Максимальная эффективность

      Почтовый спецборт не делал остановок: все письма для курсантов собирали в распределительном центре, пропускали их через мясорубку цензуры и везли в учебные части вместе с обновлениями и кодами доступа. Нагрузкой к письмам, обновлениям и кодам летел Валериан — в трюме, на опечатанных ящиках с носителями. Его не слишком беспокоило отсутствие даже базовых удобств — императору не следовало думать о таких мелочах.       Из личных вещей с ним была полимерная собака, подарок Уту. Валериан всегда носил её с собой, будто талисман на удачу. Собака пахла антисептиком, лекарствами и солёным, терпким металлом — она пережила сражение за Сириус, не потерялась при транспортировке и участвовала в несанкционированном рейде на ягоды.       Отец сказал, что за кражу ягод их обоих нужно наказать, но пусть Уту думает, что это его хитрость и ловкость, а не маленькое поощрение — разве может Империя, чей ВВП исчисляется чудовищными цифрами, пожалеть нескольких ягод для своей направляющей детали? Разве может он, император, поступить несправедливо? Нет, не может, потому что на справедливости возведено славное настоящее и великое будущее человечества.       Валериан всегда чтил отца, Цезарь был для него всем: примером, недостижимым совершенством, всезнающим богом. Он отдал бы императору всё. Всё, кроме Уту — это была слишком хрупкая деталь для того, чтобы ею обладал кто-то ещё. Отец это понимал, но понимание не означало, что сын будет пользоваться госимуществом единолично. Эффективность для Цезаря имела высший приоритет. Эффективность была важнее, чем чувства центрального процессора. Центральному процессору не полагались чувства. У направляющей детали в голове были протезы.       Материя превыше духа. Дух — абстракция. Всё идёт так, как нужно.       Уту не смог его проводить — он находился на обследовании в госпитале и уже собрался сбежать, как это было в учебной части, но Валериан запретил. Уту сильно пострадал при обороне Сириуса и должен был оставаться под наблюдением врачей — его внешнее состояние не отражало внутренние поломки. Уту их отрицал, словно не чувствовал, что ему плохо или больно, а Валериан видел, как у него иногда трясутся руки или сбивается шаг, как он неловко, рвано двигается, будто синтетик с повреждённой платой, и впервые воспользовался правом власти. Это право, так же, как и вычислительный модуль, отец отнять не мог. И Уту был обязан подчиниться.       Они поменялись местами — теперь Уту остался на Земле, а Валериан возвращался на станцию. Он знал, что Уту обязательно напишет вслед всякую ерунду, пришлёт снимки совы, и золотой венец — это всего лишь недоразумение, ошибка системы. Уту не может быть направляющей деталью.       Может.       В первый затяжной прыжок почтовый борт ушёл от пояса Койпера, назначенное время перезаписи совпало с перемещением «Алекто» и «Тисифоны» — станции-луны торжественно начали свой семиминутный путь по периметру; маленький корабль выскользнул из доков, чтобы раствориться в пустоте.       За пределами Солнечной системы произошло кратковременное отключение от центральной сети, после чего интерфейс присоединился к сети периферийной, и разрывов больше не было. Валериан на всякий случай проверил почту — письма от Уту пока ещё не приходили, — и устроился на отдых: из контейнеров получилась отличная лежанка.       К месту учёбы он прибыл одним из последних. Даже нынешние третьекурсники, свежая вода для герметичного космического болота, были на месте и неумело, но со вкусом отбивались от заплесневелых шуток, тех самых, которыми в учебке встречали пополнение уже не первый цикл. Здесь всё оставалось по-прежнему, как и на объекте сто пятнадцать-два, разве что императорская станция была стазисом, а неизменность учебной части — повторяющимся бесконечное количество раз временным отрезком, и сейчас в нём не хватало только одной, самой важной части — Уту.       Уту для космического болота стал не водой, а настоящим цунами. Его ждали. О нём говорили. Валериан наслушался этих разговоров, пока заполнял документы и проходил диагностику в медотсеке. Начмед был горд так, словно он лично родил Волю Солнца и воспитал её с колыбели, прошлый третий — ныне четвёртый — курс пух от важности, и Лисицын выглядел необычно воодушевлённым, хотя знал обо всём уже давно. И он ведь почти проговорился — если бы Валериан допустил невозможное предположение, то сплёл бы догадки, увязал обрывки ещё после «Стрелы». Но тогда казалось, что Уту мог быть кем угодно, только не направляющей деталью.       А он вопреки всему был именно ей. Функцией бесконечности, шестерёнкой, влекущей человечество всё дальше и дальше — так же, как Валериан когда-нибудь станет сердцем этого механизма, его центральным процессором, и тогда… Что тогда? Ничего. Ничего не изменится, как не изменилось сейчас.       Возле тамбура он наткнулся на отделение штурмовиков в полном обмундировании. Из-за подключенных напрямую к интерфейсу экзокостюмов не разобрать, какой курс — все на одну железную красноглазую морду, ни вензеля, ни печати на лезвии нового меча Империи, чистая, нетронутая поверхность, полотно для ещё не выбитых индексов.       И все они его детали.       Штурмовики, увидев Валериана, приветственно загудели. Он подошёл, но жать им руки не стал, постучал по броне, показывая, что рад встрече.       — Ну как, Вэл, удивлён?       — Не то слово, — проворчал Валериан. Разговоры про Уту начали утомлять его ещё в медотсеке. И отнюдь не содержанием.       — А мы сразу догадались, ещё со «Стрелы», — гордо сообщили штурмовики. — Там легко. Беленький-то не смог.       — А чёрненький смог.       — А ведь я его коньяком угощал.       — И я.       — И я угощал, вы тут одни такие щедрые, думаете?       — Вы чего нарядились? — оборвал Валериан поток хвастовства. Штурмовики прекратили выяснять, кто из них наливал Уту коньяк, обработали запрос.       — Так на бал. Неделю назад макет пригнали, отрабатываем абордаж, — один из штурмовиков повернулся спиной, демонстрируя прикреплённый к экзокостюму ранец. — Без тоннеля, врываемся прямо из космоса.       — Лисицына разозлили?       — Мы не злили, он сам сказал, что в этом цикле всем пиздец, — заговорили штурмовики, перебивая друг друга. Слова, которые они произносили, совершенно не подходили неживым, искажённым динамиками голосам. — Вон, дружище Майк даже форму не успел получить, его сразу из санитарной зоны в костюм, и поехали, — та красноглазая морда, которую назвали Майком, закивала. — Вашего брата тоже гоняют, как иглозубов в четыреста шестом.       — Седьмом, — незамедлительно поправила товарища другая морда.       — Ну, седьмом, хотя какая разница-то вообще, мы не историчку сдаём, а обрисовываем положение. Так что если господина капитана кто-то разозлил, это явно были не мы.       — Ни одного выговора ещё не получали.       — Да грёбаное Солнце, опять!       Валериан почувствовал неприятное давление под рёбрами, такое ощущение появлялось при кратковременной активации невесомости. Он шагнул в сторону — под подошвой оказалась пустота, рефлекторно взмахнуть руками помешали вещи, выданные ему после посещения медотсека. Штурмовики не сдвинулись с места — сработало сцепление между экзокостюмами и покрытием.       — Это ещё что за новости? — сердито спросил Валериан и попытался кое-как выровнять положение относительно пола. Лучше не стало. Стало хуже.       Внимание. Потеря гравитации, — запоздало сказала Ариадна. — Пробоина в четвёртом отсеке. Автоматическое восстановление не может быть запущено.       — Опять техников дрочат, — заметил один штурмовик.       — Второй раз за сегодня, — добавил второй и поймал Валериана за щиколотку двумя пальцами, чтобы он окончательно не перевернулся.       Гравитационные потоки восстановлены.       Техничка сработала оперативно — с момента отключения до отладки прошло четыре секунды. Штурмовик выпустил Валериана в нужный момент, и потому императорское достоинство не пострадало от бесславного падения на спину или, того хуже, на пятую точку.       — Вот так, Вэл. Лисицын сам по себе злой — может, его штаб флота вздрючил, может, в новом цикле учебную программу пересмотрели.       — Мы не знаем, нам не отчитывались.       — Будь начеку, капраз теперь ЧПхи постоянно моделирует.       Валериан поблагодарил штурмовиков за совет и продолжил путь к жилым отсекам, держась ближе к переборкам, чтобы в случае повторного аврала иметь под рукой точку опоры.       Их с Уту каюта сверкала стерильной чистотой, до сих пор слабо пахло дезинфицирующим раствором. Валериан разложил вещи — как всегда в безукоризненном порядке, перезаправил койку. Он не представлял, что это можно делать иначе, каждое действие должно быть последовательным и точным. Эффективным.       