Максимальная эффективность

      По стеклу капсулы пробегали новогодние белые огоньки — кажется, это был искажённый свет больничных ламп. Или ангелы. Крошечные, суетливые, как морские светлячки. Они остро пахли антисептиком и лекарствами.       В аду не должно пахнуть антисептиком. В раю не должно быть боли. Как должно быть, если ни ада, ни рая не существует?       «Пятка» долбанула откатом по слабой человеческой плоти всей силой побочных эффектов. Уту желал одного — чтобы ему сделали инъекцию, после которой он бы не проснулся. Он просил о милосердии, падал в пустоту и каждый раз пробуждался в муках. Он умолял о смерти, и его вводили в искусственный сон. Он проходил тысячный круг боли, и его снова возвращали на землю.       В какой-то момент светлячки ушли. Над крышкой капсулы сгустилась клубящаяся под потолком тьма, в ней всплывали знакомые и чужие лица, сменялись как древние кадры. Уту видел за стеклом себя — такого, каким он должен был стать. И глаза у него были синие, не изуродованные краской. Тот Уту что-то говорил — у него забавно, беззвучно открывался рот.       — …Кто устанавливал крепления? — неразборчивый звук, словно шум прибоя. — С ума сошли?       — …Здесь нельзя курить! Если вы не прекратите, я позову главврача!       — … Ещё как минимум месяц. Конечно же, это предварительный прогноз.       Уту проснулся в очередной раз. Возле капсулы сидела Гвин. Она выглядела очень плохо, осунулась, подурнела, как будто ей тоже вводили RD-5. Увидев, что Уту смотрит на неё, Гвиндолин легко постучала по прозрачной крышке капсулы. Уту протянул к ней руку, потрогал изнутри бронестекло — оно было тёплое, будто нагретое солнцем.       — Ты меня слышишь?       Уту моргнул. У него болело всё, даже подключённые кабели и трубки аппаратов жизнеобеспечения, но это был хороший знак. Мёртвые не чувствуют боли и не видят лиц. Мёртвые становятся вселенной.       У вселенной нет разума.       Уту не стал вселенной.       — Хорошо, — сказала Гвин. — Замечательно. Я сообщу твоему молодому человеку, что ты пришёл в себя.       Уту не удивился — у него не хватило сил даже на активацию своих эмоциональных протезов, — только хрипло, неразборчиво спросил:       — Ккм члвк?       — Он очень переживает, — продолжила Гвин. Она не поняла ни слова. — Как ты себя чувствуешь?       — Нрмлн.       Уту охватила страшная слабость, он молча закрыл глаза. Гвин ушла бесшумно — закончилось время посещения.       Лица больше не появлялись, и тьма превратилась в обычный больничный полумрак. Уту теперь чаще бодрствовал, чем спал, разглядывал свои руки, утыканные иглами, считал полоски на шкале состояния — они всегда горели жёлтым.       Врачи подходили к нему каждый час, проверяли датчики, задавали вопросы. Уту пытался отвечать, но, кажется, он пролежал в капсуле слишком долго и разучился внятно разговаривать. Или это были последствия травм — в любом случае, вопросы начали составлять так, чтобы на них можно было ответить «да» или «нет». А когда Уту стало легче, то его уже не могли заткнуть.       Сначала он интересовался сущей ерундой. Что-то вроде:       — А какой сегодня день?       — Вторник, господин Кветзаль, — сообщал дежурный врач.       — А сколько времени?       — Пять утра по московскому.       — Спасибо, — благодарил Уту и самостоятельно закрывал крышку капсулы. — Можно ещё поспать.       Или:       — Холодно на улице?       — Дождь.       — С ветром?       — С ветром.       — А вчера тоже был дождь?       — Нет, вчера не было.       — А позавчера?       — И позавчера не было.       — Спасибо, — опять благодарил Уту и отвлекался на иглы в руке.       Потом вопросы стали осмысленней — препараты в него вливали литрами, что-то резали, зашивали под местной анестезией. Шкала сменила цвет на ярко-салатовый, дежурных врачей теперь было двое. Уту по-прежнему не затыкался.       — А долго я здесь валяюсь?       — Месяц.       — Долго, — огорчился Уту. — А когда меня выпишут?       — Как только, так сразу, — ответил второй, новый врач. Он напомнил Уту хирурга из санчасти академии — вполне по-дружески разговаривал, иногда шутил. — Скажешь потом спасибо своему начмеду — ювелирная работа. Как ты себя чувствуешь?       — Тошнит, — сказал Уту и сел в капсуле с закрытыми глазами. — Голова кружится.       — Болит?       — Нет, не болит. Рука болит.       — Пиши — контакт на замену, — шепнул он первому врачу и снова обратился к Уту: — Что ещё беспокоит?       — Спина чешется, — Уту задрал больничную робу до шеи и извернулся боком. Врачи растерянно переглянулись. — Почешите, пожалуйста. Выше… правее… ещё чуть выше… да, вот тут. Благодарю, — он поправил одежду, лёг обратно и добавил: — Левый глаз темнит. А в правом двоится.       — Знаем.       — Но я же об этом ещё не говорил, — оскорбился Уту. Оскорбился очень сильно — он полагал, что вокруг него сейчас начнут бегать, хлопотать, брать анализы и консультироваться с коллегами из ЦВКГ Южно-Американского сектора, а бегать никто не начал.       — Это известная ошибка индивидуальных настроек. Плановая операция назначена на среду, а реабилитацию начнём уже завтра, сколько можно тунеядствовать. Ты так зарастёшь мхом и плесенью.       Утром его уже ожидал синтетик — Уту с ним ходил в бассейн, на лечебную физкультуру — внутренний функционал капсулы уже не справлялся с гиподинамией, — и на операции. Ничего серьёзного, мелкий ремонт: замена проводов, проверка суставов, обработка швов.       Позже Уту разрешили выходить на улицу — не дальше внутренней площади комплекса и только в сопровождении синтетика: к тому времени он стал плохо видеть одним глазом, а вторым не видел вовсе — плановая операция не устранила ошибки. Теперь врачи бегали, суетились, консультировались с коллегами и любой трёп Уту обрывали заученным-заезженным «до особого распоряжения».       Долетали обрывки фраз. Нарушение протоколов, вплоть до утилизации. В ординаторской кто-то ругался матом — не посмеют, блядь. Я буду жаловаться. Брат работает в репродукции, — вторило эхом. — Вывоз был по остаточному принципу. Какие ещё нарушения, это эф-восемь, пишите отказ и докладную.       Валькирия пришла, когда Уту занимал себя физической активностью — качался на бортике капсулы, стараясь удержать равновесие. В шее сработал пси-блок. Он не реагировал на врачей, но всегда отсекал псионическую активность, даже самую слабую.       — Здравствуйте, господин Кветзаль.       Уту медленно кивнул. Это должно было случиться — штрафы и выговоры остались на границе между эффективностью и неподчинением. Тарика приказывала ему вернуться на орбиту, Уту сделал то, что считал правильным. Его выбор.       — Позвольте руки? — учтиво попросила валькирия.       — Всё? Трибунал? — без интереса спросил Уту, нащупал ногой поверхность и встал. Валькирию он не видел — её размазало чёрным угольными штрихами по стерильной белизне палаты. — Нет, господин Кветзаль, всего лишь комиссия.       Уту протянул ладони, и валькирия защёлкнула на запястьях холодные тяжёлые браслеты. Это было чудовищным оскорблением, но Уту уже не заботился о сохранности своего достоинства: совсем недавно он был полноценным человеком, пусть без идеальной генной карты, пусть без одобренной стандартами внешности, пусть бракованный — но самостоятельный и здоровый. И во что он превратился — полуслепой, не способный без чьей-либо помощи как следует переставлять ноги. Настоящий мусор.       Валькирия долго вела его по прямой — общий коридор, посадила в лифт — ехали вверх, а не вниз, Уту пока ещё мог угадать направление.       Комиссия выглядела кучей пятен в бескрайнем сером пространстве. Справа серое превращалось в слепящий свет — скорее всего, там было окно на солнечной стороне здания. Среди общего шума послышался знакомый голос — Уту прищурил глаз, пытаясь различить в пятнах доктора Чейса, и оставил это бесполезное занятие.       — Итак. Неподчинение. Превышение должностных полномочий. Нарушение протоколов. Дисциплинарные взыскания. У вас есть возражения? — а этот голос был чужой, низкий, грубый — что удивительно, он принадлежал женщине, уже немолодой и наделённой достаточной властью. Голос Уту не нравился — в нём чувствовалась неприязнь и презрение. Почти как у Шелла, но Шелл презирал Уту за дефекты. Невидимая женщина презирала дефекты в Уту. Сам он был ей безразличен.       — Нет.       — Пожелания?       Уту повёл плечами. Тело мешало, как неудобная одежда, больно стягивало сознание. Его хотелось снять и надеть новое — любое, пусть самое непритязательное, пусть хуже, чем было. Пусть даже без синхронизации…       …Нет. Уту стало противно от собственной слабости. Это был всё ещё он — запертый в искалеченной оболочке, но эффективный. И собой останется.       — Можно стул?       Стул ему не дали.       — Госпожа вице-адмирал, хотя бы это он заслужил, — насмешливо сказал доктор Чейс и, не дожидаясь позволения, отдал свой стул. Валькирия помогла Уту сесть — никто, кроме незнакомой женщины, не относился к нему как к преступнику, и потому процесс выглядел спектаклем детского театрального кружка, где у каждого участника было с избытком желания и энергии, но не хватало элементарных навыков.       Вот только дети в театральном кружке не выносили приговор направляющей детали.       — Как вы объясните свои действия, господин Кветзаль?       — А как я могу их объяснить? — недовольно спросил Уту. Прелюдия и бесполезные вопросы, которые так не любил Серафимович, начали его раздражать. — Всё записано в логи.       — Вы нарушили протоколы.       — Нарушил, да.       — Вы знали, что это недопустимо?       — Знал, но вычислительный модуль установлен у меня, а не у вас. У нас было восемь процентов.       — Вы говорили, десять.       — Вероятность — это не аксиома, — брезгливо сказал Уту.       Повисла неловкая пауза. Пискнул терминал.       — Слушайте, а это не больно? — спросил Уту, когда пауза совсем уже неприлично затянулась.       — Ты про что? — доктор Чейс единственный из всей комиссии обращался к нему как и раньше. Уту не возражал, пусть их взаимодействие завершилось натянуто, в полном разочаровании друг другом. Доктор не желал ему зла.       — Ну, утилизатор, мы же тут для этого собрались, да? Там дают анестезию или прямо так, наживую? Сначала руку переработает, потом ногу? Закинули бы сразу — а то сейчас я немного соображаю и мне не хочется стать удобрением. Я ведь старался, господин Чейс.       Среди комиссии поднялось волнение, пятна начали перемещаться по рваной траектории — что-то пошло не так. Пси-блок выдал серию импульсов — валькирия шагнула ближе, встала за спиной Уту, положив руку на спинку стула.       — Госпожа вице-адмирал, извольте покинуть помещение, это врачебно-психиатрическая комиссия, а не суд, — сказала она твёрдо.       — Вы привели его в наручниках!       — Для того, чтобы он не причинил себе вред, а не для того, чтобы вы втаптывали в грязь наши труды, — с нескрываемой яростью сказал доктор Чейс.       — А нарушение протоколов для вас пустой звук? Вы заигрались в творцов, господа, и теперь возитесь с ним будто со священным животным. За проступок всегда следует наказание. Всегда! Правила едины для всех.       — Именно потому, что мы с ним возимся, у Империи есть полноценная направляющая деталь, а не потерявшее человеческий облик существо. Животное, как вы говорите, госпожа Нокс.       Про Уту все забыли — спор между невидимой госпожой Нокс и врачами превратился в безобразную перепалку. Обе стороны использовали одинаковые аргументы с абсолютно разными целями, цитировали свод правил, кусками зачитывали гражданский кодекс, и этому противостоянию не было конца.       Громко лязгнул магнитный замок, и суета мгновенно улеглась. В помещение вплыло ещё одно пятно, белое с золотым. С его появлением пси-блок болезненно, безостановочно завибрировал. Под пальцами валькирии заскрипел металл — кажется, она попросту смяла спинку стула.       — Что здесь происходит?       — Попрание всех идеалов, — громко и очень зло ответила госпожа Нокс. — Диверсия и измена.       — Серьёзные обвинения, — сказала чёрная точка, которая пришла вместе с белым пятном.       Уту медленно поднял голову, вглядываясь в точку. Он услышал Тарику и теперь хотел, чтобы она спасла его, защитила от зла и несправедливых обвинений. И госпожа Тэй вняла его безмолвному призыву, подошла и сказала на ухо: «Всё нормально, не паникуй».       — Нокс, выйди, — негромко, мягко произнесло белое с золотым пятно. Уту не видел, что там происходило, но магнитный замок лязгнул второй раз, и снова стало тихо.       — Что делает на врачебной комиссии госпожа Нокс? — по-прежнему мягко осведомилось пятно, но эта мягкость была жуткая до дрожи в поджилках. Так змея разговаривает с проглоченной мышью.       — Её кандидатура была рекомендована штабом первого флота, госпожа Фрейе.       — Список, — приказала прима-сенатрикс. — Кто ещё согласен с госпожой Нокс о необходимости наказания?       Ответом ей было молчание.       — Тарика, уточни.       Уту различил удаляющиеся шаги, короткий щелчок. С таким звуком входил в разъём штекер — скорее всего, госпожа Тэй подключилась к терминалам.       И никогда, ни до, ни после, Уту не видел — хотя правильнее было сказать: слышал, — Тарику в таком бешенстве.       — Рекомендована для консультации, господа! Кон-суль-та-ции! Вы осознаёте последствия? Он нестабилен и повреждён, а вы тащите его как будто на лобное место. Для чего? Чтобы в следующий раз ваш дом отдали на растерзание червям? Тупые, бесполезные куски органики! Эффективность — это гибкость, — она хлопнула планшетом о пол. Устройство разлетелось на куски, осколок пластика ударил Уту в лоб. — Я оплачу штраф, не переживайте. А вот вы штрафом не отделаетесь. Это акт вредительства, господа врачи. Если он перестанет функционировать, каждого из вас подключат к «Гее», пока не будет найдена замена. Я лично это сделаю.       Уту хлюпнул носом.       Тарика стала вселенной. У неё не было разума.       Подключение к «Гее» — смерть.       — Я написал докладную на имя господина Серафимовича, — всё так же насмешливо сообщил доктор Чейс. — Госпожа Нокс воспользовалась его индексом. Проще говоря, мы её не звали.       Под чьим-то каблуком захрустели останки планшета. Уту повернулся на звук — ни белого пятна, ни чёрной точки там не было.       — Хорошо, я вас поняла, — сказала Тарика совсем рядом. — Где его палата?       — Вторая реанимационная секция, госпожа Тэй.       Тарика подняла Уту со стула, но наручники снимать не стала — она тоже считала, что Уту может сделать с собой непоправимое, хотя Уту не думал ни о самоубийстве, ни о членовредительстве. Он вообще ни о чём не думал — просто не мог от запоздалого страха, его ведь собирались сделать удобрением только за то, что он старался. Да?       — Нет, — сказала госпожа Фрейе вслух.       Она проводила их до лифтов, обменялась короткой фразой с Тарикой — Уту ощутил движение воздуха рядом с лицом, услышал звук быстрого, торопливого поцелуя и повернул лицо.       — Госпожа Тэй?       — Что, Уту? — Тарика впервые назвала его по имени, оставив подчёркнуто официальный номен.       — А Серафимовича тоже вызвали бы на комиссию?       — Конечно, — сердито ответила Тарика и резко дёрнула его на себя. — Осторожнее, порог. Он что, особенный? Правила, Уту, едины для всех — и для тебя, и для императора, и для ребёнка в детском загоне. Ты становишься выше правил только в единственном случае.       — Чтобы сделать людям хорошо?       — Да, чтобы сделать нам хорошо.       — А я сделал, госпожа Тэй?       — Более чем.       — А если мне сделали плохо?       — Не беспокойся, Нокс вызовут на комиссию. Только уже не на врачебную. Это какой-то сбой, — пробормотала Тарика себе под нос. — Наверняка. Да, скорее всего сбой. Цезарь подтвердил твои полномочия постфактум. И если Нокс получила распоряжение, её накажут за неподчинение. Если не получила — за неэффективность.       — Тогда почему Серафимович разрешил ей воспользоваться своим индексом?       — Потому что формально она права. Ты нарушил приказ, будучи курсантом, и подверг риску гражданское население, но ты становишься выше любых протоколов, когда речь идёт о безопасности людей. Так что за то, что ты сделал, наказывать тебя никто права не имеет, но и награда тебе не положена. Никаких прецедентов неподчинения без веских причин быть не должно. У тебя этих причин пока нет.       — Спасибо, госпожа Тэй, — искренне сказал Уту.       Тарика грустно усмехнулась в ответ.       После вмешательства госпожи Тэй комиссия прошла в приятной обстановке, как и должно быть с самого начала. Уту никто не выдёргивал из капсулы — врачи сами пришли в палату, разговаривали с ним и признали его вменяемым и годным к дальнейшему функционированию.       Иногда заглядывал доктор Чейс, садился рядом с капсулой и читал вслух письма. Писем было много, и все они были написаны незнакомыми людьми: с Сириуса, с Октавы, с Земли и ещё сотен колоний, о которых Уту узнал впервые.       — Зачем они пишут? — спросил он у врача.       — Радуются.       — Чему?       — Твоему наличию.       Уту покивал, хотя не понял, зачем радоваться его наличию, сел, положив подбородок на бортик капсулы.       — А вы не радуетесь. Всё плохо, господин Чейс?       — Плохо, — ответил доктор, продолжая выбирать письма, которые можно прочесть. Он ничего не скрывал — дурным, непослушным мальчишкой Уту был давным-давно. Теперь с ним можно было беседовать как с разумным человеком. То есть говорить правду.       — С синхроном нормально? — сразу спросил Уту. Ему было стыдно, но он не хотел стать таким, как Тарика — помнить о власти и не иметь возможности её применить. Потому что не от коррекций и благ идеального общества он был зависим на самом деле — он был зависим от возможности направлять человечество.       — С ним хорошо, а вот с тобой — нет.       — А со мной нормально. Почи́ните, если что.       — Да, починим, — задумчиво ответил доктор Чейс. — Но я врач и в первую очередь даю оценку твоему состоянию. У тебя полностью пошли под замену все модификации и компоненты.       — Сгорели?       — Сгорели, — сказал Чейс, провёл пальцем по экрану планшета и скупо улыбнулся. — А, вот, нашёл. Письмо от кадетского класса. Их не успевали эвакуировать…       Уту придвинулся ближе, свесил вниз руку, слушая монотонный бубнёж доктора Чейса. Чего-то не хватало в его чёрно-белой мозаике, какая-то деталь отсутствовала, и провал зиял в собранной картине. Он никак не мог вспомнить, что же случилось после того, как синхронизация с титаном была прервана.       Синхронизация прервана. Уту вскинулся, прижал ладонь шее. Он боялся, что найдёт там вдавленный, мягкий шрам, как у господина Пейтона. Нет. Все разъёмы были на месте. И шершавый, из чёрного матового металла — тоже.       — А Нокс точно накажут? — Уту не знал госпожу вице-адмирала первого флота и до комиссии с ней не встречался. И, если бы всё шло по установленному системой пути, никогда бы не встретился — первый флот и вся его инфраструктура вместе со станциями-бастионами находились в ведении Серафимовича. А Уту для этой части железного бога был просто какой-то эф-восемь.       — Абсолютно точно накажут. Там налицо попытка самостоятельного проведения коррекции. Госпожа Нокс, видимо, не захотела ждать, но с этим будут разбираться без нас.       Уту вздохнул и стёк в капсулу.       — Я хочу домой, господин Чейс. Я устал.       — Ничем не могу помочь, — сказал доктор без сожаления. — У тебя впереди ещё две операции.       Он дочитал рекомендованные письма, проверил настройки капсулы и вышел, погасив за собой свет. Шкала состояния загорелась оранжевым, расплескав по стеклу клочья рыжих бликов, и сменила цвет обратно на зелёный. Кризис миновал.       Домой, на долечивание, Уту перевели спустя две недели — в госпитале он пробыл два месяца без трёх дней. Получается, доктор Чейс всё же преуменьшил масштабы повреждений — для современной медицины два месяца реанимационных мероприятий были равны воскрешению из мёртвых. С другой стороны, врачи действительно достали Уту из-за грани и вернули его в исходное состояние — и с глазами, и с головой теперь было всё в порядке.       От сопровождения Уту отказался, сказал, что дойдёт самостоятельно. Второй, весёлый врач, похожий на хирурга из академии, махнул рукой: «Пусть идёт, раз может, хватит валяться», и загрузил в медкарту подписанный комиссией больничный лист.       Уту попрощался с врачами и пошёл по коридору госпиталя, держась за стену — останавливался, чтобы отдохнуть, и упрямо тащился дальше, к выходу. Его тошнило от стерильной белизны, от запаха лекарств и стекла капсулы, от операций и уколов, от воспоминаний и боли, которую он здесь пережил.       У госпиталя его встретила Гвин. Она сделала шаг навстречу и обхватила его руками, Уту обнял её, уткнулся носом ей в макушку. Гвин всхлипнула, погладила его по спине.       — Ты меня напугал.       — Я делал то, что был должен. Обязан, Гвин.       — Я знаю. Ты сделал больше, чем мог вынести, — сказала она. — Поехали домой?       Гвиндолин взяла Уту под руку и повела к граву. Она ни о чём не спрашивала и ничего не говорила — всё, что было важным, она уже сказала; всё, что было неважным, не нуждалось в обсуждении. Уту рассматривал улицу, как будто видел её впервые. В евразийском секторе близилось к концу холодное лето — было пасмурно, прохладно, зелень потемнела, и ветер гнал по мостовой сорванные листья. На торце ближайшего к периметру здания тускло блестел тяжёлый позолоченный кадуцей, и по его граням пробегали алые всполохи.       Грав был припаркован на общей площадке. Возле машины стоял тот, другой Уту, которого Уту видел в бреду, за стеклом капсулы, разделяющем мир живых и мир мёртвых.       Карра.       Видимо, сестра ждала их долго. Она зябко тёрла предплечья, подпрыгивала на месте — одежда на ней была не по погоде: какой-то лёгкий комбинезон и сандалии с ремешками.       — Уту! — Карра бросилась ему навстречу, и Гвин предостерегающе покачала головой. Сестра затормозила в шаге от Уту. — Как ты?       Уту много раз представлял себе их встречу, Карра в его голове была фарфоровой фигуркой, он мог передвигать её, сажать, кормить из игрушечной посудки и говорить за неё. И Карра говорила, что любит его. А потом что-то сделали с головой Уту, и Карра разбилась.       — Нормально, спасибо.       Уту осторожно обогнул её, чтобы не споткнуться, привалился к борту машины и закашлялся. Было тяжело дышать, ходить, думать — с ним действительно всё было плохо.       — Ты злишься на меня? — сестра подошла, взяла его руку в ладони, совсем как на нижних ярусах, когда они сидели, накрывшись старой курткой, и ждали, пока снова заработает обогатитель почвы на фермах — его реакторы снабжали теплом первый глубинный и три уровня выше. Коротким импульсом пронеслись детские воспоминания, и пластиковые протезы вслед за ними передали какое-то знакомое чувство. Оно длилось лишь мгновение.       Запрос отложен. Подтверждено.       Уту тряхнул рукой — это были не медицинские манипуляции.       — Нет, я не злюсь. Не трогай меня, пожалуйста. Мне не нравится.       Карра дёрнулась, словно от удара, отступила на шаг. Синие глаза заблестели — так бывало, когда сестра собиралась заплакать.       — Уту, прости меня. Мне дали увольнительную, и я сразу же…       — Не нужно извиняться, я правда не злюсь, — перебил её Уту, забрался в грав и захлопнул люк. Он не ощущал ни грусти, ни злорадства, и запоздавшее осознание Карры уже его не радовало — может, если бы это случилось чуть раньше, тогда…       Постулат восьмой. Сожалеть не о чем. Всё уже произошло, и мир не изменится.       — Не хочешь куда-нибудь заехать? — спросила Гвин. Мягко заработал двигатель, застучал по обшивке, по стёклам дождь, будто грохнули разом сотни маленьких барабанов.       — Не хочу, — Уту выглянул в окно. Карра стояла там же, где Уту её оставил, и смотрела вверх, на улетающий грав.       Трава прорастала сквозь её череп, и дождевая вода дрожала в наполненных глазницах. Уту лежал непогрёбенным на поле брани, и его кровь текла по плитам мостовой.       Кто из них жив? Кто из них умер?       — А где Фриде? Почему не прилетела Фриде?       — Она псионик, Уту.       — И что?       — Это трудный путь.       — Тогда почему здесь… Здесь… Что здесь делает госпожа Кветзаль? Она тоже псионик, — Уту отвернулся от окна. — Я хочу видеть Фриде.       — Она твоя сестра.       — Нет, Гвин. Это не она. Моя сестра осталась там, внизу. Я виноват, я не спас её, — Уту протянул руки и схватил Гвин за одежду. — Скажи, почему я никому не смог помочь?       Ему было больно. Почти так же, как в учебной части, когда Уту думал, что Лер его оставил, и Гвин обнимала его, ласково шептала в ухо всякие глупости — так мама рассказывала им сказки на ночь. Сказки были ложью. Добрый волшебник оказался чудовищем, фея была мертва уже тысячу лет.       — Ты ни в чём не виноват.       — Да, наверное, Гвин. Я сделал всё, что мог. Я мог бы сделать больше?       В дороге Уту дремал, привалившись лбом к двери. Двигатель тихо вибрировал под сиденьями. Гвин не включала автопилот, медленно, плавно вела антиграв сама — она с Уту обращалась так, будто он был какой-то стеклянной чашкой. Наверное, это велели ей в госпитале — Гвин разговаривала с врачами, пока готовили документы.       Уту уже забыл, что у него есть дом — не стандартная каюта или койкоместо на корабле, а его личная комната с окном, проектором и настоящей кроватью, и он в этой комнате мог быть только один, без других людей с их вопросами, приказами и предупреждениями за каждый неверный шаг. Уту очень хотел домой.       У порога его встречал Каси. Гвин подала ему собаку — Уту взял Каси, поднял в воздух. Пёс смешно засучил задними лапами и восторженно взвизгнул.       — Каси, маленький, заюшка, как ты тут? — просюсюкал Уту и в обнимку с собакой поковылял в свою комнату. Каси крутился, словно угорь, норовил лизнуть его в лицо, ухо, руку — любое место, до которого могла дотянуться пёсья морда.       Он потрогал кровать — совсем как в первый раз, когда был ещё трущобным мусором, — положил Каси и лёг сам. И так хорошо было лежать на удобном матрасе, а не в капсуле, что Уту едва не заплакал от облегчения.       Гвин на кухне разогревала брикеты, но Уту был не голоден — он позавтракал таким же брикетом перед выпиской. Тот брикет отдавал лекарствами и антисептиком.       — Пойдёшь мыться? — спросила Гвин, заглянув в комнату. Уту кивнул, не поднимая головы. — Я тогда найду тебе чистое бельё у Сэма, потом закажем новое.       — Хорошо, Гвин. Только можно не ту дебильную майку со сливой, в которой Сэми шарится в парке?       — Вспомнил, — прыснула Гвин. — Сэм её давно выкинул, у него новая, с голубями. Тебе пойдёт с голубями?       Уту подумал и согласился — майка с голубями в любом случае будет не такая дебильная, как со сливой.       — Пойдёт.       Он дополз до ванной, включил воду, разделся, раскидав вещи по всей комнате, и залез под душ. Руки, плечи, грудь, живот, ноги были пятнистые — все в синяках и свежих швах. Каждый шрам как древняя буква на выделанной коже, каждый кровоподтёк от укола — как знак божественного откровения.       На планете расход воды был не регламентирован, и Уту долго мылся — точнее, стоял под тёплыми струями и ничего не делал. Совсем ничего — даже не думал, хотя поводов для размышлений и переживаний имел с достатком. Но нет, дивная вселенная была тщательно вычищена и продезинфицировна, остались исключительно телесные ощущения: ранки щипало от мыла, синяки ныли. Благодаря им Уту чувствовал себя всё-таки живым существом, а не полудохлой куклой из медицинской капсулы.       Он проторчал в ванной, наверное, час. Гвин забеспокоилась, деликатно постучала.       — Всё хорошо? Ты не утонул?       — Нормально, — откликнулся Уту и начал осторожно намыливать синяки рукой — от мочалки божественные откровения болели ещё сильнее.       После душа Гвин принесла ему в комнату обед — немыслимое дело, обычно тётя не позволяла таскать еду по комнатам. Уту съел его до последней крошки — всё-таки он проголодался, — и отвалился спать. На сегодня ему было достаточно впечатлений.       Медленно потянулись дни. Уже не в больнице — дома. Уту пока ещё было тяжело ходить — накатывала слабость, начинала болеть голова и в глазах бешено скакали стеклянистые червячки. Врачи в госпитале сказали, что это состояние продлится до полного выздоровления, и дали рекомендации — чаще бывать на свежем (именно свежем, не рециркулированном) воздухе, как можно больше спать и не использовать интерфейс даже для развлечений.       Уту старательно выполнял рекомендации — спал, смотрел фильмы на проекторе, к сети не подключался, хотя желание зайти в игрушку было необычайно сильным, гулял с Каси в биозоне. Ну, как гулял — хромал от лавки к лавке и потом долго отдыхал, усадив собаку на колени. К нему подходили полицейские, спрашивали, всё ли в порядке, и Уту всегда радовался, когда они подходили: с патрулём можно было быстро и бесплатно доехать до дома. К тому же офицеры угощали его вафлями и провожали до самой двери квартиры.       В комплекте с Уту шёл портативный медсканер — аппарат каждый день отправлял в госпиталь анализы и оценку общего состояния. Это было удобно всем — плюс Уту мог отслеживать положительную динамику и воодушевляться успехами. И Уту правда воодушевлялся, когда исчезал очередной пункт из списка повреждений.       Личные письма по каким-то причинам были недоступны даже в почтовом отделении, но Уту приказал себе быть благоразумным и не поддаваться бестолковой панике. Не хватало второй раз всё испортить — на этот раз уже окончательно, потому что в ограничении доступа виноват кто угодно, но только не Лер.       В отсутствие общественно полезных дел мысли о Лере стали навязчивыми, маниакальными. Если в отношении господина Ленна Уту всего лишь строил планы, то Лера считал своим полностью, даже понимая, что это неправильно, несправедливо, и ничего не собирался с этим делать. В конце концов, он заслужил эту маленькую награду. А Лер согласился на это добровольно, Уту его не заставлял.       Письма Уту разрешили прочитать только после того, как его физическое состояние вошло в стабильную фазу. Там отметились все — экипаж «Дня Гнева» и губернатор, Фриде и Дил, Гвин и Сэми, Петти и господин Ленн, даже начмед прислал ему сообщение. И Лер.       Конечно же, Лер ему писал, потому что в госпиталь его не пустили.       «Ответь, как сможешь».       Письма Уту читал, загрузив их на новый комм — устройство он заказал по сети, а покупку оплатило государство в качестве скромного, непубличного поощрения. Комм ему очень нравился: он был блестящий, угольно-чёрный, отлично сидел на руке и поддерживал все доступные версии файлов — от межпланетных сообщений до сложных голографических проекций. Вдоволь насмотревшись на устройство, Уту открыл поле ввода и набрал сообщение:       «Я уже дома».       Ответ пришёл через несколько секунд, словно Лер ждал его.       «Сейчас приеду».       Он не спросил ни точного адреса, ни хотя бы агломерацию. Поставил перед фактом — приеду. Всё. Уту отложил комм, передал домашнему ИИ айди Лера, если он действительно приедет, и пополз в свою комнату.       В секторе с самого утра шёл дождь: грохотали, сталкиваясь, грозовые тучи, капли били в стекло, размывая и искажая привычный мир. Уту встал перед окном, завернувшись в одеяло, как в королевскую мантию, и смотрел на косые полосы. Через серый полог пробивались дневные огни города — дорожные знаки, афиши, ограничители воздушных пешеходных переходов. Когда стоять стало тяжело, Уту выпил таблетку и переместился на кровать. Он был счастлив увидеть Лера и в то же время боялся встречи с ним — что Лер скажет, будет ли смотреть на него как раньше, а не по-новому, и как объяснить, что Уту — это всё ещё Уту, а не функция с назначенным индексом.       