корабли было больно — не морально, физически. Каждое отключение от общей сети приносило страдание, словно кололи иглой в наболевший зуб и заталкивали её через всю голову в самый мозг — и всё это под двойной дозой RD-5, даже не «тришки». Что с ним станет потом, когда действие стимулятора закончился, Уту не думал и не хотел. Какая разница — у них всех было десять процентов шанса пережить этот бой. Хороший прогноз, но в нём слишком много недопустимых сомнений — в своих возможностях, в правильности решений. Переизбыток уязвимостей.       Хватит.       Сейчас Уту не мог сомневаться — он взял на себя ответственность за пятнадцать миллиардов жизней. Таких же Уту, Пет, Диланов и его сестричек, Ежи и его отца, рабочего, который получил квоту из центра репродукции. Пятнадцать миллиардов деталей со своими чувствами и желаниями, без которых целый сегмент Империи Солнца выйдет из строя.       Уту закатал рукав куртки, протянул руку в сторону.       — Ещё «пятку». По стандарту.       — Это уже третья инъекция, — сказал Кёль.       — Я знаю. Док, ну что ты как этот. Коли, потом разберёмся.       Он не почувствовал, как игла протыкает кожу — стимулятор попал в кровь, растёкся по телу ледяным огнём. Голова снова заработала чётко и ясно, будто новая, ещё не засорённая петабайтами информации система. Процент успешного завершения снизился на два пункта. Восемь. В расчётах по-прежнему была ошибка.       — Вторая — логи. Где логи?       «Повреждён кодировщик».       — Напрямую.       «Согласно протоколам…»       — Логи, блядь! — Уту рванулся вперёд, схватился за край консоли. — Минута. У вас минута! Кёль разжал его сведённые судорогой пальцы, вложил в них нагретый металлический шар — Уту бездумно начал катать его в ладонях.       «День Гнева» вошёл в зону прямого поражения. Уту сознательно допустил нарушение протоколов, поскольку потеря плотности излучения отрицательно скажется на результатах — ремонт не закончен и титан функционирует с отклонениями. Ошибиться нельзя — ошибка закончится катастрофой.       Активация основного орудия. Обратный отсчёт — три минуты.       Из носовой части выдвинулись два сужающихся к краю стержня, замерцали от подаваемого на них напряжения. По всей площади стержней сейчас генерировался будущий луч, напитанный энергией четырёх реакторов — четырёх звёздных систем. Страшная мощь, подчинённая и обузданная человечеством. ТМР 1 — 0%. ТМР 2 — 0%       — Фиксация, — приказал Уту.       Точка определена. Зафиксировано с привязкой на смещение, — прозвенел Рафаил.       — Запуск.       Луч преодолел расстояние за три минуты и впитался в тело матки. В эфире на секунду повисла тишина, на самой границе слышимости сухо потрескивало — Уту жадно впился взглядом в основной экран. Не сработало? Нужно было пять? Шесть? Ошибся?! Через семь бесконечно долгих секунд в боку червя появилась уродливая, быстро расползающаяся дыра. Она причиняла матке невыносимую боль: самка прекратила движение и начала разворачиваться — исполинская туша в десять тысяч километров задела «День Гнева», разбивая энергетический щит.       Всё-таки ошибся. Да.       Червь снёс Уту голову. Сломался позвонок, прорывая кожу, лопнули глаза, и потекло из глазниц что-то тёплое, пачкая щёки, собираясь каплями на подбородке. Уту схватил себя за лицо, глаза были целые, и голова держалась на своём месте — фантомные боли, проекции повреждений корабля, которые мозг воспринимал как несовместимые с жизнью травмы. Слишком реальные были ощущения.       Удар пришёлся по касательной, смял незащищённый носовой каркас, разорвал кабели. Преобразователь материи, отсоединённый от источников энергии, потух. От всех схем пришла ударная волна, и внутреннюю часть, косточку в железной мякоти, сотрясли взрывы. Антигравитационные потоки сместились — Уту вдавило в кресло. Казалось, что рёбра прорастают сквозь лёгкие молодой травой. Во рту появился вкус соли и металла разъёмов. А потом он начал терять данные. Один процент. >Повреждение конденсаторов силового поля. Нарушена целостность каркаса. Потеря синхронизации — пять процентов. >Перегрузка реакторов — автоматическое охлаждение. Передозировка RD-5, отключено от автономной сети — четыре единицы. Пятнадцать. >Состояние — неизвестно.       F8 — не обнаружено. Разрыв соединения. Восстановление запущено.       Мир полыхал. Уту цеплялся за очертания привычных предметов, которые стремительно растворялись в ослепительной белизне. Искажённо шипел радиоэфир. Каналы переключались, скакали, как мячик по ступеням. Кёль тряс его за плечо, что-то кричал прямо в ухо — Уту отмахнулся от врача, как от надоедливой мухи, отдал мысленный приказ ИИ. Получилось с пятой попытки.       Повреждение основного направления. Активация запасного контура.       — Остаточное излучение перекинулось на выводок, смотрите! Идеальный расчёт, господин адмирал!       Уту уже ничего не видел. Данные вытекали из него, как воздух из разгерметизированного отсека, он больше не мог обработать ни одной линии. Вместо информации на интерфейс поступала пустота, перемешанная с болью.       — Первая группа — отчёт. Потери? Сломан. Брак. Дефект. Взгляды нуждаются в исправлении. Все — падут. …Зафиксирован распад органической материи. Угроза устранена. Ave Sol Invictus. Протокол эвакуации деактивирован. Гражданам рекомендуется не покидать место регистрации до специального распоряжения. — Реанимационную бригаду в центр управления! Быстрее, блядь! «Спецборт первого флота прибыл к ССВП. Отправлен первичный код доступа». Ничего не изменилось, не надейся. Потеря соединения. Восстановление невозможно. *белый шум*