Уту видел эффективность по-своему, и в преломлении солнечных лучей его хаос обретал нужную форму. Хаос был наркотиком, и предсказуемая непоколебимость Воля теперь казалась дефектом. Дефектом, которого не было у совершенной детали.       Валериан смотрел на пустую кровать напротив, и от мысли, что в какой-то момент время остановится и отрезок запустится снова уже без Уту, ему было — нет, не страшно. Это чувство не имело названия, он никогда не ощущал ничего подобного. Пустота? Уязвимость?       Он положил в центр ладони собаку; игрушка хитро сверкнула чёрным глазом-точкой — Валериан поднял руку к лицу, и отблеск ламп сместился на спинку. Серое пятно стало серебристым.       Через две минуты в жилых отсеках будет установлен энергосберегающий режим. Учебные материалы и список приоритетных задач вы получите на персональный интерфейс в шесть утра по внутреннему времени, — сказала Ариадна. Её вежливый искусственный голос громом прозвучал в тишине маленькой каюты. Валериан помедлил и убрал собаку под подушку. — Доброй ночи. Ave Sol Invictus.       Валериан оставил её пожелание без ответа, лёг. Свет погас. Включились воздухоперерабатывающие фильтры. Включились лишние мысли. У совершенной детали нет изъянов. Совершенная деталь — брак. Любое отклонение от стандарта — брак. Брак — это совершенство?       Сон очистил сознание, ледяная вода из крана взбодрила — утром лишние мысли выглядели так глупо, что Валериан устыдился их наличию в своей идеальной голове. Он не имел права назначать людям ценность, так как ценность его самого всё ещё находилась под сомнением. Тем более он не имел права определять, что есть отклонение и что есть стандарт, для этого существует уполномоченная комиссия. И Цезарь. Валериан не Цезарь — пока только F8-01. Не 00.       Пока.       С его возвращением у станции появился новый повод волноваться. Другом Уту, тем самым стандартным, ничем не примечательным Дилом все пресытились, как питательной синтетической массой, и Валериану, соседу по каюте, досталась добрая порция внимания.       — Вот, поглядите, целый год просидел в одной берлоге с направляющей, — сказал Тит, когда Валериан вышел в столовую к завтраку. Десятки любопытных глаз уставились на него, и Валериан неожиданно смутился, молча сел на своё место. — И никому не сказал. А ведь там сотка. Слышите, зелёные? Сто-про-цен-тов. Знаете, как это называется?       Третьекурсники выдали нестройное и определённо заинтересованное «нет», которое они повторяли на все лады, пока Тит не скомандовал всем замолчать.       — Это называется — прецедент, — объявил он. — Сто процентов, господа пока-ещё-нихрена-не-офицеры, есть самый настоящий прецедент, который Вэл решил от нас скрыть. И мы бы пребывали в неведении до сей поры, если бы не черви. Скажем спасибо червям, а Вэлу выразим общественное порицание.       — Я ничего не скрывал, — оскорблённо возразил Валериан. Его могли бы уличить в неподчинении, но никак не во лжи. Он действительно не понял, что когда-то встретил в парке не инвалида и человеческий брак, а направляющую деталь.       Область применения обозначена одной позицией. Звучит не очень, да?       Сейчас Валериан в полной мере осознал, что хуже сделал не отец, а именно он. Император назначил Уту то место, которое ему полагалось, и это был не сбой и не ошибка распределения, а максимальная эффективность. Уту нуждался в чём угодно, только не в жалости — Валериан пытался его жалеть и втайне считал, что гнев отца несправедлив.       Великое Солнце, отец обошёлся с ним очень мягко.       — Хочешь сказать, ты не знал? — прищурился Тит.       — Не знал. И ты тоже не догадался.       — Мне это было неинтересно, — отрезал Тит. — Там же максимум — патрули по системе.       Валериан хмыкнул. Среди зелени раздались неуверенные, сдавленные смешки.       — Отставить! — не растерялся Тит. — Прецедент создан, всё остальное не суть. Прецедент, госп…       Валериан от души ткнул его в бок кулаком. Тит поперхнулся на полуслове и плюхнулся на лавку. Зелень, не дождавшись продолжения спектакля, вернулась к завтраку — им было интересно слушать про направляющую деталь, а не про прецеденты.       — Как поживает госпожа Чоудари? — спросил Валериан. — Дожал?       — Ага, дожал, — Тит зачерпнул ложкой кашу, посмотрел на неё и вытряс обратно в лоток. — А что дальше? Ну, проболтаюсь я балластом на орбите пару лет, и потом в автономку. Сатья тоже то здесь, то там. Сегодня она с улитками сидит, а завтра сорвётся к каким-нибудь иглозубам. Завитушки эти — яйцеголовые как будто с ума сошли. Говорят, это древняя теория подпространства, и хотят прокатиться рейдом по ксеносам. Подписали под это дело пси-корпус, договорились с Дювалем — а ведь его достать можно только через Цезаря. Это опасно, Вэл, а я не могу ей запретить, да и не стану, — он обречённо взмахнул рукой. — Ладно. Что тут… Ты-то теперь что будешь делать?       — А что я должен делать? — спросил Валериан, с удивлением отметив, что отец не сообщил ему об экспедиции. С тех пор, как на Уту был возложен венец Солнца, император хранил молчание. От него не приходило ни наставлений, ни уроков, ни порицаний, и если на Земле Валериан почитал отсутствие контроля за благо, то теперь почувствовал себя уязвлённым — отец всегда ставил его в известность, даже если был недоволен или сердит.       — Мне казалось, господин Кветзаль тебя не любит. Хотя, — Тит пожал плечами и всё-таки приступил к еде, — он никого не любит, кроме своего милого друга. Я сейчас скажу ужасную вещь, и если ты напишешь на меня рапорт, то будешь десять раз прав, но у господина Кветзаля всё очень плохо с головой. Да, малыш Дилли?!       — Пойди к чёрту! Надоел! — крикнул Дил от своего стола. Тит фыркнул, брызнув в лоток пережёваной кашей.       — Всегда так реагирует, — объяснил он, прожевав. — Так что? Будешь подавать прошение о пересмотре?       Валериан крепко зажмурился, чтобы отогнать воспоминание, эту отчётливую картину, где Уту сидит у его ног, словно пантера imperatoris Roma, личное чудовище, дракон, который зальёт вселенную солнечным золотом. И его влажный горячий язык скользит по чувствительной плоти, словно касание крыльев бабочки.       Уту правда никого не любит. Никого, даже своего милого друга. Только Валериана. А любит ли он Валериана по-настоящему? Его протезы — это всего лишь имитация, попытка передать человеческие чувства нейрокодом. Вынужденная мера во славу Солнца.       — Не буду. Мы с тобой уже об этом говорили.       Тит кивнул — да, припоминаю. Назначено. Не пересмотрят. И добавил, доев кашу:       — Собственно, господин Кветзаль — не главная твоя проблема. Лбы тебе уже рассказали?       Лбы, как оказалось, преуменьшили масштаб злобы Лисицына. Все предыдущие годы обучения были жалким подобием ада, в который низверг их капраз на шестом курсе. «Вы уже практически офицеры, важные детали, от которых будет зависеть многое. И ни меня, ни людей вы не имеете права подвести», — говорил Лисицын и назначал им полуторанедельный рейс на крейсере. И сразу после рейса на этом же крейсере он заставлял курсантов отрабатывать выход корабля из атмосферы планеты. Такая сложнейшая задача требовала максимального перенапряжения и работы на грани возможного — мощность реакторов не перебивала гравитационное поле, и крейсер медленно, но уверенно «шёл на дно».       Первый раз они вылезли только благодаря «восемьдесят девять» Тита и «пятке»; Лисицын результат не засчитал. Во второй раз экипаж справился без RD-5. Для третьей попытки капраз запросил у штаба линкор, и не просто линкор, а старую «Кибелу» второй модификации, где энергетический контур был урезан до минимальной отметки. Трёхкилометровый корабль доставили на «Кроносе», сверхтяжёлой грузовой платформе, выгрузили на орбиту — Валериан уже не вспоминал ни об отце, ни об Уту, его целью было удержать чёртову «Кибелу», дать ей возможность вернуться в безвоздушное пространство.       И у него получилось. На одиннадцатой попытке. Остальные десять раз линкор «разбился» в пыль.       Через два месяца пришли первые в цикле письма: открытка от Айлы, поздравление с наступающими праздниками, наконец-то скупое напутствие от отца и вольный, безудержный полёт мысли, разделённый ради приличия на десяток сообщений. Письма Уту не нуждались в цензуре — в них не было ни нежелательных новостей, ни информации, запрещённой к разглашению, только занимательные истории из жизни сетевого «Стрижа», снимки совы, какие-то птички, злобный механический Кракен — палец Валериана претерпел от него много урона, — панорамы больничных коридоров, драматическое покорение первого осеннего льда. Всё то, что люди перестали видеть, считая привычными мазками на картине мира, Уту восхищало: снег, птицы, шум дождя за окном, трава, сухие листья. Всё, что было для людей чудом, Уту надоело: он не сказал ни слова о своём титане, не виртуальном, а настоящем, воплощённом в материальном мире гневе мёртвого бога.       