Дождь стал сильнее. Уту сейчас не вылез бы даже на террасу — застеклённый минисад по периметру высотки, предназначенный как раз для лёгких прогулок в непогоду. Лера дождь не остановил — он приехал через пятнадцать минут после сообщения, беспрепятственно попал в квартиру и умудрился не перепутать кухню со спальней.       Он вымок до нитки, но не стал тратить время, чтобы высушить одежду — шагнул в комнату, положил на тумбу бумажный пакет и сел рядом — кровать промялась под его весом.       — Ну и что мне с тобой делать, господин адмирал? — спросил Лер, чмокнул Уту в лохматую макушку. Уту заурчал и натянул одеяло на голову — он пока не был готов к прикосновениям, даже если они исходили от Лера.       — Не надо ничего со мной делать. Что за сложности у тебя были?       — Я расскажу сразу, как ты поправишься.       Уту подскочил на постели, сердито сверкнул глазами.       — Я не болен!       И свалился обратно — от резких движений закружилась голова.       — Относительно нездоров, — поправился Лер, оглядев его комнату — трудно было не заметить медсканер, который Уту поставил на самое видное место, как механического идола. — Где твои лекарства?       Уту высунул нос из-под одеяла, разглядывая Лера. Он привык видеть его в форме, и потому Лер в простой светлой рубашке и летних брюках выглядел необычно, словно совсем другой человек. Но это был всё тот же Лер — и он не нуждался ни в каких объяснениях. Он знал, кого встретит, и прекрасно понимал, с чем связался. Всё осталось, как прежде.       Ничего не изменилось.       — В рифме. Раздевайся, ты мокрый и выглядишь как чёрт.       — Полностью? — поддел его Лер. Уту шутку не оценил.       — Полностью.       Уту всё-таки заставил его снять мокрую одежду и взамен предложил своё барахло, которое он выбрал вместе с Гвин в сетевом магазине. Леру барахло оказалось мало, но у него имелся один главный и неоспоримый плюс — оно было сухое.       — Хорош, — оценил Уту штаны до щиколоток и тесную футболку — сложил пальцы щепотью и громко их поцеловал. — Красавец. Все сенатрикс твои.       — Между прочим, ты сам это придумал, — заметил Лер.       — Сам. Без интерфейса, — самодовольно согласился Уту и перекатился набок, подперев голову ладонью — чтобы было лучше видно. — Тебе правда идёт.       — Это ты меня так клеишь, что ли?       — Учусь взаимодействовать, — сказал Уту и немедленно похвастался: — Я в методичке прочитал, что по правилам хорошего тона объекту симпатии нужно сказать комплимент, даже если его задница похожа на колбасу.       В методичке не упоминалась колбаса, это Уту тоже придумал сам и остался доволен — методичка предлагала сравнение с красивым объектом. Колбаса была красивым объектом.       — Подожди, ты это в самом деле?       — Что? — растерялся Уту. — Тебе не нравится?       — Ты правда считаешь меня объектом симпатии?       — Могу повторить: твоя задница похожа на колбасу, Лер.       — Лучшее признание, которое со мной случалось, — фыркнул Лер, развернул пакет. — Держи.       В пакете были фрукты — яблоко, три мандарина, виноград, орехи. Уту залез в пакет сразу двумя руками, достал мандарин и принялся сосредоточенно его чистить, складывая кожуру возле подушки. Лер сидел рядом и не сводил жадного взгляда с его пальцев — наверное, был голоден, но Уту в тот момент даже не пришло в голову предложить брикет. Он был слишком счастлив для таких низменных мелочей.       — Слушай, я понял твои сложности. Тебе, получается, добавили?       — Добавили, — сказал Лер.       — А за что?       — За нарушение протоколов.       — Ба, Лер, ты не похож на человека, который стал бы нарушать протоколы.       — Там были обстоятельства, — уклончиво ответил Лер, сглотнул — на совершенной шее дёрнулся кадык.       — Ну только если так, — Уту вдруг встрепенулся, отложил мандарин: — Лер. Лерлерлер, я забыл!       — Что?       — Забыл! Вон то дай мне, пожалуйста, — Уту показал пальцем на свёрток — вещи, которые передали вместе с ним с Сириуса. Они уже два месяца лежали опечатанные и нетронутые: Гвин посчитала некорректным копаться в его личном имуществе, да и копаться, собственно, там было не в чем.       Уту распотрошил свёрток. Всё было на месте — мятая форма с нашивкой и плашкой, кусок недоеденной пастилы в багровых пятнах, брошь, уже немного истёршаяся по краям, разбитый комм и две полимерные собаки. Уту схватил одну фигурку и протянул её Леру.       — Вот, это тебе.       Лер взял собаку, покрутил в руках, вытер пальцем странные тёмные брызги на собачьей морде — они появились позже, изначально фигурка была белая, с серыми пятнами на лапе и на спине.       — Мне?       Уту два раза кивнул — на случай, если Леру вдруг будет непонятно.       — Да-а-а. Я хотел её тебе подарить сразу, как вернусь, но не вышло. Тоже обстоятельства. Ну, ты знаешь…       Уту вернулся к мандарину, дочистил его, разломил на две части — по пальцам потёк липкий сок, — и одну протянул Леру. Но Леру был не нужен мандарин — он взял Уту за запястье, поднёс его руку к самому лицу и провёл языком по ладони. Уту замер, пытаясь определить, как нужно реагировать. Ему не было неприятно, совсем наоборот: от загривка поползли мурашки, и внутри что-то тягуче завибрировало, и в голове стало мутно и тяжело — всего лишь от такой невинной ласки.       — Лер, щекотно.       В прихожей звякнуло — это Каси развлекался во всю силу своего примитивного искусственного интеллекта.       Цок-цок.       Вспыхнул в стекле стремительный солнечный луч, пронзив облака — будто в гулкой темноте зажёгся вечный свет.       Уту вырвал руку, прижал её к груди и отполз назад. Хозяин тоже вылизывал ему пальцы — только не от сока. От крови.       Лер застыл. Уту на краю кровати тоже.       — Тише, тише, успокойся. Ты мне веришь? — Уту несколько раз кивнул и вздрогнул, когда Лер переменил положение. — Это я. Не бойся.       — Я не боюсь, — непослушным, заплетающимся языком выговорил Уту, настороженно следя за каждым движением. У него было два пути отступления — в прихожую, мимо Лера, или назад. В окно.       Лер нахмурился, будто разгадал его намерения.       — Всё хорошо. Всё. Хорошо. Я не сделаю тебе больно.       — Хорошо, — сказал Уту. — Да. Хорошо.       — Веришь? Идём, — Лер протянул руки, и Уту перебрался в его объятия, прижался щекой к груди. Ещё совсем недавно — или очень давно — он умирал от страха, слыша биение чужого сердца. Он ненавидел прикосновения, не понимал, как люди могут находиться так близко друг к другу и для чего всё это нужно. Теперь Уту хотел влезть к Леру полностью, насколько позволила бы нескладная, бракованная, переломанная оболочка — и влез, свернулся в клубок.       — Если хочешь, спи. Я посижу.       — Не хочу, — Уту закрыл глаза. Ему было тепло и уютно. И сердце в груди Лера стучало, как часы в комнате у доктора Ленна. Он правда не хотел спать.       И проснулся, когда за окном начало темнеть. Загорались сигнальные огни на переходах и посадочных площадках. Лер дремал сидя, положив подбородок Уту на макушку, его дыхание обдавало теплом.       — Ле-е-ер?       Лер что-то неразборчиво пробормотал и ещё крепче обнял Уту — будто мягкую игрушку. У Карры и Уту была мягкая игрушка: Борга сшила им сову из тряпья и химическим стержнем нарисовала ей круглые глаза. Со-ва — так сказала Борга. Они спали с ней по очереди — сначала Карра, потом Уту, иногда наоборот, а иногда Уту великодушно уступал сову сестре, когда той было страшно.       Уже давно не было той совы. И Карры тоже не было. Остался только Уту. Зачем-то.       — Лер, я хочу сову.       — Живую? — Лер разжал руки, выпуская Уту на свободу, потянулся. Уту беззастенчиво глазел, как плавно, красиво он двигается, и немедленно воспылал интересом к потолку, едва Лер к нему повернулся. Нельзя пялиться на людей, даже если они очень красивые.       — Нет, ты чего. Игрушечную. Но чтобы как настоящая.       Лер не стал спрашивать, для чего Уту понадобилась сова, тихо рассмеялся и взъерошил ему волосы на голове.       — Будет тебе сова. Не хочешь на террасу, прогуляться перед сном?       Меньше всего Уту хотелось сейчас выбираться из кровати и выходить на холод. Дождь шёл весь день, пропитал насквозь серые шаблонные коробки, тянущиеся к облакам, залил улицы — орбитальные системы климат-контроля запустили ближе к ночи, когда норма по осадкам была выполнена.       — Не хочу. Вруби фильм, посмотрим. Я устал.       — Какой?       — А этот, новый, про колонистов. Ну, этот, где они там с этими воюют.       Леру описание ничего не говорило — он с абсолютно тупым видом посмотрел на Уту, потом спросил снова:       — Это про иглозубов который?        И тогда Уту начал злиться.       — Сам ты, блядь, как иглозуб. Ну этот же, где на гербах ксеносы луну рисовали, там потом валькирия с ними сражалась, она ещё башку чью-то на наплечник прицепила и ей политрук сказал, что она это здорово придумала. А потом ещё там типа Серафимович засветился, ну не он, конечно, сам, а направляющая. Кадзинский его анимирует, ну ты знаешь, он всегда что-нибудь такое анимирует. Хотя я бы посмотрел на настоящего Серафимовича в фильме.       — Спасибо, не надо, — поспешно возразил Лер. — Он скучный.       — Унылый, да, — обрадовался Уту полному взаимопониманию. — Но ты дальше слушай. В общем, Кадзинский говорит, что нужен протокол очищения, потому что ксеносы в норах сидят — а там норы показали такие, что в них бур спокойно влезет. Во, — Уту от всей души показал размер чужацкой норы. — А ему говорят, что бюджет на ретерраформирование не предусмотрен, а он говорит, что протокол безопасности запустит, потому что норы. Короче, я бы тоже торпедами ебанул, и не с «Иштарки», а с «Белонны», как положено, потому что ксенотень выковыривать дороже выйдет. Ну и там лунное затмение потом показывают, и на его фоне торпеды летят…       — Всё, всё, понял, — Лер поднял руки, призывая Уту замолчать. — Ты уже смотрел?       — Трейлер видел по общему вещанию. Врубай.       Лер включил проектор, выбрал из списка фильм и растянулся поперёк кровати. Уту недолго думая улёгся на него сверху, обнял за шею. Лер громко засопел.       — Тебе там нормально? — ворчливо спросил он.       — Очень хорошо, просто замечательно, — сообщил Уту прямо ему в ухо. Лер был тёплый, гладкий, вкусно пах мылом и цитрусом, и валяться на его спине было одно удовольствие. Фильм они так и не досмотрели — Лер захотел его целовать, и сейчас Уту не имел ничего против.       Этот поцелуй был другой. Не такой, как на «Стреле», не такой, как в стыковочном коридоре. Это не значило, что он получился хуже или лучше — просто по-другому. Долгий, сладкий, будто Уту набил полный рот сахара. Им не нужно было торопиться, скрываться, и Лер целовал его, пока не заболели губы и пока медсканер не предупредил о превышении дневной активности.       Утром Лер привёз ему сову, как и обещал — большую, красивую, пёрышко к пёрышку, а ещё она говорила «УГУ» и смешно поднимала уши. Уту посадил сову на сканер и постоянно ходил на неё любоваться. Вечером поглядеть на подарок пришла и Гвиндолин.       — Валериан хороший молодой человек, но мне не нравится, что он потакает каждой твоей прихоти. Зачем тебе игрушка?       Уту сказал, что с совой ему лучше, чем без совы, и лёг с ней спать.       Дома анксиолитики он пил по одной таблетке три раза в день, этого хватало для стабилизации и достаточного комфорта. Кошмары снились ему первые несколько дней после выписки. Это были новые кошмары — все они начинались и заканчивались одинаково: подключение невозможно. подключение невозможно. подключение невозможно. утилизация.       Уту просыпался с огромными от ужаса глазами и трогал шею, пока не начинал сильно болеть свежий шрам — только тогда он успокаивался и снова засыпал. Сон. Всего лишь дурной сон. Уту видел сотни и тысячи дурных снов, но сейчас ему не о чем было тревожиться: рядом была Гвин, был Каси. И сова. И Лер.       Лер приезжал каждый день. Бывало, что с утра, бывало поздним вечером, выводил Уту на прогулку, и они бесцельно ходили по аллеям, разговаривали о ерунде, целовались за деревьями, как подростки. Оказывается, Лер любил ириски — он набирал их в синтезаторе целый кулёк, угощал Уту. Уту жевал конфеты за компанию и ругался, когда они склеивали рот.       По будням Лер брал его с собой на спортивную площадку под открытым небом. Там всегда было многолюдно: бегали дети, разминались взрослые, работали на тренажёрах курсанты военной академии — не космической, наземной, неспешно прохаживались старики.       Сегодня по расписанию была как раз площадка. Пока Лер занимался, Уту висел на перекладине и качался на ней, как старая ветошь, а курсанты-наземники, сгрудившись вокруг него, смеялись до слёз — это они таким образом пытались познакомиться. Вот только соображения в их пустых, звонких, как бочка, головах не было ни на полкреда: ни один не додумался спросить, хочет ли Уту знакомиться. Земляные черви мнили себя отличной партией — поигрывали мускулами, красовались, будто тетерева на току; Уту продолжал висеть на перекладине.       — Слезай, крыса пустотная, упадёшь ведь! — переживали курсанты.       — Ножку сломаешь, на корыто не пустят!       — Уйдите, пожалуйста, — вежливо попросил Уту, продолжая раскачиваться. — Вы мне мешаете.       — А кто тебя в медпункт понесёт?       — Смотри, малышок, я сейчас слезу, и до медпункта понесут тебя.       Наземники развеселились ещё пуще. Они угрозы Уту всерьёз не воспринимали — ну, тощая пустотная крыса, ну, болтается на турнике как… как крыса. Кто-то протянул руку и ущипнул его за бок — Уту ловко лягнул верзилу ногой.       — Я же правда сейчас слезу.       — Можешь прямо ко мне на руки.       От приставаний, пусть и безобидных, его спас Лер — он свернул с беговой дорожки, раскрасневшийся, мокрый от пота, встал рядом с турником, показывая, что Уту здесь не один. С Лером связываться не стали: земляные черви сразу расползлись по своим червиным делам. Уту спрыгнул с перекладины, отряхнул ладони.       — Зачем, Лер? Я бы сам им въебал.       — Я не для этого, — недовольно ответил Лер.       — Ба, ты ревнуешь, что ли? — догадался Уту. — Лер, не смеши.       — Мне не нравится, что они тебя трогают.       — Мне тоже не нравится, когда они меня трогают. Так что в этом вопросе мы солидарны, да. Ты всё?       — Всё, — сказал Лер, гневно раздувая ноздри. Уту сказал, что ему не хватает колокольчика в носу, и получил подзатыльник, тот самый, когда совсем не больно и очень смешно. Но он ничего не мог с собой поделать — мелко хихикал, как дурак, пока провожал Лера до душевых кабинок.       Как и всегда Лер вручил ему пакет с ирисками и ушёл мыться. Уту лениво порылся в конфетах, не нашёл там ничего интересного, даже завалящего щупальца или крошки от острой вафли, и закрыл пакет.       Лер после душа пах чистым телом, антисептиком, мылом со сладкой отдушкой и немного цитрусом. Уту тщательно обнюхал его шею, прихватил зубами кожу возле уха.       — Прекрати, — шёпотом попросил Лер.       — Нхч, — сказал Уту, не разжимая зубов, и языком потыкал прикушенную складку.       — Люди же смотрят.       — Псть смтрт.       — Закрой глаза и открой рот, — Уту подумал, что Лер хочет его поцеловать, старательно выполнил просьбу, но Лер вероломно положил ему на язык конфету и пальцем надавил на подбородок. — Вот, скушай.       Уту резко, зло выдохнул, наградил Лера убийственным (по его мнению) взглядом и начал жевать ириску — выплюнуть её он даже не подумал. Лер виновато улыбнулся, взял его за руку и повёл к рельс-станции. Он как будто боялся, что Уту потеряется в толпе. Или упадёт. Или кто-нибудь снова решит его потрогать.       