Последним снимком был закат — алое око Солнца полыхало между двух высоток, чёрных на фоне истекающей кровью коротковолновых излучений звезды, и маленькие точки кораблей, как гранатовые зёрна подземного царства, испятнали её сияющий лик. Уту написал, что катался в этот момент на орбитальном лифте и зрелище поразило его до частичной дестабилизации.       Валериан хотел поделиться снимком с Титом, но в последний момент передумал. В окровавленном Солнце было что-то личное, интимное, предназначенное только ему. Он разглядел не сразу — из блика на бронестекле на него густо-сиреневым смотрела тьма. Густо-сиреневым смотрел на него Уту. В бездне отражалось красное Солнце.       «Сматри, какая сава».       С Уту всё было хорошо. Всё плохо стало с Шеллом: он перестал замечать людей вокруг. Спокойно, вежливо здоровался при встрече и равнодушно проходил мимо. Произошло изменение линии поведения, критическая ошибка, которую заметила валькирия — и пропустил император.       Валериан ужинал после занятий на тренажёрах — не столько ел, сколько пролистывал письма Уту и пересматривал снимки. В столовой, кроме него и двух припозднившихся техников, сидели Лисицын с валькирией. Они пили чай за соседним столом, о чём-то тихо переговариваясь. Капраз то и дело отвлекался на поступающие из командного центра данные, валькирия болтала ложкой в стакане. До Валериана долетали обрывки беседы, хотя он не старался подслушивать — валькирия иногда повышала тон, чтобы подчеркнуть важность момента. Её сильно беспокоило состояние Шелла.       — Вы сейчас находитесь на передовой, — сказала валькирия, склонившись к Лисицыну. — Только война у вас не с чужаками. Крамера нужно чем-то занять. Он подавлен и уязвлён… Нет, жалоб не поступало, в медкарте стоят отметки о выполненных процедурах, но мне крайне не нравится его эмоциональный фон.       — Это было решение Цезаря, и никто из нас не посмеет его оспаривать, — ответил капраз. Звякнула ложка в стакане.       — Я понимаю, но это направляющая. Практически император. Поставьте ему действительно важную задачу. Настоящую, не бутафорию с прикрытием. Кветзаля нам вернут стабильного, так что проблем не будет.       — Хорошо, — прогудел Лисицын, шумно отпил из стакана. — Придумаем. Сделаем. Вам выдали новые инструкции?       Что ответила валькирия, Валериан не разобрал — спешно доел и удалился, чтобы не подслушивать разговор, его не касавшийся.       Таких совпадений в истории Империи ещё не случалось. На потоке было одновременно две направляющих детали с максимально возможной синхронизацией, — и это осложняло задачу всем. У Шелла была идеальная наследственность и все дополнительные модификации. Уту был бракованной единицей с отвратительной генной картой, которую исключили из реестра, и обезображенными глазами. И оба они имели одинаковую ценность для великого Солнца. Но только если Уту приведут в нормальное состояние на Земле, то с Шеллом придётся справляться на месте.       Валериан выловил его у пропускных ангарных сканеров. Шелл оказался не рад обществу, брезгливо посмотрел из-под ресниц — в глазах, словно в застывшем янтаре, вспыхнуло древнее пламя, и отвернулся. Но Валериан не ушёл, у него не было страха и преклонения перед направляющей деталью. В Шелле он видел угрозу налаженному процессу и стабильной эффективности.       — Чего тебе, Вэл? — Шелл не выдержал первым, нервно поправил спицу в волосах — это был не головной аксессуар, а всего-навсего списанный стержень из стабилизатора. — Ты меня отвлекаешь.       — Что случилось?       — Ничего. Спасибо за беспокойство.       С Шеллом было проще, чем с Уту — ему не требовалось какое-то особое отношение, он, как деталь без брака и изъяна, не зависел от языческих ритуалов «не прикасаться», «не разговаривать», «не смотреть». Валериан схватил его за предплечье, развернул к себе лицом.       — Что. Случилось? Тебе нужен врач? Терапия?       — Я там уже был, — Шелл склонил голову, с любопытством рассматривая его руку. — Скажи, Вэл, это ведь ты убедил Цезаря?       — Убедил? — переспросил Валериан. Отец мог прислушаться к его мнению лишь в одном случае — если оно совпадало с его собственным. — В чём я мог убедить Цезаря?       — Я тебя понимаю, сто процентов — это привлекает, — Шелл мечтательно зажмурился, и огонь в янтаре потух, — очень, очень интересный опыт, но разве могут личные предпочтения быть превыше эффективности? Я бы справился лучше, я был для этого создан, Вэл. Убери руку.       Валериан выпустил его. Шелл расправил складку на рукаве куртки, стряхнул с шеврона несуществующую пыль. Ave Sol Invictus. Чувства какой-то детали ничего не значат. Есть только воля Солнца.       — Сейчас я ставлю личное превыше эффективности, но что первично? Сообщи, пожалуйста, политруку — я говорю недопустимые вещи. Нужна коррекция, — Шелл замолчал и погрузился в свои мысли. Валериан не торопил — ждал, пока он сформулирует просьбу. — Без пси-вмешательства. У меня сейчас вылет, его не отменят даже по уважительной причине.       — Хорошо, — пообещал Валериан.       — Благодарю, мой Цезарь, — сказал Шелл совершенно серьёзно и прижал к груди кулак.       Валериан написал докладную валькирии, что обеспокоен состоянием курсанта Крамера: его рассуждения расходятся с общепринятой нормой и могут быть потенциально опасны. Свой долг он выполнил, с содержимым головы Шелла пусть разбираются специалисты, а ему достаточно Уту. Более чем.       Обычная коррекционная процедура на день раньше и беседа с валькирией приостановили разрушительные последствия. Шелл, с которым Валериан столкнулся в тренажёрном зале, пришёл в себя и снова стал восхитительной деталью, а не обиженным, забытым ребёнком. Он подтащил Валериана к себе — неприлично близко, прошептал в ухо:       — Вэл, тебе приходили уведомления?       — Какие?       — Сенсоры засекли возмущение полей. Лисицын сказал, чтобы я был готов. Ты увидишь, что я не хуже.       Валериан не должен был его обманывать и не стал бы. Шелл не был хуже Уту. Шелл был лучше во всём. Кроме одного — он не был Уту.       Или Лисицыну крупно повезло, или он как-то договорился со штабом — хотя капраз не стал бы нарушать протоколы и рисковать безопасностью аграрной колонии, — но через шесть дней станцию подняли по тревоге. Валериан проснулся от оповещения, дублируемого на интерфейс, вскочил.       Внимание. Код А-5, боевая тревога, — звенела Ариадна. За дверью слышался тяжёлый топот, мелкая вибрация шла по переборкам. — Внимание. Код А-5.       Две минуты — одеться. Три — добежать до точки сбора. Десять секунд — получить назначение и инструкции: всё уже было отработано и доведено до автоматизма сотнями таких же действий ранее.       Шелл торжествующе улыбался, свободной рукой собирая волосы в тугой узел. В другой руке он держал кислородную маску — техническая служба не успевала закачать воздух во внутреннюю среду кораблей, переработку должны были запустить в процессе полёта.       — Иглозубы, фаланга. Ближайшая боевая группа в четырёх часах от планеты. Мы доберёмся за двадцать семь минут. Других вариантов нет.       Эффективность принимает разные формы, а они иногда противоречат основным принципам. Если потребуется заткнуть дыры, Империя сделает это любой ценой. Когда-то Уту получил выговор за такие мысли — но только потому, что ему было рано об этом думать.       Других вариантов нет — Лисицын делал то, что должен. И сделал, даже если бы у него не было Шелла. Заткнул дыру кем-то другим.       «Группа 6-1 — вылет. Группы 5-1, 5-2 — вылет. Группа 4-2 — вылет. Остальные в резерве».       В резерве остался Валериан, половина четвёртого курса и вся зелень, для которой это были первые в жизни полноценные боевые действия. Третьекурсники были собраны, сосредоточены, все инструкции выполняли так, будто от верной последовательности зависела судьба Империи — только никого из них Лисицын не подпустил бы к иглозубам ни при каких обстоятельствах. Заткнуть дыру можно теми, кто удержит течь.       Отчёты в командный центр шли непрерывно. Фаланга кораблей иглозубов — это действительно важная задача. Настоящая. Как раз для Шелла, никто другой не осилит эту дорогу, даже если ступит на неё. И пойдёт.       Валериан знал, что Шелл справится: вывернет себя наружу, но задачу выполнит. Он не хуже. Он не Уту. Он такой же.       Шелл справился. Валькирия говорила о стабилизации Уту не просто так, это была важная составляющая их дальнейших действий: потери группы, которой командовал Шелл, составляли ноль единиц. Ноль. Сравнивать выводок червей и фалангу иглозубов не имело смысла, но в общем итоге Шелл оказался эффективнее.       