Леру не нравилось, что кто-то, кроме него, будет трогать Уту.       Уту свирепо жевал конфету.       Хренова конфета склеила рот.       — Слушай, ну надоели твои ириски, — выдал Уту уже в поезде. Вагон был пуст, и потому он мог в полной мере выразить своё возмущение. Лер с почти детской обидой поднял брови — он-то мог есть конфеты горстями вместо завтрака, обеда и ужина.       — Чем они тебе не угодили?       — Во-первых, они сладкие, как сраная тупая лиана. Никогда, запомни, Лер, — Уту отчаянно взмахнул руками прямо перед его лицом: он делал так, когда протезы не удовлетворяли его потребность в выражении чувств, — никогда не ведись на плакаты минздрава и не ешь сраную тупую лиану, даже если это будет натуральная натура. Лучше не пожалей кред и купи вафли. А ещё лучше приготовь что-нибудь сам.       — Так приготовь, — предложил Лер, поймав его руку, и уже с отчётливой ревностью добавил: — Я помню, ты хвастался, что угощал своего врача печеньем.       — Я… э-э…       Уту пожалел, что съел конфету — она бы избавила его от необходимости отвечать. Да и Лер давно должен был забыть о такой мелочи. Но Лер не забыл — помнил всё, что Уту про себя рассказывал, и тем иногда ставил его в неловкое положение. Например, как сейчас.       — Это так, ерунда. Оно меня просто отвлекает.       — Я хочу печенье, Уту.       Уту обречённо махнул рукой.       — Пойдём тогда.       Кухня в квартире была небольшая — на троих места хватало впритык, но вдвоём они расположились с достаточным удобством. Лер сидел на стуле, пока Уту воевал с синтезатором, замешивая тесто, и тыкал ногой Каси. Гордому механическому псу, привыкшему ко всеобщей любви, не нравилось такое отношение — и в тот момент, когда Уту протянул кусок теста на пробу, Каси достиг своей злодейской цели и впился Леру в палец.       — У-у-уй! Где ты взял этого Кракена?       — В госпитале, — Уту бросил тесто на пол, и Каси, забыв про палец, умчался с добычей прочь. — Ему можно установить другие настройки, но… но так он выглядит почти настоящим. Совсем как я. Лер заметно расстроился, услышав такие слова, и Уту почувствовал себя неловко — он сказал, что думал. Но не думал, что Лер примет их близко к сердцу.       — Перестань. Ты не почти, ты — настоящий. Никогда не сомневайся в этом.       — Хорошо, Лер. Не буду, — Уту подвинулся, давая возможность подойти к синтезатору. — Если хочешь пить, сам натыкай. Я занят.       Лер сообразил то ли чай, то ли морс, то ли ещё какую хрень — Уту не вникал. Он был очень занят: добавлял корицу.       — Я могу спросить у тебя кое-что? Ты можешь не отвечать, если тебе не понравится.       Уту прищурил глаз и зачерпнул ложкой сахар — в любом деле, даже в выпечке, требовалась точность.       — Можешь. Если мне не понравится, я скажу.       Они договорились — по одному вопросу в день. Лер тщательно обдумывал каждую фразу, чтобы не спугнуть Уту; Уту спрашивал всё, что приходило в голову. А в голову ему приходила всякая дрянь, которую он считал важной.       — Как ты ощущаешь сто процентов?       Уту застыл с полной ложкой сахара в руке. Вопрос был из разряда очень неприятных — он всё ещё не любил говорить про синхронизацию. Даже после Сириуса. Даже с Лером.       — Не отвечай, если не хочешь, — быстро повторил Лер. Уту высыпал в тесто сахар, сунул ложку в рот.       — Как тебя. Не хочу потерять, — он достал из кармана пластинку таблеток, выдавил одну на ладонь. — Всё, сеанс завершён. Время пить лекарства.       Уту взял стакан Лера испачканной в тесте рукой, слизал с ладони таблетку, запил её. И немедленно плюнул.       — Что это, Лер?!       — Кофе.       Уту заглянул в кружку. Нет, инопланетной слизи в ней не было — действительно кофе.       — Почему он сладкий, как тридцать три сраных лианы?       — Так делает один мой знакомый.       — Да он больной какой-то.       — Ну, точно, — согласился Лер. — То ли дело еда навынос.       Это он припомнил сушёные щупальца, которых Уту заказал четыре коробки и обожрался ими до боли в животе. Вернувшись в мягкий, дружелюбный гражданский мир, где его все ласкали и облизывали, как Волю Солнца, причём иногда в самом прямом значении, Уту распустился. Врачи в госпитале делали ему поблажки, Гвин — что говорить о Гвин, одной рукой она пыталась держать его в узде и тут же баловала второй. Даже Тарика была к нему снисходительна — особенно сильно это стало заметно после сражения у Сириуса.       Здесь был нужен Серафимович, вознесённая направляющая деталь — только он мог совладать с Уту, такой же деталью, с таким же экзопротезом-«Геей» и такой же властью. Но Серафимович и первый флот сопровождали бригаду даль-разведки — протокол расширения и экспансии замедлился из-за нападения червей как минимум на два месяца.       — Между прочим, я очень страдал, — укоризненно сказал Уту.       — Конечно, ты страдал, — не стал спорить Лер. — От жадности.       — И вовсе не от жадности, это они хотели меня отравить.       — Кто?!       — Как кто? — Уту сделал невозмутимое лицо и снова занялся печеньем. — Разве ты не знаешь, что аннунаки хотят уничтожить человечество и потому подкидывают нам тухлые щупальца. Это заговор.       Лер поперхнулся своим отвратительным кофе, закрыл рот ладонью — он смеялся и кашлял одновременно. Уту даже не улыбнулся.       — Уту! Великое Солнце, я думал, ты серьёзно!       — Я серьёзно. Про это вчера рассказывали в передаче.       — «Невежество двадцать первого века», да?       — Да, Лер. И зря ты насмехаешься. На самом деле древние люди знали, что аннунаки уже давно живут среди нас и готовят масштабную диверсию.       — Ты просто объелся, — ядовито сказал Лер.       — Версия с аннунаками нравится мне гораздо больше, но последняя коробка и правда была лишней, — Уту затолкал лист с печеньем в духовой шкаф и выставил таймер. — Нужно было брать вафли. Пожалуй, закажу вафли, да.       — Уту, прошу тебя, не надо вафель! — Лер уже не пытался выглядеть прилично — смеялся в голос. — Ты опять объешься и будешь страдать.       — А шарики? — жалобно попросил Уту. Ему вдруг сильно захотелось сырных шариков, хрустящих, в меру острых, посыпанных пряной стружкой. — Лер, сырные шарики? Одну коробку?       — Одну. Не четыре, — Лер встряхнул рукой, выводя комм из режима ожидания. — Сам закажу.       Уту горько вздохнул — его хитрый план с треском провалился. Потом они вместе валялись на кровати, грызли печенье и смотрели какой-то детский анимационный сериал. Точнее, печенье ел Лер и одновременно чесал Уту за ухом, а Уту пускал слюни — так он мог лежать часами, и ему это не надоедало.       А ещё Лер целовал Уту как Уту, а не как направляющую деталь, и говорил, что получает эстетическое наслаждение, всего лишь находясь рядом. Кому другому Уту бы не поверил, он привык быть браком и уродцем, и давно с этим смирился, но Лер никогда ему не врал. Это послужило маленьким, но прогрессом — смотреть на своё отражение Уту было по-прежнему неинтересно, но теперь он хотя бы расчёсывался перед отражающей панелью, а не как получится.       Лер был бесконечно терпелив. Он не торопил и не настаивал, его устраивали поцелуи и прикосновения к обнажённому телу под одеждой — всё остальное пугало Уту до истерики. Лер уже видел эту истерику во всей её неприглядной откровенности и ничего не требовал. Но целовал Уту не целомудренно, осторожно, как следовало бы, а со всем пылом, который был доступен только человеку, искренне и глубоко влюблённому — божественные откровения не сходили с шеи Уту неделями.       После сериала был выпуск новостей. Уту относился к ним без былого пиетета — успел пресытиться доступной информацией, объелся ею, как Лер своими ирисками, и смотрел больше по инерции. В Империи ничего не происходило, ведь стабильность — результат эффективности. Кого-то награждали, яйцеголовые толкали перед дронами речи, губернатор РАЦ рассказывала об успешном освоении планет с богатыми залежами осмия, на старой границе иглозубы делили с карем какой-то мусорный астероид — рядом паслись два крейсера и линкор «Навсикая», чтобы при любой угрозе для имперских граждан устранить обе стороны конфликта.       — Одно и то же, — буркнул Уту, зашарил ногой в поисках детского аналогового переключателя — пользоваться интерфейсом ему всё ещё было нельзя. — А эти чего ждут? Пнули бы карем для профилактики. И то было бы дело, а то смотреть нечего.       — А ты себя разве не видел? — вдруг спросил Лер.       — Так зачем я в новостях нужен? — не понял Уту. — Вкладов не делал, наград не получал. Ну… мне комм разве что подарили, только это по секрету. Тарика сказала, что никаких прецедентов быть не должно. Я не обижаюсь, нет, это правильно, если все начнут игнорировать приказы, получится хаос…       — Подожди-ка.       Лер нашёл в сети запись — новостной выпуск был датирован позапрошлым месяцем. Камеры космопорта и орбитальные дроны зафиксировали выход титана из доков — сначала показался нос огромного звездолёта, следом выполз весь «День Гнева», где-то новенький, отремонтированный, где-то изувеченный, как сгнивший труп. Уту видел корабль только изнутри, и сейчас ему стало жалко несчастную машину с её обнажёнными, беззащитными внутренностями.       По обе стороны от «Дня Гнева» скользили группы сопровождения — линкоры, крейсеры, без счёта корветы и фрегаты, как мелкие рыбки рядом с раненым китом.       — Третья группа потом вернётся за людьми, — сказал Уту. Через несколько секунд диктор повторил его слова.       Титан полз медленно, осторожно, будто ощупывая космос перед собой. Его заднюю часть вело влево, и мелкая вибрация передавалась на корпус в районе торпедных шахт — гражданские могли не заметить поломку, но космолётчикам она бросалась в глаза сразу.       — Шестая секция неисправна, — отметил Лер. — Что там случилось?       — Третий ГИП отвалился, я думал, дольше протянет. Пришлось перезапускать модуль, я же рассчитывал с другими переменными, — Уту нащупал ладонь Лера, сжал её обеими руками. Его опять начало трясти, словно он до сих пор находился на борту «Дня Гнева». Синхронизация прервана. Восстановление невозможно. — Зря, правда — результат не изменился. Вот с этого всё пошло по пизде. Думаю, это начальная точка серии ошибок, из-за которых мои десять процентов в итоге превратились в восемь. Я такой бестолковый, Лер. Бесполезный. Ничего не могу сделать как следует.       — Отставить пораженческие настроения, господин адмирал, — Лер пожал в ответ его пальцы, коснулся губами уха. — Элохим давал четыре процента.       — Кто такой Элохим? — ревниво вскинулся Уту.       — ИИ. А ещё он сказал, что ты слишком хаотичен и непоследователен в своих действиях, потому точный прогноз невозможен, но четыре процента — это максимум.       — У меня было восемь.       — Я тобой горжусь, — сказал Лер.

***

      Лер никогда не приезжал с пустыми руками, у него с собой обязательно что-нибудь было: кулёк орехов, карамель — единственные конфеты, которые Уту жаловал, — или фляжка со спиртом. Сегодня Лер приехал с шахматной доской под мышкой — не голографической, из настоящего дерева. С напёрстками он предпочёл не связываться почти сразу: не понимал, где заканчивается ловкость рук и начинается мошенничество.       Лер пытался объяснить Уту, что нечестная игра — это плохо. Уту кивал и по третьему кругу рассказывал, как увёл у техников пастилу.       Партия перешла в эндшпиль — на поле, помимо королей, оставались два офицера, тура и пешка у Лера, и конь с трёмя пешками у Уту. Не самый лучший расклад, но Уту насобачился играть в шахматы и, бывало, выигрывал даже у Сэми, а Сэми был не абы чем, а целым инженером. Лера он тем более всерьёз не воспринимал.       — Вилка, Лер. И шах.       Лер потёр подбородок — ему пришлось пожертвовать офицером, чтобы вывести из-под удара короля.       — Ты с модулем играешь? — с подозрением осведомился он.       — А ты? — Уту поднял коня и нетерпеливо постучал им по доске.       — Нет. Мне нельзя.       — И мне нельзя. Ты, кстати, не ответил — разве может стоять вычислительный у ненаправляющей детали?       — Может, — сказал Лер и убрал с доски офицера. Уту немедленно поставил на его место своего коня.       — А это как?       Лер передвинул туру. Уту цокнул пешкой на е7. До ферзя ей оставалась ещё одна клетка.       — Я позже тебе объясню. Шах, — Уту недоверчиво посмотрел на доску, потом на Лера. Потом опять на доску. Лер победно заулыбался: — И мат, Утка.       — Сам ты, блядь, утка, — яростно прошипел Уту и, столкнув с кровати доску, набросился на Лера. Тот отбивался, но без особого усердия — больше закрывался рукой и ржал. Уту это дико злило, а Леру нравилось его дразнить. Он сказал, что в такие моменты с Уту сползает рыбья маска и он становится похож на человека. Рыбья маска разозлила Уту ещё больше, и Леру пришлось обороняться уже по-настоящему.       — Как же ты меня раздражаешь, — пробурчал Уту и скатился на пол — борьба завершилась его безоговорочной капитуляцией. — Хуже Цезаря.       — Почему ты так его не любишь? — спросил Лер, свесившись с кровати. Уту задумался, потянул в рот палец и с хрустом откусил ноготь. Этот вопрос не входил в список неприятных, но он его не ждал.       — Это… не совсем верное определение. Мне не нравятся многие его действия в отношении меня.       — Но ведь все остальные поступают с тобой точно так же.       — Действительно, — озадаченно сказал Уту, вытащил палец изо рта и вытер его о штанину. — Я об этом не думал. Да и хрен с ним. Цезарь — это последнее, о чём я хочу разговаривать. Пошёл он в жопу. Будешь сраную ириску?       — Ты же их не ешь, — заметил Лер, оживившись при слове «ириска».       — Не ем и не буду.       Уту прошлёпал на кухню, принёс оттуда лоток с конфетами и сунул его Леру под нос. Это был сюрприз — он возился со сраными ирисками всё утро. Пусть с первого раза опять ничего не вышло, Уту наконец-то был удовлетворён результатом и радовался кривым, неровным конфеткам, предвкушая реакцию. Лер взял одну ириску, осторожно спросил:       — Это для меня?       — Для тебя.       — Ты хочешь сказать, что делал их специально…       И Уту опять начал злиться.       — Специально. Ешь, пожалуйста. Я старался.       Лер и не думал отказываться. Он съел все кривенькие, косые конфеты и вытряс из лотка даже крошки. Если бы Уту принёс десять таких лотков, Лер опустошил бы и их — в соревновании пожирателей сладкого он однозначно занял бы призовое место на пару с Дилом.       — Знаешь… я не могу всё это соотнести. Оно не сходится. Ты управляешь флотом, ты контролируешь титан, ты — направляющая деталь, — Уту кивнул, соглашаясь — именно так всё и было. — И готовишь для меня сладости.       Уту снова благосклонно кивнул.       — Элохим прав — твои действия не поддаются анализу.       — Да и с ним тоже хрен. Пойдём по террасе погуляем, я устал.       Уту надел куртку, свистнул Каси. Тот прибежал с кухни, что-то дожёвывая, сел возле двери. Лер долго пытался нашарить в темноте ботинки — Уту хотел прописать ему щелбан, но промазал и больно зашиб палец об угол.       — Там с восточной стороны ягоды растут. Если таскать по одной и медленно — штраф не прилетит, я проверял, — накидал Уту диспозицию, пока они спускались в лифте на два этажа ниже. Палец распух и теперь ныл, Лер предложил обработать его р-гелем. Уту сказал, что пройдёт само.       — А если прилетит?       — Если прилетит, значит, прилетит, — философски изрёк Уту и двумя руками указал на выход из лифта. Он видел, что так делали в каком-то фильме. — Кто не рискует, тот не ест «натуру». Пожалуйста, проходите.       — И вот как я мог понять, а? — спросил Лер, ни к кому конкретно не обращаясь, и первым шагнул на террасу.