На станции его встречали как героя. Экипажу «Стрелы» не досталось и десятой доли тех оваций, восхищения и преклонения, которыми одарили Шелла. Лисицын лично вручил ему медаль — наградной лист подписал сам Цезарь, — и это был не подлог, и не фальсификация. Награду Шелл заслужил — не потому, что так решила валькирия-сенатрикс, и не потому, что кого-то беспокоила его попранная гордость, а потому, что он оправдал свою ценность для человечества на сто процентов.       Он был лучше Уту. ***       Уту вернули в середине цикла, перед самым земным новым годом. Для станции это был обычный день — на каждой планете отмечали свой новый год, начало цикла метрополии-один считалось скорее общеимперским приятным дополнением к местным праздникам.       Земляне, коих в учебной части было ни много ни мало — целых три человека, — украсили дерево в рекреации длинной, тонко вырезанной стружкой, распили на всех фляжку спирта, и на том всё закончилось. Болото жадно ждало Уту, а Валериан злился: им всем было всё равно тогда, почему стало важно сейчас?       Ответ был известен. Сломанная деталь интересовала только императора. Направляющая деталь восхищала всех. Сломанная направляющая деталь была невозможным явлением. С Земли им доставили именно направляющую деталь без всяких дополнительных маркировок.       На Уту была чёрная с золотом форма и все положенные направляющей детали нашивки, в косе блестела атласная лента — мальчишка из парка, гадкий утёнок превратился в бесконечно прекрасную Волю Солнца, и его дефекты, его искажения были изысканным дополнением к экзотике. Все, кто был в отсеке, затаили дыхание, и Валериан понимал, что за мысль родилась сейчас одна на всех — как же они раньше не замечали это совершенное создание, явленное железным богом чудо, и как теперь заслужить его прощение и благосклонность.       Никак. Уту не любит никого, кроме Валериана, его протезы не предназначены для передачи столь тонких оттенков. И главное, что ему это безразлично.       Уту в абсолютной тишине перепрыгнул через несколько ступеней, подошёл к Лисицыну, отдал ему карту памяти с документами и ударил себя кулаком в грудь.       — Курсант Кветзаль в учебную часть прибыл.       — Вольно, — сказал капраз, справившись с первым замешательством. Уту молча развернулся на каблуках и пошёл отмечаться в санчасть. На Валериана он даже не посмотрел, словно вернулся тот Уту с нарисованным мелом кругом и приросшей маской, и не было объяснения этим переменам.       — Так и не придумал, что будешь делать? — Тит истолковал растерянный, угнётенный вид Валериана по-своему, похлопал его ладонью по спине в знак поддержки. — Не дрейфь, Вэл, не съест, — он вдруг запнулся, пробормотал что-то вроде «атвоюжмать». — Наверное. Если что, спросишь у малыша Дилли. У него опыт. Только имей в виду, он даже шоколадом не берёт — штурмовая уже пробовала.       Валериан его не слушал — отличный парень Тит, весельчак и балагур, редко задумывался над тем, что мелет его длинный язык. Если Уту снова придумал трагедию и убедил себя в её существовании, Дил не поможет. Дил — не лекарство, а любимая игрушка. Как сова.       Уту вернулся в каюту перед самым отбоем, нагруженный вещами, со своим контейнером под мышкой — дверь он умудрился откатить ногой.       — Ты видел? Видел его рожу? — спросил Уту вместо приветствия. — Лучшее зрелище. Ну, кроме твоей задницы, конечно.       — Чем я тебя обидел на этот раз? — Валериан не сердился, но тень раздражения уже пала на его светлый разум. Он снова не понимал, как нужно правильно обращаться с Уту, чтобы всё находилось в относительном равновесии. Какие ещё соблюсти ритуалы, чтобы существо в рыбьей маске с замороженными уродливыми глазами больше не приходило.       — Обидел? С чего ты взял? — Уту склонился, сосредоточенно разглядывая его лицо, и вдруг улыбнулся — именно так, как нравилось Валериану. Не загадочной улыбкой древней Мадонны и не половиной парализованного рта. — Я просто задумался, Лер.       — О чём?       Уту придвинулся совсем близко и лизнул ему щёку, оставив влажный след до самого виска.       — О том, что учебка — самое унылое место в галактике.       Он ловко увернулся от рук Валериана, отступил к своей койке.       — И о том, что Цезарь меня утомил.       Упоминание отца было не тенью — тьмой, поглотившей здравый смысл. Валериан сжал пальцы в кулак, что-то тихо хрупнуло.       — Что ему от тебя было нужно?       Уту разложил вещи, превратив половину каюты в хаос, поставил на кровать контейнер. Он не заметил тихой ярости, охватившей Валериана — и даже не подозревал, что у невинного упоминания могут быть последствия.       — Модуль. Цезарь передавал мне несколько вариантов событий со всеми переменными, и я должен был определить линии вероятности.       Отец сделал то, о чём говорил — он начал пользоваться Уту, не дожидаясь интеграции. Элохима и собственных возможностей ему было мало, и Шелл, идеальная деталь, больше его не интересовал. Император стремился к высшей точке эффективности, которая была бы недостижима без дефектной Воли Солнца.       Валериан слишком громко хлопнул ладонью по кровати. Уту испуганно посмотрел на дверь.       — Ещё он хотел, чтобы я прилетел к нему. Без тебя, — сказал он с дрожью в голосе. Валериан повернулся. На кровати стоял контейнер с золотом конца мира, валялись упаковки от лекарств. Уту в каюте не было. — Но я отказался, — прошептал Уту ему в затылок. Валериан вздрогнул — он неслышно, незаметно переместился ему за спину, обвил руками шею. — Потому что он сам не знает, что ему нужно. Повторялся разговор на «Стреле», слово в слово, будто кто-то запустил повтор записи. Уту, чудовище и Воля Солнца, снова определял судьбы человеческие.       — А ты знаешь? — Валериан погладил прохладные пальцы. Уту отдёрнул руку, напоследок укусив его за мочку уха, и опять перетёк к себе.       — В душе не ебу. В любом случае результаты можно пригнать спецбортом, а не везти их лично. Это шёл новый разговор и новая запись. Уту не совладал с императором, не в силах пусть направляющей, но всего лишь детали было знать, что нужно центральному процессору, однако смирение не означало покорность. Над собой Уту признавал только одну власть — Валериана.       — Кстати, смотри, что я принёс.       Уту открыл контейнер. Валериан подумал, что он снова собирается надеть этот знак власти Солнца, но нет — золотой венец был накрыт пухлым бумажным пакетом. Уту достал пакет и, захлопнув крышку, равнодушно убрал контейнер в тумбу.       — Что это? — полюбопытствовал Валериан.       — Контрабанда, — Уту кинул в него пакетом и принялся выгребать из карманов запасы: раскрошенные таблетки, фантики, зёрна кунжута, полимерную собаку, совиное перо, носовой платок, коробку с лоскутами псевдокожи, брошь, высохшие ягоды, отпоротую старую нашивку и ленту для волос.       — Там случайно нет катера?       Уту аккуратно рассортировал имущество по трём кучкам, после чего соизволил ответить:       — Я тебе контрабанду оформил, в неё смотри, а не в мои карманы.       Валериан раскрыл пакет. Тот был доверху набит ирисками. Уту протащил в контейнере с венцом направляющей детали конфеты. Высшее изъявление воли Солнца и детские сладости из синтезатора — только для Уту не было разницы между ничтожным и великим.       Эти маленькие проявления заботы для Валериана значили больше, чем восхищение всей Империи. Воль не делал ему каких-то подарков или сюрпризов, он всегда держался чуть отстраненно, соблюдая определённые границы. Не потому, что относился к Валериану плохо или равнодушно — он считал, что достаточно того, что им неплохо и приятно вместе.       Уту со всеми своими протезами и переломами психики не умел говорить ласковых слов, от него простого люблю можно было не слышать месяцами. Зато он делал эти маленькие-очень-большие вещи, не задумываясь о границах и приличиях: подарил собаку, пронес контрабандой ириски просто потому, что хотел сделать хорошо так, как умел.       — Спасибо, — Валериан огляделся, сжимая пакет обеими руками. Спрятать контрабанду было негде — разве что снова убрать её в контейнер, но это Уту не видел разницы между властью Солнца и конфетами; будущий император не мог позволить себе подобное деяние. Более того, Валериану полагалось сообщить о запрещённом веществе в санчасть или валькирии, и в другой ситуации он бы так и поступил, но ириски Уту пронёс только и исключительно для него.       Император нарушил протокол. Немыслимо. Недопустимо. Реально.       — Было бы за что, — Уту достал из заднего кармана ещё одну ленту и положил её в третью кучку, к перу, собаке и броши. — Жри, пожалуйста, пока нас не накрыли.       Валериан закинул в рот сразу несколько конфет. Ириски были мягкие, тягучие, с ярким сливочным вкусом — Уту, судя по всему, набрал их в синтезаторе прямо перед вылетом и там же спрятал, зная, что его контейнер с золотым венцом досматривать не посмеют.       