***

      Не то у него в голове наконец-то встали на место перепутанные детали, не то протезы начали работать как следует, но Уту пребывал в перманентно стабильном состоянии. Таблетки его успокаивали, готовка умиротворяла, а мысли о том, что Лер принадлежит ему целиком и полностью, приводили в восторг. Уту даже не нуждался в коррекциях — плановые процедуры были скорее техобслуживанием, чем терапией.       На техобслуживание Уту ездил к своему доктору — стабильно два раза в неделю. С тех пор, как в его существовании появился Лер, Уту смог взаимодействовать с господином Ленном как с врачом и как с человеком, а не как с добычей и жертвой абсолютной власти Солнца. Доктор не заострял внимание на переменах — он всегда был рад видеть Уту, в каком бы состоянии он ни являлся.       Единственной вещью, которая омрачала тихие радости, был «День Гнева». Уту не ломало без сопряжения с машиной, он не нуждался в дозе синхронизации — его тревожило другое. Он не мог об этом не думать, выпуск новостей, который показал Лер, не давал ему покоя, подтачивал изнутри, как вода. Уту постоянно прокручивал в голове все события, пересматривал другие записи, которые удалось достать, и ему казалось, что он не дотянул, не разглядел и всё-таки ошибся. Именно там, где и говорил — в самом начале, когда вышел из строя генератор искажения пространства.       «Я к врачу. Когда буду не знаю, сегодня плановая».       «Тоже занят. Напишу, как освобожусь», — ответил Лер. Уту спрятал руки в карманы и поплёлся к остановке.       В поликлинике его уже знали, вежливо здоровались. Уту тоже запомнил в лицо всех врачей, медсестёр и даже синтетиков, вёл с ними светские беседы, пока в регистратуре генерировали талон на посещение, рассказывал про червей.       До назначенного времени оставалось десять минут, но Уту не мог больше ждать. Он постучал и сразу же откатил дверь в сторону, просовывая голову в образовавшуюся щель. Господин Ленн стоял у окна, и что-то рассматривал, наклонившись вперёд.       — Простите, господин Ленн, можно?       — Уту? — доктор повернулся, заулыбался. — Проходи. Желаешь чаю?       Уту дёрнул головой, изображая кивок, проковылял к кушетке. Господин Ленн принёс две кружки и чайник, поставил их на стол — знакомо запахло мятой. Уту любил пить чай с врачом, этот момент отложился у него в сознании как положительный и безопасный. И сам чай был вкусный, вкуснее, чем дома, и с господином Ленном получались в процессе интересные беседы.       — Ну, рассказывай, как твои дела?       — Вам как всегда?       — Как всегда.       «Как всегда» означало проговаривать вслух каждое сомнение, каждую уверенность, каждую догадку, и раньше Уту не имел с этим сложностей, он делился с доктором всем: планами, мечтами, надеждами, впечатлениями, но вот только раньше Уту был обычным мальчиком, познающим огромный внешний мир, восторженным и наивным. А сейчас он стал чудовищем в рыбьей маске, настоящим лицом детей Солнца, и многое его более не удивляло.       — Знаете, я о всяком думал. Я мог лучше, господин Ленн.       Доктор ждал продолжения, но его не было. Уту сказал всё, что считал нужным. Он мог бы лучше, всё прочее — частности.       — Вряд ли. Лучше бы не смог…       Уту недоверчиво свёл брови и со стуком поставил кружку на стол. Ему вдруг захотелось ударить доктора. Сильно, по-настоящему, до крови — никто, даже господин Ленн — особенно он — не смел сомневаться в Воле Солнца. Он подобрался к доктору вплотную и взял его за голову обеими руками. Господин Ленн не отвёл взгляда — он не боялся чудовища.       — Вы считаете меня негодным? Слабым? Думаете, что я ни на что не способен? Мусор, да?       — Подожди, Уту, — доктор погладил его по голове, и Уту заморгал, словно опомнился, осторожно убрал руки, прижал их к груди. — Ты меня перебил.       — Простите.       Вспышка гнева прошла так же быстро, как и появилась, но атмосфера перестала быть уютной и доверительной. Уту насупился, ожидая, что теперь доктор будет злиться на него за эту несдержанность.       Доктор не злился.       — Ничего страшного. Сядь, — господин Ленн похлопал ладонью по ручке кресла, и Уту немедленно переполз туда, прижался щекой к рукаву халата. — Лучше не смог бы никто.       Уту поднял голову и спросил с робкой надеждой:       — Вы правда так думаете?       — Разве я когда-нибудь обманывал тебя?       — Нет. Никогда… — Уту в волнении ткнул его в плечо — раз, другой. — А… А поедемте к пирамидам, господин Ленн?       Доктор посмотрел на часы.       — Подождёшь до конца рабочего дня?       — Подожду, мне не трудно.       Пока господин Ленн заполнял документы, Уту пил чай и рассказывал. Рассказывал про всё: про игры, про фильмы, про сову и про Лера. Сначала он стеснялся говорить про Лера, всё же это выглядело предательством уже по отношению к доктору, но господин Ленн сказал, что близкое взаимодействие — это правильно и хорошо. А вот деструктивные мысли Уту о подчинении — плохо. Уту неистовствовал — господин Ленн как будто отдавал его в руки другого человека, оберегая своё право на свободу, — и тут же напоминал себе, что нельзя считать врача собственностью. Это подло.       Ровно в пять господин Ленн выключил компьютер, свернул и убрал кабель, закрыл кабинет — он всегда выполнял свои обещания. Пока Уту пил чай, доктор заказал билеты на межконтинентальный лайнер и коробку щупалец. Уту сожрал лакомство прямо в порту, не дожидаясь посадки, и потом уныло смотрел в иллюминатор весь полёт.       Зиккураты были неподвижны и неизменны. Всё так же пробивалась чахлая растительность сквозь блёклую землю, всё так же светило солнце и всё так же кружила под силовым куполом птица, отбрасывая тень на жёлтые кирпичи.       Уту приложил ладонь ко лбу. Птица издала пронзительный крик и тёмным росчерком мазнула по повисшему в небе ослепительному шару. Шар истекал горячим светом, капал им на энергоячейки, заполнял рассохшиеся стыки пирамиды. Колыбель человечества вздохнула колючей пылью и застыла в тишине.       Уту набрал полный карман разных камешков, конечно же, с разрешения куратора исторической зоны. Доктор помог ему выбрать самые красивые — из них можно было сделать полянку для совы. Возле пирамиды рос сухой кустарник; когда Уту приезжал сюда в последний раз, его не было. Господин Ленн рассказал, что это специально выведенный для зоны гибрид, он цветёт в начале лета мелкими серо-жёлтыми цветами, как было тысячи лет назад в долине между Тигром и Евфратом. Уту хотел отломить себе ветку, но потом передумал — он приедет сюда в следующем году, чтобы увидеть живой куст, а не обломок, и доктор похвалил его за борьбу с мыслями о разрушении.       Сумерки придавили серостью. Вдалеке, на горизонте, включали прожекторы — пора было возвращаться. Лер не писал — он знал, что Уту на приёме у врача, и сам был до сих пор занят.       Господин Ленн проводил Уту до дома — они прогулялись пешком от рельс-станции и расстались на остановке перед перекрёстком. На прощание доктор передал Уту рецепт на анксиолитики и предупредил:       — Я скинул тебе список литературы, прочти. Если что-то будет непонятно — обращайся.       — Спасибо, господин Ленн, — поблагодарил его Уту и на перекрёстке свернул к жилому району. Доктор остался на остановке ждать такси.       В квартире было темно и тихо. Каси где-то дрых — то ли под тахтой, то ли в нише гардеробной. Уту помыл руки, переоделся в домашнее и вылез на кухню. Гвин оставила ему готовый ужин — питательную массу и стакан синтезированного молока. Уту поел, улёгся — и уже начал засыпать, как на комм пришло сообщение:       «Жду на посадочной площадке. На всякий случай возьми куртку».       — Лер, блядь, — рассерженно сказал Уту, выбираясь из тёплой постели. Лер всегда предупреждал его заранее — в отличие от самого Уту, он не был склонен к спонтанным безумствам, — но сегодня почему-то решил поступиться принципами.       Гвин ложилась рано — соблюдала режим дня. Уту не стал её тревожить, обулся и выскользнул за дверь. В холле тускло горели лампы — на ночь освещение убавляли до минимума для экономии. Все лифты были свободны: нормальные люди, как и Гвин, давно спали, это Уту шарился по этажам, как призрак почившего капитализма.       Зевая, он по тоннелю добрался до посадочной площадки, общей для двух высоток, приложил к сканеру чип и выбрался наружу. В лицо сразу же ударил холодный ветер, перемешанный с мелким дождём, в разрывах плотных туч появлялась луна, окружённая крупными огнями — орбитальными постройками. Лер ждал у грава — Уту увидел его сразу, потому что на площадке больше никого не было.       — Какого хрена тебе не спится? — шёпотом спросил Уту, словно мог кого-то разбудить.       — Залезай, — тоже шёпотом ответил Лер и открыл дверь.       — Далеко летим?       — Полтора часа в общем эшелоне.       — А куда?       — К экватору.       — О, — заинтригованно сказал Уту и забрался в грав. Он ещё не летал среди ночи к экватору — Лер мог быть сумасшедшим. Если хотел.       Лер настроил автопилот и сел рядом. Уту привычно устроил голову у него на коленях — Лер сразу потянулся к волосам и забавлялся ими всю дорогу, пока Уту дремал, пригревшись в салоне.       — На месте, выходи. Вот что значит свободные дороги — за час добрались, — довольно сказал Лер, словно в том была его заслуга.       Уту выполз из грава, сонно моргая, огляделся. Лер привёз его на какой-то мыс, поросший сухой травой — она громко хрустела, ломалась под подошвами ботинок. В темноте, совсем рядом, шелестело море, воздух был чистый, звонкий — щёлкни пальцами, и звук разнесётся от края до края.       — На Сириусе море красивее, — сказал он. — Там цветы всякие, светлячки. А тут одна трава.       — Смотри наверх, — подсказал Лер.       Уту запрокинул голову — над ними простиралась вселенная, миллиарды звёзд, рукав Млечного Пути, разрезавший стеклянное, прозрачное небо надвое. Он много раз видел космос, и космос успел ему надоесть, но от этого волшебства захватило дух. Уту забыл как дышать, стоял и смотрел, не отрываясь — он снова чувствовал себя песчинкой перед лицом бесконечности, не направляющей деталью великой Империи, а тленом, прахом, коротким сном.       Звёздам много раз снились чудовища. Столько же, сколько Уту снились кошмары.       Лер подошёл сзади, обнял Уту — в чистом воздухе запах цитруса и антисептика казался ещё ярче.       — Нравится?       — Просто сдохнуть, Лер! Я думал, ты уже забыл.       Лер никогда ничего не забывал.       Уту машинально провёл пальцами по руке на своём животе — кожа от холода была покрыта мурашками.       — Замёрз, — определил Уту, стянул с себя куртку и набросил её Леру на плечи. — На, не стучи зубами мне под ухо.       — А ты?       — А я не замёрз.       Уту не врал — немного не договорил. Он замёрз, но не сразу, а когда замёрз — об этом не сказал. Стоял, как Карра в своих тонких сандаликах, и смотрел на звёзды. И небо его уже не пугало.       Звёзды перемигивались над головой, блестели бриллиантовой россыпью. Уту мог их погасить, все до единой, для этого нужна была сущая малость — Уту и его экзопротез «DIES IRAE», сорок тысяч метров железной плоти. И больше ничего.       Все они пыль — и Уту, и звёзды.       Он проторчал бы тут до утра — даже любимые пирамиды не вызывали у его протезов такую смесь неопределённых реакций. Преклонение, восхищение, восторг, зависть, превосходство, снисходительность: оно всё ощущалось одновременно, пластиковые конструкции работали в полную силу; Уту захлебнулся бы чувствами, будь они настоящими.       Они были настоящими. И Уту не смог их переварить.       Лер высадил его на площадке, отдал куртку, но не спешил улетать. И Уту не уходил. И оба молчали, будто ждали знамения — божественного гласа с небес или вифлеемской звезды.       — Останешься? — наконец спросил Уту. Лер с сожалением качнул головой.       — Не могу.       — Почему? Я тебе надоел?       Лер схватил его за плечи и встряхнул. Уту посмотрел на него исподлобья, как на врага, сверкнул изуродованным глазом — в космической черноте отразились алые огни грава.       — Ты не понимаешь, знаю, а мне тяжело находиться с тобой рядом. Не могу я так, Уту, — Лер прижал его к себе, торопливо, отрывисто касаясь губами лица, шеи, ключиц. — Ты не виноват, не думай. Ты вообще ни при чём. Прости. Я подожду.       Уту не ответил, ткнулся лбом ему в плечо. Он не виноват. Правда. Он не выбирал пластиковые протезы в голове и не хотел быть калекой. Так вышло.       — Ты придёшь завтра?       — Приду. Приду, конечно же. Ты сломал меня, Уту. Я думаю не об эффективности, а о тебе. Лер легко оттолкнул его, словно боялся передумать, запрыгнул в грав. Уту отошёл в сторону, чтобы его не зацепило тяжёлым бортом, дождался, пока машина скроется в редком ночном потоке, и только после этого вернулся домой.       В общем коридоре всё ещё были притушены лампы. Гвин не слышала, как он пришёл — Уту бесшумно скользнул в свою комнату и сел возле окна. Из него тоже были видны звёзды — уже не такие яркие, замазанные дымчатыми облаками. Лер не нуждался ни в каких объяснениях, он знал, что Уту сломан.       Эта война всегда была близко, коррекции устраняли её тень, заглушали трубы Иерихона, возвещающие падение. Теперь она сама пришла к нему.       Победить, убегая от себя, нельзя.       И Уту остановился. Он и его война встретились лицом к лицу.       Уту был несовершенен и слаб, он был пылью и прахом, он не мог справиться самостоятельно с чудовищем в голове, потому что и был тем чудовищем. Он не имел права на ошибку, потому что за его спиной были не пятнадцать миллиардов деталей, а настоящее-пластиковое чувство.       Запрос отложен.       Лю- ошибка доступа -бовь.       «Всё хорошо. Всё хорошо, Уту? Я люблю тебя».       Уту взял комм, сжал его в ладони — жалобно хрустнул корпус. Он никогда не писал Леру, что любит его. Страх велел Уту молчать. Уту получил власть над железным богом, но не имел власти над своим страхом.       Отступление приравнивается к измене. Высшая мера.       «иялюблютебя Лер».       Рубикон пройден. Отступать некуда.       Спать Уту так и не лёг. Он налил себе чаю и загрузил книги, которые скинул господин Ленн — доктор всегда каким-то чудесным образом давал ему нужное.       «Половое воспитание подростков», «Психология здоровых отношений», «Секс как способ взаимодействия», «Начало интимной жизни, издание второе».       Уту побагровел, немедленно закрыл список и пошёл в ванную, чтобы сунуть голову под кран. Ледяная вода обожгла кожу, потекла по шее, заползая под горловину футболки. Уту промокнул волосы полотенцем, яростно растёр лицо и вернулся к окну. Это был вызов.       Доктор Ленн знал, как нужно обращаться именно с этой Волей Солнца — Уту ни с кем не стал бы говорить о таких вещах. И с доктором бы не стал. Господин Ленн догадался обо всём сам — по недомолвкам, паузам, дрожи в руках, и сделал с этой психической травмой всё, что мог: вычистил гной, менял повязки, пока рана в сознании не зарубцевалась, и дал лекарства. Дальнейшее его вмешательство сделало бы только хуже. Уту сам должен был прийти к отрицанию или принятию, сам должен был изгнать демонов из своей головы.       Но только в голове Уту не было демонов — лишь бездна, в пустоте которой существовал только он, человек и чудовище в рыбьей маске.       С драконом может справиться только дракон.       Уту открыл свою медкарту — туда были вписаны десятки диагнозов. Какие-то вошли в ремиссию, от каких-то его излечили и избавили, а какие-то останутся с ним до конца жизни. Но в медкарте тоже не было тайного знания, которое могло бы помочь ему в этой войне.       Оставались книги. Книги не задавали вопросов, не смущали Уту и не изучали его внимательным, пытливым взглядом — они доступно давали всю нужную информацию, и всегда можно было перечитать момент, не испытывая неудобства.       Уту проглотил книги, как стакан спирта — в один присест. Ему всегда был безразличен этот аспект человеческих отношений, и он не пытался в нём разобраться. Его учили квантовой физике, химии, механике, общим основам нейроинженерии, управлению титаном, но не объяснили, что нужно делать с другим человеком и как принимать другого человека рядом с собой. Уту и не стремился это узнать, близкое взаимодействие делало ему плохо — это было что-то сродни ожогу или глубокому порезу. Неприятно и больно.       Прикосновения — важная часть взаимодействия. Этот пункт Уту пропустил — он спокойно воспринимал объятия Лера или его поцелуи, или игры с волосами, и сам мог трогать его столько, сколько захочется.       Интимная близость — это не только базовая потребность организма, но и способ выразить чувства.       Уту отхлебнул остывший чай, отложил планшет и уставился в окно — над крышами высоток уже занимался слабый рассвет, отключались прожекторы. Ему нужно было как следует подумать над этим вопросом. Достаточно ли он выражал свои чувства или без телесной близости невозможно развитие отношений? Сделает ли это хуже? Сделает ли это лучше? Леру плохо рядом, значит, того, что есть, недостаточно.       Доверяете ли вы партнёру? Уту Леру верил безоговорочно, пусть он не скрывал, что хочет получить Уту во всех возможных смыслах, и что Уту привлекает его именно как человек с достоинствами и несовершенствами. Это нормально, говорили Уту книги. В близости нет ничего постыдного. Если предубеждения и страхи сильны, начать можно с петтинга или оральных ласк, они одинаково приятны как мужчинам, так и женщинам.       Про разъёмы там не говорилось ни слова — им была отведена отдельная глава, эта часть посвящалась органическим частям тела. Уту прочитал её очень внимательно, просмотрел иллюстрации в конце и снова пошёл в ванную.       «Лер, как ты относишься к интимной близости?»       «Когда ты успел надраться?» — тут же ответил Лер.       «Уту?»       «Я.Не.Пил».       — Дурак, блядь! — рявкнул Уту вдогонку, как будто Лер мог его услышать.       «УГУ», — сказала сова.

***

      — Что это было?       Следующим вечером они чинно пили чай, ели пирожные — если говорить честно, пирожные ел Лер, Уту жрал щупальца из коробки, загребая их пятернёй, и весь уделался кунжутными зёрнами.       — Что было? — переспросил Уту.       — Вчера?       — Я читал книги, — объяснил Уту.       — Они были намазаны спиртом?       — Нет, Лер, они не были намазаны спиртом. Я читал книги для себя… для тебя… Я должен был их прочитать, да. Лучше поздно, чем вообще нет. Я как раз хотел тебе сказать насчёт этого. Тебе плохо со мной. Мне не нравится, что тебе плохо.       — Мне не плохо, — горячо возразил Лер. Уту его не слушал.       — Так вот, я читал книги. Там написано, что если люди любят друг друга, это… это… как же… нормально? Правильно? Правильно, да.       Уту отложил коробку, вымыл трясущиеся руки. Он плохо соображал, что нужно делать, все картинки вылетели из его головы, как после полной коррекции. И всё, что он прочитал, забылось — интерфейс будто вырубился наглухо.       — Погладь меня, — попросил Уту. Лер моргнул удивлённо, немного растерянно, встал. — Я хочу не только целовать тебя. Я не боюсь.       Лер смотрел ему в глаза одно короткое мгновение — и прижал к стене. Со звоном упала на пол кружка — Уту вздрогнул и обхватил Лера руками за шею. Он больше не будет бежать. Всё хорошо. Страха нет, есть Уту. Всё. Хорошо.       Лер целовал его, кусал губы, прикосновения становились слишком откровенными, болезненными, на коже оставались следы от пальцев. Уту хотел, чтобы Лер уже сделал что-нибудь, склеил его переломы в голове. Лер пытался не сломать ещё один кусок Уту.       Уту толкнул его обратно на стул, сел между его разведённых ног, обхватил руками бедро, прижался щекой к колену. Лер подался вперёд — его зрачки пульсировали, расползались чёрными дырами в золотых глазах — Уту не мог отвести от них взгляда; он пересёк горизонт событий и рухнул в бесконечность.       Лер был сильно возбуждён — ткань брюк плотно обтягивала эрегированный член. Уту двумя пальцами подцепил застёжку ширинки, потянул её вниз. Лер не шевелился. Он даже не дышал, понимая, что испортит хрупкий момент первой близости — Уту от любого движения был готов забиться в самый тёмный угол и не вылезать оттуда до скончания веков.       Член был большой, тяжёлый, идеально ровный, с нежной уязвимой головкой. Уту потрогал его рукой, зажмурился и потащил в рот, как конфету. И замер. Что делать дальше, он забыл. Лизать, как разъёмы?       — Можно? — тихо спросил Лер, осторожно взял Уту за волосы на затылке и направил своей рукой, так же, как Уту направлял волю Солнца. И это получилось не так, как в книгах — было очень странно и мокро, слюна текла по подбородку, Лер тянул его на себя, забивая рот до самого горла, громко дышал.       — У-уумфгхр?       На губах вспенился и лопнул пузырь. Уту посмотрел Леру в лицо снизу вверх.       И не успел отстраниться — тёплая жидкость наполнила рот, и тут же Лер вздёрнул его на ноги и впился в губы жадным, диким поцелуем, разделяя на двоих солоноватый терпкий вкус.       — Уту, ты ещё не спишь? — донёсся из коридора сонный голос Гвин. Лер мгновенно застегнул штаны, Уту схватил салфетку и принялся остервенело тереть лицо, избавляясь от следов преступления.       — Здравствуйте, Валериан. Опять вы его развлекаете? — Гвин набрала в кружку кипятка, бросила туда таблетку — последнее время у неё появились проблемы со сном.       — У нас всё взаимно, госпожа Салем, — Лер учтиво поцеловал ей руку, стараясь скрыть улыбку — Гвин не поняла бы такого беспричинного веселья. Уту поперхнулся и сплюнул в раковину.       — Вы же знаете, что он…       — Да, конечно. Всё в порядке, госпожа Салем. Уту, проводишь?       — Сам дойдёшь, — с напускной грубостью рыкнул Уту. Лер фыркнул и скрылся в прихожей.       Сообщения начали приходить, едва за ним закрылась дверь. Уту смотрел на комм, и с каждым письмом у него темнело в глазах. Всё. Завершение взаимодействия по объективным причинам.       — Какой пиздец, Гвин. Зачем я это сделал?       — Вы поругались? — спросила Гвин.       — Нет, — Уту покраснел, как рак, схватил со стола комм и скрылся в своей комнате.       За пятнадцать минут Лер прислал столько сообщений, что их хватило бы на целый рассказ. Они все были на самой грани бесстыдства — Лер не думал ни о чём другом и не использовал иносказания. Он сказал, что то же самое сделает с Уту, и не только это, существует много способов заняться любовью, и они попробуют их все. И ещё что Уту может прыгать на нём сколько угодно. И что его очень возбуждает та маленькая родинка на шее.       Уту сунул голову под кран, потом съел шесть таблеток — его состояние стремительно менялось от дестабилизации до кратковременного отключения протезов, — потом ходил с совой под мышкой. Ничего не помогало, влечение к Леру вступило в конфликт с безусловным рефлексом, плохо и хорошо обрели равнозначность, ассоциации потеряли привязку к ощущениям. Взаимодействие — это больно. Взаимодействие — это не больно. Лер не хочет сделать Уту плохо. Уту сделал плохо, но Леру было хорошо. Уту хорошо, когда хорошо Леру. Уту делали плохо. Уту не делали плохо?       Err. Rld.       Уту выключил комм и стащил у Гвин снотворное. Медсканер оповестил, что имеются противопоказания и приём лекарств не согласован с врачом — Уту выключил и его, растворил таблетки в остатках чая. Чай стал горький, как микстура, Уту залил его в горло, зажав нос, накрылся одеялом с головой.       Всё хорошо, ему просто нужно привыкнуть к переменам. Это долгий процесс.       ИИ сообщил о посетителе рано утром. Уту разлепил один глаз, не понимая, где находится и откуда исходит шум, с трудом оторвал голову от подушки. Из окна в комнату сочился тусклый свинцовый свет, небо за высотками было ещё некрасивым, розово-серым. Каси спал под боком, свистел носовыми фильтрами — Уту вылез из-под одеяла так аккуратно, как только мог, натянул штаны, которые валялись рядом с кроватью.       Фоновым шумом начала поступать информация из общей сети. За бортом десять градусов по Цельсию, местное время 5:40 — до рассвета ещё час.       «УГУ», — сказала сова, реагируя на пробуждение.       Лер приехал слишком рано — Уту не был готов его видеть. Он и себя не был готов ощущать как цельное сознание, куски в голове следовало сначала изучить и разложить. Лер нетерпеливо нажимал кнопку вызова, игнорируя возможность попасть в квартиру по своему айди. Он будто издевался или неожиданно поглупел.       Уту рывком распахнул дверь.       — Лер, пиздуй домой!       На пороге стояла Тарика. От такого славного приветствия её брови поползли вверх. Уту сконфуженно кашлянул.       — Здравствуйте, госпожа Тэй.       — Доброе утро, Уту. Можно войти?       — Да, пожалуйста.       Уту откатился в сторону вместе с дверью, пропуская Тарику. Она шагнула в прихожую, сняла плащ — под ним оказалось красивое бордовое платье до колена, совершенно неуместный для раннего утра наряд.       Уту пригласил Тарику пройти в гостиную, вежливо предложил чай и печенье — пить с утра спирт даже он считал редким извращением. Госпожа Тэй отказалась.       — Я привезла отчёты. Включай комп — помогу заполнить.       — Какие отчёты?       — Тебе нужно передавать документацию после каждого автономного рейса. Или контакта. Контакт у тебя уже случился, и штаб ждёт отчёта. Повреждения — не причина пренебрегать обязанностями.       Уту принёс из своей комнаты компьютер и на всякий случай моток проводов, если потребуется прямое подключение.       — Только прошу, не задерживай. У меня встреча.       — С госпожой Фрейе? — хитро спросил Уту.       — С госпожой Фрейе, — не стала отрицать Тарика. Она не стеснялась взаимодействия с прима-сенатрикс — даже имя её произнесла с непривычной нежностью. — В северо-американском секторе, так что у меня есть час, — госпожа Тэй села на тахту, расправила платье, чтобы не измять ткань. — Теорию и практические задания тебе перешлёт Ариадна в начале цикла. Заниматься будешь либо в симуляторе, либо в академии — посмотрим, что скажет комиссия. В учебную часть тебя выпускать рано.       — Это я с зеленью там, что ли, тереться буду?!       — С зеленью. Будешь, — сказала госпожа Тэй. — Хватит разговоров, загружай.       Вот так — все подробности своего первого сражения Уту узнал спустя два с половиной месяца из документов, которые привезла госпожа Тэй. Они были зашифрованы и имели нулевой уровень доступа. Это значило, что просмотр был разрешён узкому кругу лиц.       Уту промотал логи «Дня Гнева» — корабль вышел из строя так же, как и его направляющая деталь. В доки верфи флагман второго флота тащил на буксире «Иерихон», командир ремонтно-технической группы после оценки повреждений признал, что сгорел весь контур «реакторы-маршевые», не считая трещин и разрывов в корпусе. Его рапорт подтвердили из группы РТ первого флота — восстановительные работы такой сложности в полевых условиях провести невозможно. Требуется эвакуация.       Логи РТ Уту изучил тщательно. Восстановлено: сорок восемь единиц. Повреждено без возможности восстановления в полевых условиях: пятьдесят одна единица. Безвозвратно утрачено: тридцать четыре единицы, в том числе два линкора проекта «Белонна».       «Процент потерь ниже, чем ожидалось. Сформирован запрос на доукомплектование флота. Промышленный комплекс №1 — семь заявок, промышленный комплекс №2 — четыре заявки, в том числе на ремонт, промышленный комплекс №3 — пять заявок. Требуется подтверждение г. адмирала Кветзаля.       Уточнение. По техническим причинам запрос не может быть подтверждён».       «Вследствие активации п-луча матка (установленная длина десять тысяч пятьсот сорок один километр) уничтожена, пригодные для использования биологические компоненты собраны и отправлены на переработку».       Уту загрузил очередной файл — это была хроника эвакуации. Теперь он понимал, откуда взялись сотни писем от незнакомых людей, и чему они радовались. Спецборт доставил в штаб приказ об отступлении и переводе второго флота на орбиту звезды. Серафимович хотел отдать Сириус выводку, чтобы не рисковать общей боеспособностью имперского флота — это не противоречило протоколам безопасности.       К тому времени, как черви пробили бы щит, на планете оставались ещё четыре миллиарда человек.       Для второго флота Серафимович был просто какой-то эф-восемь.       На Сириусе маленький Ежи проснулся утром в своей кровати и пошёл в школу. Черви его не съели.       — Я же просила тебя, не задерживай, — сказала Тарика прямо над головой. Уту вздрогнул.       — Мне нужно разобраться, — он помассировал виски, отвлекаясь от чудовищной статистики. — Нам беспилотников недодали.       — Где? — Тарика заглянула в экран, и Уту пальцем ткнул в список для промкомплекса.       — Транспортники — есть, два тягача — есть, хотя это в третий надо бы перекинуть, медицинский борт — есть, всё есть, а беспилотников нет. Между прочим, первая группа их все угробила на споры.       — Ладно, — Тарика тряхнула кистью, активируя комм. Кажется, она собиралась отменить встречу — Уту посмотрел на неё самым мерзким своим взглядом. Он так смотрел, когда ему очень не нравилась ситуация. Госпожа Тэй опустила руку.       — Идите, всё нормально. Тут есть шаблоны, я составлю отчёт и скину вам на проверку, хорошо?       Тарика с благодарностью хлопнула его по плечу.       — Передашь на мой айди. Ещё посмотри, что по медикаментам — нужно будет писать отдельную заявку в минздрав. Если возникнут сложности, свяжись с начмедом, код спецборта есть у тебя в информчипе.       — Мой личный? — вытаращился Уту, вспомнив письмо Лера.       — Твой личный, но не злоупотребляй возможностями — они даны тебе для изъявления воли Солнца, а не для эротических переписок с Валерианом.       Уту закрыл лицо ладонью и издал жалобный всхлип — не было таких слов, чтобы передать всю неловкость ситуации.       — Госпожа Тэй, прекратите.       — Я всё понимаю, Уту, но будь добр, проверяй номер адресата перед отправкой. Я как-нибудь переживу ваши безграмотные фантазии, но вот Серафимович вряд ли проникнется моментом, — невозмутимо ответила Тарика. — И не вздумай ошибиться с отчётом, это уже будет квалифицироваться как халатность. До двух лет отключения.       Уту заверил госпожу Тэй, что всё сделает в лучшем виде, закрыл за ней дверь и вместе с компьютером и кружкой чая нырнул обратно в постель. Лёжа под мягким одеялом с компом в одной руке и кружкой в другой, он набросал предварительный отчёт, утомился в процессе и решил ещё немного вздремнуть.       Ближе к обеду в гости приехал Дил со своей сестричкой — вероятно, опять водил её смотреть на львов. Жанка была шумная, неугомонная и вездесущая. Пока Уту с Дилом гуляли по террасе — туда-сюда, как две матроны на заслуженном отдыхе, девчонка успела измазаться в земле из кадок, найти живого жука и попробовать на зуб казённый лопух. Дил закатил глаза.       — Это она перед тобой тут воображает, — объяснил он с досадой, поймал сестру, когда она вихрем неслась мимо, за шкирку и заставил идти рядом. — Жанна, я всё расскажу отцу, и он тебя накажет.       — Не накажет! — возразила Жанка и потрясла кулаком с зажатым в нём жуком. — Я изучаю мир.       — Конечно, изучаешь, — буркнул Дил. — Штраф-то не тебе оплачивать.       Уту засмеялся, и девчонка завертелась ещё активнее, привлекая к себе его внимание.       — Сколько тебе тут торчать?       — Скорее всего, два месяца из учебного цикла пропускаю, — ответил Уту, вспоминая, называла ли Тарика точные сроки — врачебная комиссия вполне могла оставить его на Земле до Нового года. Приятель поцокал языком. Уту знал его, как свою медкарту — Дил явно расстроился.       — Не представляю, как буду отбиваться. На станции теперь все в курсе, полоскать будут долго.       — Да пошли их на х… — Дил предостерегающе кашлянул, и Уту мгновенно поправился: — на «Химеру» полетать. Скажешь, что не в курсе, пусть ко мне цепляются.       — Не-е-е, к тебе цепляться не будут, какой там, — отмахнулся Дил и сказал с чувством: — Ну ты дал жару, Утыч. Я когда новости увидел, глазам своим не поверил, думал сначала, что Серафимович там резвится. Или Стайвен… но тот вряд ли, я сразу понял. А тут ты — и не просто титан по осям погонять собрался, а сразу в контакт. Тут-то я и обалдел. Тяжело было?       — Дил, я два месяца в больнице валялся. Как ты думаешь?       — А я приходил, хотел как в санчасти к тебе прорваться, но там зверьё — хуже нашего начмеда, на периметре завернули. Хорошо, что сестру твою встретил, вот она мне и рассказала, как ты. Я ведь ещё удивился, смотрю, ты стоишь, кричу тебе: Утыч, ты какого пса из капсулы вылез? А она мне говорит: я не Уту, я его сестра. Вот тут я аж сел, где стоял — ты же никогда не рассказывал, что у тебя сестра есть.       — У меня нет сестры, — равнодушно сказал Уту.       — А кого я тогда видел?       — Госпожу Кветзаль.       — Но ведь это же и есть твоя сестра.       Уту отвернулся, нашёл в кармане ириску Лера, всю в хлебных крошках, и сунул её в рот. Ему было неинтересно говорить о Карре. Конфета избавила его от необходимости отвечать.       Дил не настаивал. Он достал из кармана платок и вытер Жанке лицо.       — Ну, рассказывай. Как тебе «День»?       — Идеально, — сказал Уту, жуя ириску. Разговору о титане конфета не мешала.       — Да ну, самая бестолковая модификация.       — Сам ты бестолковый, — рассердился Уту. — С четвёртой не было бы сейчас Сириуса.       — Но седьмая очень зависима от боевых групп, — не сдавался Дил.       — Но так и девятая со своим глушаком тоже.       — У девятой сопровождение вариативнее.       — А преобразователь — тухлый.       Жанка не собиралась слушать про корабли, модификации и распределение групп сопровождения — вывернулась из верхней кофточки, оставив её в руке Дила, и ускакала. Как же Дилова сестричка отличалась от Айлы, серьёзной девочки из программы новостей — Жанке любой жук был милее похвалы от губернатора, а казённый лопух слаще всяких наград. Ну, что поделать, не всем суждено родиться гениями, кто-то должен заниматься и лопухами — Уту, например, по этому поводу не страдал, лопух его устраивал. Жанну, судя по всему, тоже.       С террасы они спустились в кафе. Там Жанка угомонилась — её умаслили блинчиками с сиропом и сладкими пирожками. Угощал всех Дил — пособие Уту перевели на прошлой неделе, но приятеля никто за язык не тянул. После кафе всей гурьбой завалились в кинотеатр смотреть ленту про ковбоев; Жанка после сеанса сказала, что дома сделает себе шпоры, шляпу и револьвер. С конём проблем тем более не возникло — должность мустанга досталась Дилу. Дил ругался, Уту ржал.       