В изголовье кровати отправились два новых комплекта формы, сменная обувь и личный планшет — реабилитационная программа после глубокой коррекции. Раньше Уту не выпускал этот планшет из рук, постоянно требуя подсказок для своих протезов. Теперь же он им почти не пользовался и без посторонней помощи определял, что именно чувствует. Валериану приятно было думать, что в этом есть и его заслуга.       — Что там на Земле?       — Ёлку на НИИ врубили, очень красиво. Снег идёт. Я на каток ходил с Гвин и разбил там колено. Больше не пойду, — Уту в раздумье постучал себя пальцем по губе. — Был в гостях у Жанки. Прекрати. Прекрати так смотреть, Лер, это сестра Дила, и ей, кажется, двенадцать. Или тринадцать.       Валериану было всё равно на каких-то Жанок. Он смотрел на родинку на шее Уту, представляя, как будет целовать этот восхитительный изъян, и родинка будет чуть горчить от антисептика.       — Мы с ней вместе ловили лягушек, Лер. Прекрати.       Уту начал злиться, и Валериан неохотно отвернулся и уставился на тумбу.       — Всё остальное время ты сычевал в симуляторе?       — Нет. В больницу ездил и на процедуры, — с удовольствием принялся перечислять Уту. — В академию на тренажёры. Сдал экстерном госпоже Тэй экзамены по позиционированию соединений и оборонку. Как она меня заебала, если бы ты знал.       Валериан думал, что знает об эффективности всё. Цезарь считал его заготовкой, незавершённой, далёкой от настоящей имперской рациональности человеческой единицей. Цезарь в очередной раз оказался прав.       — Ты хочешь сказать, что Сириус тебе не засчитали?       — Хочу сказать, да. Но зато решили сделать репортаж. Я отмазался господином Ленном и просто сказал, что не хотел бы повторения. Лучше бы ничего не говорил, — Уту с силой швырнул последний ботинок в новорождённый хаос у своей кровати и, поймав взгляд Валериана, ответил на повисший в воздухе липкой паутиной, но так и не заданный вопрос: — Разнесли по сети. Цитата, Лер! Я не просил цитировать, я просил меня не трогать!       — Было что-то ещё, кроме цитаты?       — Не было, — удивлённо сказал Уту и моргнул.       — Тогда не злись, цитата — это ведь не ты. Тебя не трогали, как ты и просил, — рассудительно произнёс Валериан. Уту подумал и признал, что да, цитата — это не он, и действительно, сверх того ему больше не досаждали. — Вот видишь, ничего страшного не произошло.       — Ты прав, Лер. Ничего страшного не произошло, — повторил за ним Уту. — Это у них такая же работа, как и у меня, и она тоже важная и нужная. В следующий раз я обязательно соглашусь. Я рассуждаю… чёрт, — он полез за методичкой в кучу вещей, опять всё расшвырял. — Как? Как же оно?       — Как разумный человек?       — Точно, спасибо.       Кризиса не случилось. Уту не сомневался ни в одном его слове, всё, что Валериан ему говорил, он принимал за истину. Это было хорошо. И это было плохо. Слишком плохо.       — Есть какие-то новости про корабль?       Уту выпрямился, глупо посмотрел на ботинок в руке — он ведь только что определил ему место, — и снова бросил его в свалку.       — Не знаю. Цезарь больше не спрашивал меня об этом, — человеческое лицо в одно мгновение сменилось равнодушной маской. — Наверное, я ошибся.       Маска могла обмануть кого угодно, только не Валериана, который видел под ней и тьму, и свет, и провода в окровавленном мясе. Уту был уязвлён и расстроен не меньше. Ему постоянно говорили, что он будет направлять Солнце, что он великое чудо, его убедили в этом ad majorem Imperatoris gloriam. И Цезарь, чью славу эта деталь должна была возвестить, принести её к самому краю Вселенной, решил, что деталь недостойна знания.       А может, это в самом деле просто каремская развалюха, которая не заслуживает внимания даже даль-разведки — плевать, главное, что ему вернули Уту.       Валериан соскучился по нему за эти три месяца. С Волем он не терзался и не страдал, Уту заставлял его испытывать неэффективные чувства, и Валериан не пытался их анализировать — хорошо, что Уту со всеми своими собаками и ягодами, ценностями и мыслями, дефектами и совершенством просто был. Не раньше, когда Валериана еще не существовало. И не потом, когда его уже не станет. Был именно сейчас.       Человек нового тысячелетия, образованный и просвещённый, выпестованный научными достижениями, не верил в судьбу — это было сродни древним верованиям, пляскам у костра и гаданиям на бараньей лопатке. В космическую эпоху, зенит возвышения Солнца, думать о предназначении считалось ересью, но что это было, как не судьба? Случайность?       Уту закончил раскладывать вещи, сходил в столовую за брикетом, который был положен ему вместо ужина. Из столовой он вернулся с двумя стаканами горячего несладкого чая.       — Можно попить в каюте, я уточнил.       — Будешь? — Валериан протянул ему конфету. Уту выразительно наморщил нос.       — Не буду, сам ешь свои сраные ириски, — он поставил стаканы на тумбу, подошёл и прижал голову Валериана к своему животу, осеняя его высшей благодатью, милостью Солнца. — Лер-Лер-Лер. Я скучал. Совершенно точно скучал. Погладь меня.       Валериан сделал бы это и без просьбы, потянул его вниз — Уту сел к нему на колено, откинул голову, позволяя себя целовать. У него была тонкая белая кожа, на которой оставались все подробности взаимодействий, как логи полёта, и Валериан намеренно испортил это чистую, нетронутую шею синяками. Ему нравилось подчеркивать право собственности, хотя Уту, как и все остальные граждане Империи, принадлежал императору полностью. Он был его винтиком, частью машины, его имуществом, личной вещью и объектом симпатии.       — Как я буду объяснять это, Лер?       — Никак, — возбуждение накатывало волнами, жаркими, яростными. Уту прижался к нему, расстегнул молнию на брюках. Тонкие пальцы коснулись напряжённой плоти — Валериан выдохнул, накрыл его руку своей. Чужие прикосновения ощущались ярче, слаще, и родинка на изуродованной кровоподтёками шее срывала все ограничители. — Ут-ту…       Затылок прошило коротким, мощным разрядом, мышцы свело судорогой — Уту вытащил руку из его штанов, осмотрел испачканные в семени пальцы и ушёл в санузел. Из-за неплотно закрытой двери послышался щелчок ремня.       — Давай я… — слабо сказал Валериан, облизнул сухие губы.       Уту грохнул дверью и перевёл запорный механизм в режим «закрыто».       Взаимодействие закончилось.       Всё хорошо. Всё правильно. Главное, не спешить. Предоставить Уту самостоятельность в принятии решений — он обязательно придёт к правильным итогам. Так написано в инструкции, которая прилагается к этой детали.       Уту не боялся ласкать своего императора, но к себе не подпускал — один раз дал себя потрогать и потом бился в истерике. Его не могли успокоить ни сова, ни увещевания, ни лекарства — целая пластина, и Валериан был вынужден связаться с его психиатром. Тем самым доктором Ленном, чьей судьбой Уту играл, как шахматным конём. Знал ли об этом врач? Знал. Это была замкнутая система. Уту полагал, что только ему известно, какое благо требуется людям. Доктор Ленн имел полный доступ к голове направляющей детали.       Врач поблагодарил за своевременное обращение, попросил не давить на Уту, обращаться с ним очень бережно и аккуратно, но ни в коем случае не давать ему воли, иначе это может закончиться очень плохо. Также он скинул Валериану общую памятку о взаимодействии с Волей Солнца и обязательную к соблюдению технику безопасности.       Валериан уже ощущал на себе попытки подмять, подчинить. Пока они были робкие, слабые — Уту только учился пользоваться своей властью, но для обычного человека хватило бы и этого.       — Это крайняя мера, сын.       Валериан знал, как выглядит власть — сегмент в главном модуле интерфейса, промаркированный как F8-хх. Отец показывал его в проекции, когда сыну исполнилось семь — время первого подключения к общей сети.       — И ты должен держать её под контролем.       Сегмент непрерывно работал в фоновом режиме, у него не существовало тумблера переключения или списка команд. Власть вшивали без возможности деактивации. Навеки и до смерти.       Он, семилетний ребёнок, познал всю тяжесть возложенных на него ожиданий и смог обуздать сегмент, управлять им по своему желанию, и отец скупо хвалил его успехи, император не ждал от сына иного. Уту и его власть пребывали в вечном бурлящем хаосе, очень мало времени прошло с момента возвращения его в нормальную жизнь.       Иллюзия свободы сделала всем только хуже. Свобода — это не эффективность.       Требования врача были не предосторожностью, и Валериан, отнёсшись к ним с пренебрежением, едва не упустил контроль над ситуацией: после неудачного взаимодействия Уту снова начал употреблять таблетки бесконтрольно, в огромных количествах, заедал ими любые впечатления. Зная, что он прекрасно может обходиться без лекарств, Валериан выбросил таблетки в утилизатор, оставил только необходимый минимум.       