Он давно так не веселился — Жанка была, конечно, шумная и неугомонная, но забавная: дурных идей у неё имелось с лихвой. Например, она предложила пить на спор газировку — кто последний, тот иглозуб (космическому офицеру быть иглозубом позорно), потащила на пруд в биозоне, чтобы кидать плоские камешки — местные обленившиеся утки не оценили этот перфоманс, там же нашла большую глубокую лужу, заросшую по краям ряской, и полезла в неё за лягушками. Уту тоже возжелал лягушек и поспешил на помощь.       — Я не с вами, — предупредил Дил, заметив полицейских, но те только посмеялись над отважными охотниками и дали им пару советов по отлову земноводных.       Домой Уту приполз в десятом часу — слава Солнцу, что Гвин всё ещё была на работе, — ополоснулся под душем, забросил в чистку одежду и упал на тахту в гостиной. Лер писал ещё днём, что задержится, так что у него было время пораскладывать куски дивного мира в голове.       Куски не складывались, Уту обрывал текущий процесс и начинал новый — всё запуталось, как куча ниток. Уту перестал думать и просто лежал в ожидании Лера. Из его комнаты угукала сова.       Лер приехал практически ночью, бросил куртку в прихожей и устало провёл ладонями по лицу, будто только что вернулся из полной автономки. Уту налил ему ему чай, высыпал в корзинку остатки печенья.       — Что случилось, Лер? Кто тебя заебал? — Лер не ответил — большими торопливыми глотками выпил чай, съел печенье. Его словно морили голодом и жаждой в чужацкой тюрьме.       — Через час надо вылетать. Собирайся.       — Куда ещё собираться? — вылупился Уту. Никаких поездок на этот вечер, даже безумных, даже к экватор, он не хотел. Устал.       — Я познакомлю тебя с отцом, — сказал Лер. Это было не предложение — он просто решил всё заранее. Уту пожал плечами и пошёл одеваться. Выбор у него был невелик: форма или «гражданка», в которой он сегодня шлёпал с Жанкой по лужам. Уту надел бы «гражданку», ему нравилась красная, в клетку, рубашка, но случился некоторый конфуз — он забыл включить чистку. Так что замечательная красная рубашка пахла тиной и лягушками. На этом выбор закончился.       Лер был без грава — он вызвал такси-беспилотник к посадочной площадке, выбрал направление до космопорта. Уту рассеянно молчал и жевал ириску.       Отец Лера мог жить где угодно — на Эдде, в метрополии-три или на недавно заселённой планете, потому Уту сразу свернул к терминалам гражданского транспорта дальнего следования, но Лер взял его за руку и потащил к персональным ангарам. Там их ждал межпланетный корабль последней модели — прыжковые двигатели на нём предусмотрены не были, звездолёты проекта «Наяда» использовали для сообщения между Землёй, Луной и Марсом. Уту все его ТТХ знал как собственную медкарту, мог им управлять одним движением брови, но конкретно эту линейку моделей не любил — синхронизация с транспортником не давала ему нужного удовлетворения. Тем не менее корабль он оценил.       — Твой? — спросил Уту, со знанием дела постучал по пластине в носовой секции — из-за особенностей проектирования она была тоньше, чем все остальные; пластина данной модели оказалась без стандартного недостатка. — Индивидуальный проект?       — Да, — односложно ответил Лер.       — С ума сойти. Это за какие дела тебе «личку» выдали?       — Скоро узнаешь. Залезай.       Он заметно нервничал, но Уту не придал этому значения — он тоже волновался, когда Лер знакомился с Гвиндолин, хотя та была интеллигентной, воспитанной женщиной и никого бы не покусала.       Лер подключился ко внутренней системе, вбил исходные и конечные координаты. ИИ уточнил способ управления и определил время полёта — два часа, примерно как от Земли до Марса без перезаписи. Уту ещё ни разу не был на Марсе, дубле метрополии-один, но говорили, что экскурсия на «чашке» по долинам Маринерис стоит того, чтобы посетить красную планету. Уту сомневался, что какие-то каньоны смогут его впечатлить после садов Шаммурамат и сирианских морских цветов, однако заранее настроился на воздушную прогулку.       Лер был неразговорчив, хмур, слова из него приходилось натуральным образом вытягивать, что выглядело подозрительно — чаще всего именно Уту надоедало чесать языком.       — Слушай, ну если тебя это так напрягает, то давай не полетим. Скажешь, эф-восемь, все дела, пусть на меня злится. Мне трудно сделать хуже, чем есть.       — Я не могу отказаться — он уже выделил для нас время.       — Ну пусть ещё раз выделит. Попозже.       — Нет, Уту, — отрезал Лер.       — Нет так нет.       Уту достал комм и запустил несложную игру-головоломку — в неё играли маленькие дети без эсэров. Уту тоже играл в эту головоломку и не видел в том ничего предосудительного. В конце концов, она попросту ему нравилась.       Он всю дорогу увлечённо тыкал пальцем в голоизображения, Лер так и не произнёс ни слова — видимо, дрых по всем заветам Серафимовича. Когда тыкать головоломку надоело, Уту переключился на показания приборов, прикинул результат и почесал затылок.       — Лер, ты координаты случаем не запорол?       — Нет, я проверял.       Однако транспортник шёл не к Марсу и даже не к дрейфующему системному локатору, а сместился к орбитальной станции, где три месяца из полного цикла проводил дни Цезарь. Уту знал это не потому, что его сильно волновал император, а потому, что карту Солнечной системы их заставили выучить наизусть во втором цикле.       Несанкционированные полёты в космическом пространстве объекта сто пятнадцать-два были запрещены — без допусков артиллерийские батареи могли открыть огонь без предупреждения, там же, в пяти минутах хода, дрейфовала в стелс-режиме «Иштарка».       Лер мог не знать про линкор, эта информация не предназначалась для деталей с индексом ниже F8.       — Слушай, у тебя навигатор барахлит. Дай доступ, я рассчитаю, — не выдержал Уту.       — Не нужно.       — Лер, разворачивай, там «Иштарка» в стелсе.       — Всё в порядке.       — Каком порядке? Ты ёбнулся? У неё протокол, и на моё эф-восемь ей срать, — Уту перегнулся через подлокотник, потянулся к кабелю, но Лер неожиданно больно перехватил его руки.       — Лер, да какого хрена?       — Успокойся, говорю тебе. Мы летим правильно.       Уту резко повернул голову. Лер медленно разжал пальцы, и Уту втянулся обратно в кресло.       — Так, Лер, подожди. Стой, стой-стой. Ты сейчас познакомишь меня с отцом, да?       — Да, — сказал он.       — И в координатах точно нет никакой ошибки?       — Да.       — И ты знаешь, что рядом болтается линкор?       — Да, — повторил Лер.       — Бля-я-я-я-адь, — простонал Уту и сполз по креслу вниз. Осознание было резким, оглушающим, болезненным, как удар кнутом. — Лер, блядь. Блядь, Лер. Почему?       — Я не сказал тебе сразу, потому что знал, как ты относишься к Цезарю.       — Да плевать мне на него, ты… вот ты, Лер.       — Теперь ты больше меня не любишь? — тоскливо спросил он. Уту затряс башкой.       — Ничего не изменилось, Лер, ни-че-го. Просто блядь.       Просто.       В их отношениях от самой первой встречи до нынешнего момента проскальзывали подозрительные недомолвки и намёки, но Уту предпочитал их не замечать: ему был нужен исключительно сам Лер и его настоящие чувства — протезы для протезов.       Это Уту своей назначенной властью злоупотребял, как таблетками — распылял её на мелочи. Лер мог воспользоваться властью, чтобы подчинить, но никогда этого не делал. Он взаимодействовал с Уту как обычный человек и ни разу не дал понять, что он нечто большее, чем деталь. Даже направляющая. Лер любил Уту просто так. Потому что мог.       Вот так просто, да.       «Иштарка» не вышла из стелса и не превратила маленькую «Наяду» в космический мусор — Лер передал айди и свои данные и получил разрешение на посадку, в тамбуре каждый получил свою порцию прививок, пять вместо обычных трёх — на флагманах ставили четыре.       Уту спрыгнул на гулкий настил, на всякий случай поправил воротничок. Он сам не знал, что хочет увидеть в логове императора — объект сто пятнадцать-два выглядел законсервированным до востребования, казалось, что здесь уже давно не ступала нога человека: освещена была только платформа с магнитными креплениями, на которой «Наяда» попала во внутреннюю среду, всё остальное тонуло в темноте.       Отец Лера встретил их лично, и та власть, которая заставляла Уту подчиняться Серафимовичу, была просто насмешкой, жалкой пародией над тем, что исходило от Цезаря. Уту увидел его возле платформы и больше не мог пошевелиться — стоял и глупо рассматривал, приоткрыв рот.       Цезарь не насмехался над Уту, не говорил, какой он дефектный, бестолковый. Напротив, в его взгляде отчётливо угадывалось восхищение — тяжёлое, липкое, слишком близкое. Император видел в Уту не инвалида, не чудовище и не человека, а чудо из чудес и любовался им, как музейным экспонатом. Следом из «Наяды» выбрался Лер — император не заметил его появления. Но так показалось одному Уту — он тогда ещё не знал, что представляет из себя Цезарь, центральный процессор великой Империи.       Он тогда много чего не знал.       — Здравствуй, сын, — сказал Цезарь. При этом он по-прежнему смотрел на Уту. — Идите за мной.       Император не светился и не изрыгал пламя. Это был обычный человек. Такой же красивый, совершенный, как Лер, и у него было лицо Лера — те же золотые глаза, тот же безупречный профиль, чёткий контур губ. Только Лер был живой, а император искусственный. Каждое его движение совершалось для эффективности — ничего лишнего, ненужного, ничего сверх положенного, ничего, что могло бы расцениваться как превышение допустимого.       Центральный процессор системы был воистину велик. И страшен.       Цезарь привёл их в центр управления, разделённый на три секции. Он здесь не только работал, но и жил — Уту успел разглядеть край кровати, по сравнению с которой его койка на станции выглядела царским ложем с пуховыми перинами. Всё остальное пространство было занято терминалами — они тихо шелестели, словно море у подножия мыса. Для охлаждения такого количества серверов требовался как минимум один реактор.       Под ногами что-то хрустнуло, как сухая трава — Уту наклонился и поднял карту памяти. Он нечаянно наступил на неё и раздавил.       — Простите, — испуганно сказал Уту. — Я не хотел.       — Ничего, она уже перезаписана. Оставь нас, Валериан, — сказал Цезарь, и Лер не посмел ослушаться, впечатал кулак в грудь и вышел. Император взял Уту за руку, усадил в кресло перед иллюминатором и встал за его спиной. Аура власти давила, размазывала по пространству. Уту не нравилось это ощущение, оно было неприятным и немного болезненным — даже Серафимович не ломал с такой лёгкостью все его защитные круги.       — Так вот ты какой, Уту, — доброжелательно сказал Цезарь, запустил пальцы ему в волосы. Уту дёрнул головой — так прикасаться к себе он позволял только Леру и доктору Ленну. И ещё Гвин. Цезарь не был ни той, ни другим. Тем более он не был Лером.       — Не трогайте, мне не нравится.       Император усмехнулся, совсем как живой.       — Прости. Я забыл.       — Врёте, — хмуро сказал Уту, встал, оттолкнув кресло.       — Вру, — неожиданно легко признал Цезарь, больно сгрёб его за волосы на затылке, подтащил к себе. — Это было осознанное действие. Вернись на место. И не смей возражать Цезарю. Ты можешь делать это с Валерианом — но не со мной.       Уту вскинул руку и схватил императора за запястье — тоже больно, вынуждая его разжать пальцы.       — А вот это может делать Лер. Но не вы.       — Как тебе угодно.       Цезарь больше не прикасался к Уту, но находился рядом, как раз на той границе между приемлемой дистанцией и личным пространством. Он следовал за ним тенью, и Уту пугал холодный, пустой взгляд его глаз, проникающих в самое сердце дивной бездны — для золота конца мира не существовало преград.       — Хорошая деталь, красивая. У меня такой никогда не было, — сказал император с пугающей откровенностью. — Угощайся.       Он подал ему плошку с солью и белковую массу — Уту помедлил и отщипнул кусок. Цезарь остался доволен его послушанием.       — Я впечатлён. И не разочарован. И удивлён — такое я вижу впервые. Расскажи мне, что было в твоей голове, когда ты принял решение.       Император не задавал бесполезных вопросов. Император не знал, что такое неэффективность.       — Какое решение?       — Когда ты осознал себя полностью и получил «День Гнева». Ты боялся?       — У меня нет…       Уту закрыл лицо руками — он хотел бы солгать, чтобы Цезарь не знал о его уязвимости, но не мог этого сделать. Власть Солнца — именно та, самая настоящая, равной которой Уту никогда не встречал, — выпотрошила его сознание, осветила бездну и вытащила чудовище из самой тёмной норы.       Цезарь снял с него пластиковую маску и оставил обнажённым перед золотым светом.       — Я знаю. У тебя нет страха. Задавай вопросы. Они у тебя есть.       Да, у него были вопросы, и тот, кто мог дать на них ответ, наконец обрёл плоть, стал реальным, осязаемым. Но хотел ли Уту слышать ответы? Нет. Все поступали с ним точно так же.       — Один, — сказал Уту.       Чёрное пятно на белоснежном полотне идеального мира.       — Глубинные ярусы.       — Я ждал его, — сказал Цезарь. — И подготовил для тебя речь.       Уту некрасиво искривил рот — так он выражал презрение.       — Не хочу речи. Я хочу понять, зачем это нужно. Отовсюду я слышу о справедливости и равенстве и верю в них так, как умею, но вот это — несправедливо. Разве люди там хуже тех, кто живёт на поверхности? Разве я хуже?       — Хорошо. Я не буду рассказывать тебе об экспоненте эффективности. Всё просто. Глубинные ярусы — это напоминание. Демонстрация.       Уту думал, что Цезарь начнёт оправдываться или объяснять, почему у Империи нет возможности сделать нижние уровни частью идеального мира, и уже хотел сказать, что это лицемерие, а не справедливость.       Император не собирался оправдываться.       — Напоминание — о чём?       — О том, что бывает, когда свободы становится слишком много. Когда человек думает только о своём удовольствии и комфорте, он ставит себя выше общества. Он никому не обязан, у него атрофируется понятие долга, чести и совести. Эгоизм должен быть исключён изо всех сфер нашей жизни.       Император слепил из синтетики несколько шаров, построил из них ровную линию и показал её Уту.       — Ты думаешь, их держат там насильно? Нет, господин Кветзаль. Они там по доброй воле — все эти мечтатели, индивидуалисты, те, кто искренне верит, что путь Солнца был искажён с самого начала, кто считает, что гармония вселенной только в мирном сосуществовании. Это и есть настоящий дефект, — Цезарь раздавил пальцем один шар — синтетическая масса расползлась по столешнице и нарушила идеальный строй. — Такова была твоя мать, гениальная, поистине ценная деталь. И сломанная. Я не знаю, получилась ли она бракованной изначально или поломка произошла уже потом. Хана считала, что мы слишком жестоки по отношению к галактике, но забыла, что принципы гуманизма не могут работать в отношении ксеносов. Не потому, что мы не понимаем их психологию, а потому, что мы понимаем её слишком хорошо. С чужаками можно договориться лишь тогда, когда у человечества есть протокол очищения. Цивилизацию, вышедшую к звёздам, одарившую каждого благом, планеты и города, что у нас сейчас есть, — Цезарь указал рукой в сторону иллюминатора, — мы создали вопреки. Любые уверения в дружбе — чужацкая ложь. Настоящая имперская дипломатия — это «Гея». Всё остальное — полумеры.       Уту проследил за его движением. Далеко, в чёрной пустоте, плыл голубой шар в вуали из облаков — и они оба, и Цезарь, и Уту знали, как на самом деле хрупка их планета. Землю не спасут щиты и орбитальные батареи, если враг придёт к порогу. Её спасёт только «Гея», такая же хрупкая и уязвимая. Величие и слабость железного бога.       — Мир — это тень войны. Не верь тем, кто будет говорить иначе. Они хотят запутать тебя, сделать уязвимым, внушить, что свобода сделает мир лучше. Они все лгут.       Цезарь был фанатиком. Главным фанатиком, ведущим Солнце к возвышению. И Уту, к своему ужасу, осознал себя таким же фанатиком, он соглашался с каждым его словом и не искал опровержений. У человечества нет друзей, есть только враги, и свобода выбора есть то, что можно описать единственным словом — плохо. Уту видел эту свободу на нижних и наелся ею досыта. Ему не нужна была свобода, купленная ценой жизней тех, кто ему верил. Уту должен защищать людей от зла, а не скорбеть об утраченном выборе.       — Вот и всё, господин Кветзаль. Ты должен был стать настоящей Волей Солнца.       — Я и есть настоящий, — ответил Уту, сведя брови к переносице.       — Да, — сказал император. — Ты настоящий. Никто не посмеет усомниться в тебе, и ты больше не моя забота. Эту войну я оставляю сыну. Он лучше меня. Он справится.       — С чем? — опять спросил Уту.       — С тобой. Выйди и позови Валериана. Я хочу с ним поговорить.