Он думал, что приручил чудовище.       Нет.       Чудовище, узнав об этом, пришло в бешенство, швырнуло в него кодировщиком, Валериан едва успел увернуться. Уту не стал ничего слушать и не услышал бы — переход от состояния покоя в нестабильный режим случился слишком быстро.       — Запомни, Лер. Никогда не смей мне ничего запрещать, — власть полыхнула, как термоядерный взрыв. Закружилась голова от чудовищного воздействия. — Я не вещь.       Если дестабилизация случится, «День Гнева» не сможет остановить ни орбитальные батареи, ни «Знамение», ни «Иерихон». В этом и есть главный дефект совершенной детали. Прав ли отец, позволив Уту вести за собой Солнце?       Император не ошибался. Уту ненавидел сомнения. Валериан не имел права кормить его дефекты.       — Я не запрещаю. Я прошу тебя. Не надо.       — Просишь?       Выполнение деструктивной функции остановилось. Уту с удивлением посмотрел на разбитый кодировщик, на длинный порез на руке.       Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, сказал отец.       Уту и его «Гея» — это глиняный протез всемогущего колосса, отсутствие какого-либо выбора и последний довод императора.       — Прошу. Ты можешь справиться без лекарств, — сказал Валериан.       Уту подошёл к нему, доверчиво положил подбородок на плечо, и Валериан долго гладил его по голове. Он не мог злиться на Уту, и Уту больше не злился на него — бездна осталась там, где ей было положено находиться.       На Венеру они так и не полетели. Уту сначала выбирал по сети новый кодировщик, потом стабилизировался на кухне — сказал, что нашёл рецепт «распиздатого супа». Валериан не разобрал, что он туда накрошил, но это варево выглядело съедобным, а на вкус оказалось выше всяческих похвал. Но главное — Уту не поехал к своему доктору на процедуры, ему хватило готовки, так что если бы суп был полной отравой, Валериан всё равно бы его съел.       — Я всё. Лер, — Уту как ни в чём не бывало плюхнулся рядом, сунул руки ему под майку. Валериан невольно вздрогнул — руки от воды были ледяные. — А что ты подаришь мне на юбилей?       — Двадцать два — это не юбилей, — невозмутимо поправил Валериан. Он уже привык, что протезированный эмоциональный фон сломанной детали меняется непредсказуемо — так, как Уту в данный момент считает правильным.       — Я напоминаю, вдруг ты забыл.       В Империи было не принято придавать особое значение дню рождения (или, точнее, дню создания), но Уту вычитал, что раньше люди считали его праздником, и в письмах начал недвусмысленно клянчить подарок. Будь они на Земле, Валериан нашёл бы, чем его порадовать, но что можно добыть на космической станции, где на десятки световых лет — пустота. Украсть пастилу?             — Хочешь, талон на спирт подарю? — осенило Валериана. С подарком он не прогадал — спирт был беспроигрышным вариантом.       — Хочу, — Уту перебрался к себе на постель, дисциплинированно лёг и укрылся. — Завтра подаришь?       — На день рождения.       — У-у-у, — донеслось из-под одеяла. — Это же целый месяц ждать.       — Если я завтра дам тебе талон, это будет уже не подарок.       Уту согласился, что в его словах есть логика, пожелал спокойной ночи и ногой выключил свет. Завтра его ждал тяжёлый день — Валериан знал по себе, как непросто снова привыкнуть к строгому распорядку и ограниченному перемещению после бескрайнего неба планет, после свободы и вседозволенности, но, конечно же, не той порочной свободы, которая в Империи была заклеймена и осуждена, а возможности съесть щупальце или брикет, сходить на концерт Ми-Леди или в театр. На станции такой роскоши уже не будет. Тренажёрка или санчасть — как всегда.       Уту облегчил себе адаптацию привычным способом — первым делом он подрался с Шеллом и улетел на коррекцию. Валериан не присутствовал при инциденте, о драке ему рассказали ребята из технички. Комплекс процедур давал хорошую, долгосрочную стабилизацию, но не устранял причину. Уту нуждался во вмешательствах, а Шелл был катализатором негативных процессов. И здесь срочно требовалось что-то предпринять — император предупредил, что сын должен оказывать на Волю Солнца благотворное влияние, а не поощрять отклонения от протоколов.       Уту Валериан разыскал только в девять вечера по внутреннему времени — он валялся в каюте, поперёк кровати, закинув ноги на переборку, и играл на планшете в свою головоломку для детей младшего школьного возраста. Где он взял эту головоломку и, главное, как установил её на учебный планшет, Валериан не знал, но игры Уту его сейчас волновали мало.       — Зачем ты это делаешь?       — Что? — безмятежно спросил Уту. То ли придуривался по своему обыкновению, то ли правда не понимал, чего от него хотят.       — Зачем ты подрался с Шеллом?       Уту облизал сбитые костяшки — их не смазали р-гелем, потому что повреждения сочли незначительными, — и вытер руку об майку.       — В тот момент он меня очень сильно раздражал. И я ему въебал.       — Уту! — воскликнул Валериан с негодованием. Уту запрокинул голову; коса упала с кровати на пол, прямо в ботинок.       — Я извинился, — сказал он.       — Правда?       — Правда, Лер. Сначала извинился, потом въебал. Но он тоже мне въебал, не переживай, всё было честно.       Валериан сел на его койку. Уту отбросил планшет на подушку, устроил голову у него на коленях. Валериан бездумно запустил пальцы в его волосы, накрутил на них, как на веретено, длинную прядь.       — А если он будет тебя раздражать во время службы?       — Это другое, — ответил Уту. — В первую очередь я должен сделать всем хорошо.       — Хочешь сказать, что сейчас ты сделал хорошо? — Валериан потянул прядь на себя, и Уту улыбнулся ему своей кривой улыбкой на половину лица — так, как умел делать только он.       — Во всяком случае, плохо от этого никому не стало. Не нужно беспокоиться, Лер, я знаю, что мне дозволено и что для меня недопустимо. Госпожа Фрейе говорила, что я должен направлять вместе с Шелли великое Солнце. Я буду, — Уту схватил его руку и поцеловал ладонь. — Не сомневайся во мне. Кстати, когда ты подаришь мой талон?       — На день рождения, — сказал Валериан и, склонившись, прижался губами к его губам прежде, чем Уту выдал ожидаемое «у-у-у».       Это была одна из редких встреч, которая была позволена им новой эффективностью. С Валерианом Уту оставался наедине лишь вечером, после отбоя, но его настолько выматывали учёба и тренировки, что иногда он засыпал, даже не умывшись, прямо в форме — Лисицын выполнял своё обещание. Он гонял курсантов, как иглозубов в четыреста седьмом, и с направляющими деталями обращался так же, как с остальными. Никакого снисхождения, назначено — соответствуй. Императора капраз тоже не щадил: Валериан был вверенной ему единицей, из которой он должен был сделать эффективную часть системы.       Шестой курс, говорил Лисицын, это финишная прямая, закалка и полировка детали перед вводом в эксплуатацию. Прежде чем направить железного бога, нужно познать его изнутри — от крохотного винтика до основных двигателей.       В рекреации гадали о назначениях — первые три года автономный рейс не грозил никому, это значило, что болтаться всем зелёным офицерам в составе боевой группы при метрополиях. Ответственно и… больше не безопасно — именно боевые группы приняли на себя первый споровой удар и оттянули личинок от верфи, дав возможность вывести «День Гнева».       Те, кто был опьянен безусловной властью, кто считал, что угрозы извне не существует, оказались посрамлены. Железный бог впервые за полтысячелетия получил удар в нежное, уязвимое подбрюшье и едва не истёк машинным маслом, заменяющим ему кровь. Рана привела бога в ярость, и он ответил соразмерно, призвав Волю Солнца на свою защиту, пусть время для этого ещё не пришло.       Об этом тоже очень много говорили: смотрели записи, изучали доступные логи с линкоров, комментарии Серафимовича и Стайвена, дополнения от госпожи Тэй. Всё сражение разъяли на куски, на составляющие, каждый подвергли анализу, и собрали обратно. По всему выходило, что этот бой был проигран, даже не начавшись. Серафимович определил ему два процента приемлемого исхода, Стайвен даже не стал рассматривать сражение в положительном контексте. Уту нашёл там восемь процентов, и для него это было очень много. Отец сказал правильно: чтобы проложить новый путь, нужно видеть мир в искажении. Чтобы видеть мир в искажении, нужно быть совершенством и браком одновременно.       Для этого нужно быть Уту.       