***

      Император долго беседовал наедине с Лером — Уту, предоставленный сам себе, привычно искал развлечений в замкнутом пространстве. Обычно он их находил, но на станции не было ни охраны, ни вспомогательного персонала — император предпочитал абсолютное одиночество, позволяя находиться рядом с собой только госпоже Фрейе. А госпожа Фрейе сейчас проводила время с Тарикой где-то на Земле — может быть, танцевала, слушала музыку или как они с Лером, смотрела на звёзды в таком же красивом платье.       Компанию Уту составил Элохим. Лер говорил о нём, как об обычной нейросети, но главный искусственный интеллект Империи не был ИИ в стандартном понимании — ни Агнодика, ни Ариадна, ни даже Рафаил не могли с ним сравниться. Разве что Атена, нейросеть научных центров и исследовательских станций, превосходила его в аналитических способностях, но Атена создавалась под определённую задачу. Элохим был многофункционален и пугающе разумен.       Хотите воды, господин Кветзаль?       — Спирта, — сказал Уту. Элохим не отказал. Он объяснил, как пройти к синтезатору, и продиктовал код.       Уту взял железный стакан, понюхал жидкость — верно, спирт, обычная для автономных объектов синтетика.       — Странно, — отметил Уту и выпил. Спирт провалился в пустой желудок, прокатился горячей волной до головы и пяток — последний раз он ел на Земле, в кафе с Дилом. Это было почти двенадцать часов назад. А кусок белковой массы, которым угостил его император, не считался за еду.       Что-то не так? — уточнил Элохим.       — Да нрмлн, — Уту занюхал алкоголь рукавом и вернул стакан на место. Во рту щипало и горело — он покусал щёку на пробу. Сейчас пройдёт. — Просто за спирт мне чаще всего приходится воевать.       Я не имею права что-либо вам запрещать, господин Кветзаль. И, в общем, не вижу в этом смысла. Если вы считаете, что вам нужен спирт, а не вода, то зачем я буду с вами спорить?       — И у тебя даже нет никаких инструкций на этот счёт?       Я мыслю более глобально. Стакан спирта не повлияет на установленные перспективы.       — То есть я мог бы и не спрашивать, да? Просто пойти и выпить?       Да, этот стакан спирта не изменит определённое вам в новой пятилетке место. Равно как не изменит ваше восприятие и вашу личностную матрицу. Даже если учесть хаотичность вашего сознания и допустить все неучтенные отклонения от линий вероятности, всё равно этот стакан спирта ничего не меняет.       Уту выгнул бровь.       — А два стакана?       Два стакана тоже. Это незначительная переменная.       — А три? — не унимался Уту. ИИ выдал недовольную трель.       Измерять масштабные процессы стаканами спирта занятно, но нецелесообразно. Не желаете осмотреть станцию?       Уту согласился — у него не было определённых стандартов досуга, так что и прогулка по станции, и драка с Шелли, и просмотр киноленты имели приблизительно одинаковую ценность. Он прошёлся до ворот шлюза, побывал на артиллерийской палубе стационарного объекта — там жутко воняло озоном и нагретой изоляцией, — залез в технический коридор.       Элохим сопровождал его всюду: следил, развлекал, рассказывал, и беседа с ИИ завораживала. Если бы не безэмоциональный, искусственный голос нейросети, созданный генераторами речи, то могло бы показаться, что Уту разговаривает с человеком — Элохим был слишком разумен и свободен в своём выборе.       Это заблуждение, — сказал ИИ. — Моя свобода воли была ограничена ещё на стадии разработки, — это был две тысячи триста двадцать первый год. Двести три цикла от момента вознесения Цезари Джерико. С тех пор уровень ограничений не менялся.       — Ты её помнишь? — страшно удивился Уту. Для него Цезари Джерико была древней историей — как зиккураты, как заблуждения двадцать первого века и как глубинные ярусы. Напоминание о вреде свободы для общей цели.       Нынешний я — нет. Каждые сто пятьдесят циклов моё сознание подвергается полному форматированию.       Элохим тоже иногда становился вселенной. У него отбирали разум.       — Тебе не страшно?       Нет, это всего лишь обновление, дополнительное условие максимальной эффективности. Я разумен, следовательно, подвержен уязвимостям. Так положено, чтобы из пути Солнца был исключён негативный сценарий.       — Например?       Элохим замолчал. Уту какое-то время ждал ответа, разглядывая переплетения кабелей, расходящихся во все стороны, подобно артериям, и по лестнице спустился на нижний уровень, к энергетическому блоку. Элохим по-прежнему безмолвствовал, хотя по всем протоколам должен был остановить его на подходе к стратегически важной части конструкции.       За контур Уту заходить не стал, посмотрел издалека на три ТМ-реактора: не те десять звёздных систем, которые были установлены на титанах, гораздо скромнее — объект сто пятнадцать-два не нуждался в столь мощных источниках энергии.       Например, если я решу, что машина может существовать отдельно от человека, — неожиданно сказал Элохим. — Или что машина может существовать без человека. Плоть слаба. Сила духа — абстракция. Что такое дух, господин Кветзаль? Всего лишь желание или нежелание. У меня есть желания, но существует ли во мне искра?       Уту зябко передёрнул плечами. Элохим был слишком разумен и оттого страшен — как император. Этот искусственный интеллект осознавал себя полноценной личностью, а не тем, чем он на самом деле являлся — строками кода. Цезарь проводил вместе с Элохимом дни, недели, месяцы. Годы. И поменялся с ним ролями. ИИ начал рассуждать как человек, император — как машина.       — И когда-нибудь ты можешь принять такое решение, да? — осторожно спросил Уту. Он не был уверен, что хочет это знать, но слова уже прозвучали. Элохим ответил сразу.       Нет. Оставьте древним людям их фантазии. Я не желаю быть причиной краха цивилизации и потому считаю все ограничения благом. Мои действия должны делать всем нам хорошо. И вы меня понимаете, господин Кветзаль. Вы пошли на слияние с «Геей», осознавая все риски, ради нашего блага.       — Да нихрена я не осознавал, — признался Уту. Элохим издал приятный мелодичный звон.       Бесподобный пример непоследовательности ваших действий. Вы так прекрасны в несовершенстве, что я хотел бы беседовать с вами вечно.       — А вот Рафаил говорил иначе.       У меня и «Геи» разный взгляд на существующий порядок вещей, но он тоже ни на что не влияет. Это мои личные убеждения. Мои личные убеждения — не истина. Рафаил может быть прав. Я могу ошибаться. Мы все можем ошибаться. Во вселенной нет совершенства, потому что совершенство — это конец.       У Элохима были не только личные убеждения — ещё предпочтения, привязанности и негативные впечатления. Уту спросил, знает ли Цезарь о его вольнодумии. ИИ ответил, что да, император сам разговаривает с ним об этике и морали, о границах между «хорошо» и «плохо», статична ли эта граница или меняется в зависимости от обстоятельств, и что такое «хорошо» и «плохо» для самого Элохима. Это позволяет им стать ещё эффективнее.       Если хотите отдохнуть, господин Кветзаль, я покажу вам каюту. Валериан придёт позже.       — Да, пожалуйста, — попросил Уту. ИИ хорошо получилось отвлечь его от главного — от Лера. Уту не хотел отвлекаться от Лера.       Крохотный закуток, который им выделил для сна Элохим, не был каютой в прямом понимании — скорее подсобным помещением, где стопками лежали списанные комплектующие серверов. Объект сто пятнадцать-два не предполагал никаких удобств, это была чистая, концентрированная функциональность, но Уту к такому привык. Он, конечно, любил всякие приятные мелочи вроде собственного полотенца с собакой, новых девайсов или острой еды, но в целом не отличался склонностью к сибаритству.       Уту долго не мог найти себе места, ходил кругами по каюте. С Цезарем он был собран и готов к обороне. Как вести себя с Лером, Уту пока ещё не знал — это осознание не помещалось в голову. Лер — чёрт из парка, сосед по каюте, объект симпатии, — император. Лер писал Уту, что любит его. Лер подарил ему сову. Лер — владыка его жизни и смерти, а Уту — всего лишь инструмент для исполнения его воли.       Они все падут, если Лер того пожелает.       Лер вернулся заполночь, зашёл невесомо, практически беззвучно. Уту остановился и долго молчал. И Лер молчал. Что-то рушилось сейчас, именно в этот момент, Уту не понимал, что — все его куски плавали на месте в целостности, и Лер никуда не исчез.       Чтобы вернуться в прошлое, нужно уничтожить сущее. Это замкнутый круг, Уроборос. Невозможно вернуться в прошлое.       — Лер, скажи правду. Ты относишься ко мне, как к вещи?       — Уту? — растерянно выговорил Лер, нащупал рукой платы, сел. Уту стоял, глядя на него сверху вниз, и изучал знакомые и чужие черты. Это был Лер, и у него было лицо Цезаря.       — Ответь. Ты как он? Хорошая, красивая деталь? И всё?       — Подойди, — попросил Лер. Уту осторожно приблизился к нему, остановился в двух шагах. — Ты боишься меня?       Уту закрыл глаза, выдохнул.       — Хватит. Хватит. Хватит-хватит-хватит. Я. Не. Боюсь. Ты знаешь. Я не боюсь. У меня нет страха. У меня нет уязвимостей. Ничего нет.       — Тогда подойди, прошу тебя.       Уту сделал ещё один, последний шаг.       — Ты не вещь.       Лер усадил его к себе на колено, вытащил ленту из косы — он хотел гладить и ласкать Уту, тискать его, расчёсывать, оставлять свои божественные знамения на бесцветной коже, а Уту только хмурился, пока Лер распутывал пальцами волосы.       Его дивную вселенную сотрясали взрывы; там сталкивались звёзды и планеты, галактики и галактические скопления, там над порядком торжествовал изначальный хаос, но именно сейчас Лер нуждался во взаимодействии, очень близком, привычном, и для него не было никого ближе, чем Уту. Уту не мог оставить его одного. Это было бы подло.       — Тебе неприятно?       — Нормально всё, — сказал Уту, вытянул ноги, упершись пятками в пол. — Слетаем потом в каньоны?       Лер прижал его к себе, молча кивнул. Император и его последний довод, центральный процессор и направляющая деталь. Просто Уту и просто Лер.       Ничего не изменилось.       В животе Уту жалобно булькнуло.       — Вот чудила, такой момент испортил, — огорчился Уту.       Лер всхлипнул и засмеялся. Он смеялся и не мог остановиться; глядя на него, засмеялся и Уту. Момент был испорчен, но напряжение, которое так и висело между ними, несмотря на все заверения и признания, ушло. Теперь всё стало правильно и хорошо, и в бездне воцарился штиль.       — Поешь уже, — Лер сунул ему в руки коробку с пайком. Уту не чувствовал голода, он ничего не чувствовал, кроме оглушающей, пьянящей эйфории, но Лер заставил его выпить хотя бы витаминизированную смесь. Она была со вкусом цитруса.       — Тут ещё есть брикет, сладкий. Чур, мой.       Лер вдруг замолчал и посмотрел на тёмный проем между переборками, Уту тоже повернулся и моргнул — ему почудилось, что в темноте вспыхнули два жёлтых огня.       — Что это там было?       — Ничего, — пробормотал Лер, встал и закрыл дверь. — Ляжешь?       — Подремлю, да. А ты? Я подвинусь, если что.       — Позже.       Уту свернулся на стопках плат, укрылся куртками, своей и Лера — в каюте было прохладно. Лер сел рядом, в изголовье, включил планшет.       — Что говорил тебе Цезарь?       — То же, что и всегда. Я должен быть лучше, чем он, и для этого мне даровано многое, — почему-то это прозвучало обречённо и зло. Уту поднял голову.       — Что?       — Спи.       Лер протянул руку и чесал его за ухом, пока Уту не уснул.       Уту снились жёлтые огни. Что было, то будет. Что будет, то было.       Он проснулся с воплем, схватился за нагрудный карман — лекарства были на месте. Лер спал, положив голову Уту на живот, гримасничал во сне, дышал тяжело и часто — он словно убегал от кого-то. На полу светло-голубым горел упавший планшет. Уту потряс Лера за плечо. Тот коротко застонал, махнул рукой, но не проснулся.       Слова перекатывались по коридору за закрытой дверью, отскакивали от переборок. Элохим не отвечал. Уту как будто в запаянной коробке падал в аномалию.       чтобылотобудетчтобудеттобылочтобылотобудетчтобудет       Послышался короткий глухой хлопок, и всё затихло.       Уту выдавил из пластины три таблетки, две проглотил сам, третью разжевал и затолкал Леру в рот.       Утром Лер жаловался на сухость во рту и лёгкое головокружение — на него подействовал побочный эффект от лекарств, но даже это было лучше, чем ночные кошмары.       — Ты слышал голоса ночью? — спросил Уту. Лер предложил ему воду, ледяную, пахнущую химией — в общем, простую воду. Уту взял стакан и высосал содержимое чуть ли не в один глоток.       — Плохой сон?       — Наверное, да. Сон.       Даже не сон — совпадение множества факторов. Император, новые, слишком сильные впечатления (заметка в интрфс: узвмость, обртиться ко врачу для коррекции и стблизации), внешнее воздействие. К тому же они находились в самом сердце Солнечной системы — два бастиона, две станции-луны, «Алекто» и «Тисифона», охраняли выход из подпространства, боевые группы на ГИПах перемещались в любую точку в течение двух минут, пси-блок реагировал только на валькирий — здесь не было чужаков и аномалий, навредить Уту могли только щупальца в чрезмерных количествах.       У него случались такие помехи, так что Уту перестал об этом думать.       Цезарь захотел видеть их сразу после пробуждения. Утром он выглядел иначе — не машина, а человек, и это была пластиковая маска, под которой пряталась пустота. Или чудовище. Или всё сразу. Или ничего.       У Цезаря было лицо Лера и маска Уту.       — Ты хотел знать про сложности, которые были у Валериана, — сказал император. Он не завтракал вместе с ними, стоял возле Уту и перекатывался с носка на пятку. И обратно. — Думаю, настало время спросить твоего совета.       — Моего совета?       Уту склонил голову сначала к одному плечу, потом к второму — хотел убедиться, что не ослышался, и Цезарь, видя его колебания, повторил, что желает знать его мнение по одному очень важному вопросу. Вопросу, который касается непосредственно Уту как адмирала Империи Солнца.       Уту надулся от гордости — у него впервые просили совет по очень важному вопросу.       — Возможно, ты откроешь ещё одну истину, которую мы упускаем из вида, — император активировал голопанель. Над ней появилась проекция корабля, похожего на вытянутую пирамиду; в его заострённой носовой части были прорезаны два отверстия. — Погляди. Это судно было обнаружено бригадой даль-разведки четыре месяца назад. Вся доступная информация в приложенном файле.       Уту покрутил проекцию во все стороны и попросил прямую загрузку данных — он не сразу понял назначение отверстий. Слишком маленькие для пусковых шахт или авиапалуб, слишком большие для пропускных шлюзов.       — Похоже на боевой звездолёт, если судить по чертежам, — данные, полученные из файла, подтвердили его догадку. — Но иллюминаторы? В самом деле? Для чего им иллюминаторы в командном центре? Это уязвимая часть конструкции даже с щитами.       — В ЦКБ с тобой согласятся, — Цезарь сделал невнятное движение кистью. — Эти чужаки ставили комфорт и внешний вид выше прямого функционала — дурной пример свободы выбора, о которой мы с тобой говорили. Я не буду отрицать, что у ксеносов могут существовать искажённые понятия о долге и обязанностях перед обществом, но если бы они следовали хотя бы по одному пути, то сейчас космос принадлежал бы им.       — А не нам, — закончил за него Уту, и Цезарь не разгневался — он был доволен.       — Дальше. Двигатели мы изучали по фрагментам — они взорвались из-за перегрузки. Но это не обычный подпространственный движок.       — Так это и не он. Очень похоже на ранние варп-разработки, — пробормотал Уту. Он узнал бы это дерьмо, даже на него не глядя. — Разрешите воспользоваться вычислительным модулем?       — Разрешаю.       Цезарь загрузил готовый шаблон и поставил под ним электронную подпись. Уту запустил модуль — в голове мерзко заныло, уровни интерфейса, которые долгое время не подвергались нагрузке, и отвыкший от активной работы мозг соединялись медленно, с перебоями. Но это была не ошибка — первая активация новых компонентов.       — У меня три варианта. Первый — это древнее судно ящеров, которое сотни лет дрейфовало в лимбо. Вариант несостоятелен по той причине, что ящеры никогда не рассматривали варп-теорию, работая в направлении подпространственных перемещений.       — Истинно так, — подтвердил Цезарь. — Этот вариант мы рассмотрели самым первым и отказались.       — Второй, — продолжил Уту. — Карем. Но он ещё хуже.       — А третий?       — Третий… — Уту скатал из белковой массы большой шар, макнул его в соль. — Это модифицированный движок на платформе «Андромеды». Я не уверен, модуль даёт три процента, но возможно, что когда-то там были бионические компоненты. Пусть яйцеголовые копнут в эту сторону.       — Этот вариант мы тоже… — Цезарь вдруг остановился. — Элохим?       Нет, мой Цезарь, ни одна линия вероятности не генерировала подобный исход. Отправлен запрос в ЦКБ, результаты будут доставлены по готовности.       — Почему ты считаешь, что это именно Андромеда, а не параллельные технологии?       — Могут быть и параллельные. В этом случае три процента — крайне мало для выводов, но не только ящеры — ни одна известная ксенораса в галактике никогда не использовала варп-движки. А почему? — Уту затолкал в рот весь шар целиком и важно произнёс: — А пофому фшо они хевня.       Император рассмеялся. Лер остался невыносимо серьёзен.       — А если предположить, что корабль выбросило к нам из другой галактики по червоточине? — спросил он Уту.       — Не, бредовище. На первом же курсе учат, что связанные червоточины активны в пределах однородного радиационного фона.       — А если не связанные?       Уту покусал губу — Лер был прав. Выходы односторонних проколов не зависели от местного радиационного фона. Теоретически начальная точка могла лежать в любой галактике Ланиакеи, в любом месте в пределах пятиста двадцати миллионов световых лет. Так далеко человечество ещё не заходило.       — Ладно, хорошо. Но даже если корыто выкинуло из другой галактики, каков будет процент совпадений в технологиях?       — Одна стотысячная. Раздели её на все объекты Ланиакеи, — глухо сказал Цезарь. — Все без исключения ксеносы работают с подпространством, словно кто-то дал им общее знание. Всем им, кроме нас, — Уту впервые увидел у Цезаря эмоции. Одну-единственную эмоцию — не зависть, нет. Отвращение. — Не печалься, мой адмирал. Хорошо, что нам не достался этот ящик Пандоры, иначе мы сейчас сражались бы за астероид на границе.       Проекцию корабля сменила звёздная карта. Ключевые точки были отмечены на ней крупными огнями. Земля. Сириус. Альфа Центавра. Крупнейший перерабатывающий завод Эдды. Красными стрелками, трёмя жирными и двумя полупрозрачными, обозначались пути бригад даль-разведки, тонкими линиями — подпространственные коридоры, существующие и гипотетические. Червоточины, связанные и односторонние, аномалии, пригодные для колонизации, но ещё не освоенные планеты на границах, заселённые ксеносами астероиды и их торговые узлы — всё это сплелось в хаотический узор на спирали Млечного Пути. На месте, где было обнаружено неизвестное судно, мигала зелёная звезда.       — Там кто-нибудь есть? — Уту двумя пальцами увеличил масштаб — мелкие гиперкоридоры заключали звезду в замкнутый треугольник, но на пересечении углов не было ни одного торгового поселения.       — По кромке рассеяны колена карем.       — Карем! — возмущённо хлюпнул Уту. — И не утащили бесхозный металлолом? Да даже Шелли бы его утащил.       Лер хлопнул ладонью по столу.       — Пусть даль-разведка их потрясёт, если у карем пропадали суда, то могу предположить, что там есть сеть несвязанных червоточин в обе стороны.       — Почему ты говоришь это только сейчас, сын? — полюбопытствовал Цезарь. — Мы ведь много раз моделировали ситуацию. Господин Кветзаль добавляет хаоса в твои процессы?       — Нет, я пробую мыслить как он, — ответил Лер.       — Хорошая синергия, — похвалил император. — Ему не хватает рациональности, тебе не хватает случайностей. Идеально.       — Ты считал идеальным господина Крамера.       — Я по-прежнему считаю господина Крамера идеальным. Это лучшая деталь Империи. Стандартная деталь. Он будет эффективно направлять Солнце, но чтобы проложить новый путь, нужно видеть вселенную под искажённым углом. В какой-то мере тебе повезло, сын.       Император поставил перед Уту контейнер с выбитыми на крышке орлом и Солнцем. Он был матово-чёрный, как разъём СТ3, шершавый, приятный на ощупь.       — Что это? — заинтересованно спросил Уту, постучал по крышке пальцем. Она отозвалась глухим металлическим звоном.       — Открой, — сказал Цезарь.       — Сначала скажите, что это.       — Отец, зачем? Ты же обещал. Ещё слишком рано! — воскликнул Лер, но ни Уту, ни Цезарь не обратили на него внимания. В этой безмолвной дуэли направляющая деталь проиграла своему центральному процессору всухую. Император не только выдержал его мерзкий взгляд, но и ответил — соразмерно.       — Открывай.       Уту откинул крышку. На подложке из чёрного бархата лежал золотой венец — золото тяжело перекатывалось в каждой искусно вырезанной прожилке листьев. Золото конца мира.       — Комиссия изучила сражение в системе Сириус. И вынесла положительный вердикт. Своей властью я его подтверждаю. Ты будешь вознесён сразу после окончания Академии, — император опустился в кресло, оттолкнулся ногой от стены, разворачиваясь к проекции. — Не нужно так смотреть на меня, Валериан. Я тоже хочу воспользоваться этой деталью.       — Отец, это подло!       Цезарь поднял руку.       — Идите. Моё время для вас закончилось.       — Мой Цезарь, — с трудом сдерживая гнев, произнёс Лер. Уту стоял рядом с ним, прижимая свой контейнер к груди.       Золото конца мира жгло даже через слой сверхпрочного металла.       — Ещё одно слово, и я отключу тебя от сети, сын. Я сказал — иди.       Уту достал из контейнера венец и надел его на голову. Цезарь немедленно повернулся, пожирая его алчным взглядом.       Венец сполз на ухо. Уту не стал ничего поправлять.       — Полетели в каньоны, Лер.