Лисицын имел в своём распоряжении ту самую деталь, задавшую направление всему флоту, божественной механической длани. И он не мог не воспользоваться этой привилегией: на общем для всех курсантов занятии Уту расписал всю последовательность действий с примерами и протоколами, и его слушали, словно пророка, возвестившего вечный рассвет. Но он не сказал о главном — о последствиях и сомнениях. Уту ненавидел сомнения. И сомневался, выпрашивая у Валериана одобрение и похвалу, как несчастную коробку щупалец.       — Лер, а ты мной правда гордишься? — спросил Уту как-то вечером, с ногами залез к нему на койку и уселся, натянув на голову одеяло. Валериан повернулся — из темноты кокона огнём полыхнула космическая бездна раскрашенных глаз. Он сел рядом, облизал палец и вытер испачканный в зубном порошке рот Уту. Губы были ледяные и пахли лекарством, мятой и химией — он снова пил воду из-под крана.       — Правда.       — А как кто?       — Объясни?       — Ну ты гордишься мной, как император? Я всё хорошо сделал? Правильно?       Уту боднул руку головой — хотел, чтобы Валериан его погладил. Если бы не золотой венец в контейнере, и не индекс F8, и записи, на которых «День Гнева», железный щит великого Солнца, закрыл собой планету, то они выглядели бы обычными людьми — император и его направляющая деталь.       — Я говорил тебе: не сомневайся. Я тобой горжусь.       — Хорошо, Лер, не буду.       Валериан знал, что Уту опять задаст те же самые вопросы и опять пообещает, что больше не будет их задавать. Пусть, если ему так легче. Принцип меньшего зла и никакой лжи — он действительно гордился Уту, своей сломанной и совершенной деталью. Как император и как человек.       — Неси расчёску.       Уту вместе с одеялом сходил к своей кровати, извлёк расчёску из хаоса, который Валериан остерегался лишний раз тревожить — вдруг вместо ботинка, или лекарств, или броши там найдётся новая галактика или чёрная дыра, — и вернулся обратно.       — На, — Уту вручил расчёску и сел, стянув одеяло с головы. Валериан расплёл косу — мягкие волосы было приятно трогать, сжимать в кулаке. Уту жмурился от удовольствия, шмыгал носом и подсказывал, где ещё можно его почесать.       — Здесь?       Через лоскут псевдокожи Валериан дотронулся до разъёмов. Уту тут же выпрямился и замер, но мелкая лихорадочная дрожь, охватившая его, выдавала страх. Страх, который Уту отрицал и боялся, что ему причинят боль или сделают плохо — Валериану так и не удалось вытянуть из него ни слова. Он знал лишь то, что с Уту на нижних сделали нечто отвратительное, и это знание подпитывало его злость. Кто-то. Посмел. Вышел из-под контроля. Издевался над его деталью.       Эффективность нижних ярусов была потеряна. Отец считал, что глубинные ужасы отвратят, направят людские помыслы в нужное русло. Валериан будет лучше отца. После его вознесения гнилое пугало себялюбия и свободы завершит функционирование, абсолютный контроль — вот зерно, из которого прорастёт новая эффективность.       — Лер? — Уту почувствовал неладное. — Лер? Всё нормально, Лер. Здесь. У меня нет страха. Ты знаешь. Ты же знаешь?       Он поднял руку и сорвал с шеи лоскут, открывая разъёмы, самую главную свою ценность.       — Знаю.       Металл был шершавый, тёплый, кисло-горький — семь уровней, сложнейшие настройки, сто процентов синхронизации, чувствительная, эрогенная зона, доступная только для медицинских манипуляций. Валериан прикусил зарубцевавшуюся, обтянувшую разъёмы кожу, Уту всхлипнул, до хруста сжал ладонь и — не сбежал. Валериан трогал его, пил больничную горечь антисептика, слушал прерывистые, рваные вдохи, и от доверчивой уязвимости его детали внутри всё обрывалось, смешивалось, пульсировало, как излучение переменной звезды.       А вещи ещё вчера нужно было сдать на чистку.       Настоящую Волю Солнца видел только он — вне каюты Уту надевал свою рыбью маску и ходил с ней, ему не нравилось запоздалое, избыточное внимание, которым его кормили до тошноты и неприятия. Ещё он сказал, что даже на Серафимовича они не смотрели с таким обожанием и что какой-то доктор Чейс был сто раз прав. Валериан уже начал путаться в его врачах — наверное, вся медицина Империи стала исполинским, единым в множестве Пигмалионом, чтобы взрастить для человечества Галатею, Волю Солнца из обломков и протезов.       Уту любил делать то, что ему было запрещено: висеть в симуляторах до бессознательного состояния, есть еду, которая не входила в его строго рассчитанный рацион, и быть максимально эффективным, разрушая до основания свой храм, чтобы торжествовало общее благо. Валериан знал все его поломки и несоответствия и пытался их компенсировать средствами, которые милостиво оставил ему отец — не остановить, хотя бы замедлить.       Уту — его Голгофа, его ноша от начальной точки до полного завершения, последствие решения, изменившего путь целой Империи.       Свет планшета разгорался и гас, по каюте летели бледно-голубые лоскуты. В тишине приглушённо, мягко бил по перепонкам далёкий звук, расплывался во тьме, словно за бронепластинами, в чёрной пустоте, сейчас проходил парад — это Уту слушал музыку в наушниках-каплях, беззвучно шевелил губами. Валериан прислушался, разбирая слова.       И неправильно думать, что есть чьим-то богом обещанный рай       Сон и смерть, пустота и покой. Наше Солнце, гори — не сгорай       Песня была незнакомая, скорее всего, её записали уже после того, как Валериан покинул Землю.       — Уту.       Уту прищёлкнул пальцами в такт припеву — музыка в его голове гремела во всю мощь.       — Уту!       Валериан стянул с себя майку, скомкал её и кинул на соседнюю койку. Наведение орудий было выполнено с безупречной точностью — прямо на голову. Уту вскочил с глазами, круглыми, как у его декоративной совы, закрутил головой в поисках угрозы.       — Лер! Дурак, блядь!       Он бросил майку обратно — Валериан вытянул руку и поймал её за секунду до падения на пол.       — Почему ты не спишь?       Уту оскорблённо поднял угол рта и вернулся обратно в постель. Музыка смолкла, её сменило тихое урчание огромных лопастей в технических отсеках.       — Задание делаю, — сказал он, подумав. — У меня ничего не получается.       Валериан тяжело вздохнул, понимая, что про сон теперь придётся забыть. Уту скосил на него безобразный глаз, но не пошевелился.       — Что у тебя не получается? Давай помогу.       Уту снова задумался. Думал он очень долго — ещё дольше, чем над ответом, — и наконец коротко кивнул. Ни от кого другого помощи бы он не принял, и Валериану было лестно такое безграничное доверие.       — Орбитальная блокада оккупированной планеты, версия стандартная.       Валериан удержал при себе язвительный комментарий. И не потому, что Уту решил бы обидеться. Задание было слишком лёгким, с ним справились бы даже школьники, которые космический корабль нюхали в симуляторе или на агитплакате. Для направляющей детали это не задание, а насмешка.       — Лифты, космопорты закрыл?       — Закрыл. Частные взлетные площадки на контроле. Беспилотники в верхних слоях атмосферы есть. Локаторы развернул. Точки гиперперехода заблокированы. Я включил в расчёты даже пси-сканер, если ты вдруг и в этом сомневаешься, — недовольно ответил Уту.       — Тогда в чём дело?       Уту склонил голову к плечу. В этом движении были угроза, упрямство и какое-то глухое отчаяние.       — Потери. У меня потери среди гражданского населения.       Валериан сел в кровати. Процесс обработки данных в голове, приостановленый на ночь, заново набирал обороты. В упражнении присутствовал лишний элемент, из-за которого решение было невозможно.       — Это прописано в условиях?       — Нет.       — В таком случае они неизбежны.       — Я знаю. Я знаю, блядь, но потери должны быть ноль. Ноль. Остальное неэффективно.       Это условие Уту поставил себе сам и бился над ним, а Валериан хорошо знал свою деталь — теперь никакие преграды, никакие сложности его не остановят. Если Уту определил цель, понятие «невозможно» для него отключено до выполнения.       — Так, погоди.       Уту с надеждой подался вперёд, одной рукой вцепившись в край койки.       — Ну? Ну, Лер?       В переплетениях хаотических, нестандартных выводов затерялось самое очевидное решение. Отец был прав — Уту прокладывал новый путь Солнца, но ему недоставало рациональности настоящей детали.       — Попробуй запустить трансляцию. Озвучь требования. Пообещай свободную точку гиперперехода или возможность отступления.       — Ещё бы я с ксенотенью переговоры не вёл, — Уту надменно вскинул подбородок. Кривая тень упала на его лицо, и из тьмы проступили острые, хищные черты — сейчас это была настоящая Воля Солнца, внушающая ужас врагам и благоговение гражданам Империи. Каждый его дефект превратился в совершенство. Каждый его дефект всегда был совершенством. — Постулат девятый. Знаешь его? Знаешь, да. У человечества нет друзей. Мы одни, Лер.       Валериан щёлкнул пальцами, отвлекая его от лишних рассуждений, и Уту, как змея из корзинки, уставился на его ладонь. Валериан отвёл руку в сторону; Уту потянулся за ней, словно за свирелью.       — Кто заставит тебя выполнять договорённости? Просто пообещай.       — А потом ебануть торпедами в хвост, — просиял Уту, хлопнул в ладоши — подсказка его чрезвычайно обрадовала. — Спасибо, Лер. Уже лучше.       — Не за что, — сказал Валериан.       Дракон охраняет только свои сокровища, все остальное будет перемолото его кривозубой пастью.       — Завтра с меня каша, — пообещал Уту со всем великодушием и отвернулся, чтобы его не отвлекали от вычислений. Валериан хрюкнул от досады и смеха. Он рассчитывал хотя бы на поцелуй, а не на кашу, которой Уту успел обменяться со всей частью, в том числе и с господином Пейтоном. Лисицын смотрел на нарушения сквозь пальцы и применял санкции только по рапортам начмеда: тот вёл борьбу с Уту не на жизнь, а на смерть — у него был рацион. Уту стойко держал оборону, прикрываясь своим начмедом с «Дня Гнева», и никакие выговоры на него не действовали.       Боевые действия шли с переменным успехом уже четвёртый месяц — от самого дня рождения Уту, когда он наконец получил свой вожделенный талон и при содействии Лисицына его обналичил. Начмед был в ярости и не поскупился на рапорты, в том числе и на имя Серафимовича. Господин адмирал обещал принять меры и, согласно протоколу №321\4 «Эффективная организация учебного процесса», сделал начмеду выговор с занесением и штрафом за то, что опытный офицер медицинской службы не может справиться с курсантом. То, что курсант — Воля Солнца с абсолютной синхронизацией, он не считал оправданием.       Лисицына и Валериана зацепило по касательной талоном. Валериан отделался занесением, капраз, как ответственное лицо, тоже получил штраф, Уту ничего не было: он знал границы дозволенного.       Свет экрана погас. Уту возился, отыскивая удобное положение, потом боролся с одеялом и в конце концов угомонился.       — Спокойной ночи, Лер.       — Спокойной ночи, Уточка, — мстительно отозвался Валериан.       — Утром тебе пизда.       Вставать Уту поленился — натянул одеяло на голову, отгородившись куском синтетической материи от внешнего мира, и вскоре засвистел носом. Уснул. Валериан отрубился следом.       И проснулся уже второй раз за эту беспокойную ночь — от тяжести, придавившей грудь, ледяных касаний, будто по его лицу ползли насекомые. Было темно и очень тихо, работали системы рециркуляции. Уту сидел сверху, сжав коленями ребра, и торопливо ощупывал его лицо обеими руками.       — Уту? Это ты? Что случилось?       Уту склонился к нему, часто задышал, словно вынюхивая невидимый след.       — Лер, сон. Мне снилось, что тебя нет. Вообще нет. И не было. Что я тебя придумал, Лер. А на самом деле я один, просто до конца сошёл с ума. Ты настоящий? Настоящий, правда? Я не сошёл с ума? Я настоящий?       Валериан взял его за руки и держал — долго, пока пальцы не потеплели и не перестали дрожать.       — Конечно, настоящий. Ложись, — Валериан хотел освободить место с края, но Уту скатился в узкий просвет между его боком и переборкой и сказал, что здесь ему будет лучше.       Что будет, то было. Что было, то было.       Великое Солнце истекало светом. Золото конца мира разбивалось каплями о слабую человеческую плоть, и внутри было холодно, как в древней гробнице.       Валериан резко открыл глаза. Внутреннее время станции показывало пять — прошло два часа. Уту уже затих, его рука, лежавшая на груди, была ледяной.       — Уту?              Молчание. Шелест лопастей. Ни дыхания, ни всхлипа.       — УТУ?!       Валериан с силой потряс его за плечо. Уту приоткрыл один глаз. Из-под века показалась влажная космическая бездна.       — Можно спать ещё целых пятнадцать минут, — недовольно заметил он.       — Мне показалось, что ты умер, — сказал Валериан, не убирая ладонь с его плеча. Уту моргнул открытым глазом.       — Один-один, Лер, — он завозился, поднялся на руках, но только для того, чтобы переменить положение и растечься по Валериану сверху. — Я живой, не трогай.       За эти пятнадцать минут Валериан как следует наелся волос вместо завтрака и нанюхался антисептика, а Уту бессовестно дрых. Не притворялся, выжимал из оставшихся минут всё, что мог, и даже не проснулся, когда Валериан выбрался из-под него, чтобы попасть в санузел первым.       Назначение четвёртому курсу пришло раньше, чем шестому — зелень каждые два месяца мигрировала между станциями, от шак-та в учебную часть и обратно. Все думали, что Уту будет скучно служить на крейсере, но он с нетерпением ждал, когда его доставят к улиткам. Впрочем, крейсер действительно вызывал у него скуку — Уту рвался к научной группе.       В скором будущем господин адмирал и учёные обещали слиться в невозможном симбиозе. Уту относился к ним со всем почтением, не в последнюю очередь из-за того, что вся его сознательная жизнь на поверхности прошла среди врачей и яйцеголовых — но в первую потому, что так он хоть немного приближался к своей несбыточной мечте, зная о её бессмысленности. И ещё это было эффективно.       — Когда отправление? — Валериан подкрался к Уту с правого плеча, дёрнул за косу и переместился налево.       Уту не отреагировал. Он изучал документы в планшете, и по его неподвижному лицу, синтетической рыбьей маске, нельзя было определить, доволен он или зол.       — Спецборт прибудет через три часа. Моя практика будет на «Иерихоне». Оператор-аналитик комцентра у Серафимовича, — у маски появились наконец человеческие эмоции, самые настоящие, живые. — С-с-сука!       Серафимович принял меры, как и обещал. Придётся Уту есть кашу и мечтать о талонах и светских вечерах на научной станции — с вознесённой направляющей деталью не пройдут все его маленькие бунты и попытки доказать собственную значимость. Уту не понравится на «Иерихоне».       — А Шелл?       — И этот тоже. А ещё старый хрен собрался поселить нас в одной берлоге.       Валериан недоверчиво поднял бровь — Серафимович был излишне рационален и эффективен для таких странных решений.       — И передумал, — развеял Уту его сомнения. — Сказал, что все линии нашего взаимодействия — бесполезные. Я с ним не согласен, но возражать мне пока не положено. А когда будет положено, то мне будет уже насрать. Эх, а я так хотел к улиткам.       Валериан плевать хотел и на шак-та, и на надписи — им предстояла очередная разлука длиною в половину цикла. Полгода без Уту, его робких, стеснительных ласк и поцелуев, без его заботы, язвительных комментариев и ледяных рук. Валериан справится, но это будет тяжело — Уту врос в него, как вечный, не подлежащий замене протез.       — Я буду писать, — Уту постучал себя по груди. Валериан знал, что будет. Обязательно.       На людях Уту попрощался с Валерианом холодно. Вместо поцелуя — маска, вместо объятий — короткое рукопожатие, и ни единого слова, ни хорошего, ни дурного. Так ему было проще, и Валериан отпустил его со спокойной душой — Уту больше не придумывал себе трагедий.       На станции стало совсем тоскливо. Зелень разбегалась от Тита и его замечательных историй, ежегодную дружескую потасовку со штурмовиками Лисицын запретил. Вкупе с молчанием императора это выглядело зловеще, будто та призрачная тень войны подбиралась к пылающему Солнцу. Все ждали писем, угрюмо перемещались по золотому сечению — сон, занятия, коррекции, сон, занятия, повторить. Отмотать. Повторить. Для шестого курса Лисицын собрал «колыбельную», использовав логи полёта «Стрелы», но потом загнал в тренажёр всех, даже офицерский состав. Штурмовики халявили в рекреации — новую ловушку для них капраз ещё не придумал, а макет они давно вскрыли без ошибок и потерь.       Почтовый борт пришёл с опозданием в трое суток, передал коды без стыковки со станцией и упрыгал дальше. Курсанты, получив письма, немного оживились, Валериану пришло всего одно сообщение — не от Айлы и не от Уту, как он ждал. Ему писал Цезарь.       «Повторная экспертиза обломков нашла биологические компоненты не только в отсеках, которые опознаются как жилые, но и во фрагментах двигателей. Предполагается, что для перемещения использовался комбинированный источник энергии. Элохим собрал приблизительную модель. Ты должен быть готов ко всему, сын. Это «Андромеда».       Валериан отложил планшет, вытер ладонями лицо, потом прошёлся по каюте, укладывая процессы в голове ровными рядами. Это не упражнение, не исходные данные для вычислительного модуля. Свершившийся факт.       Он вернулся на койку и продолжил чтение — дополнительные исследования подтвердили внегалактическое происхождение земного корабля, и это произвело на отца впечатление. Самое скверное.       «Господин Крамер мне понадобится. Я уже известил его о своём решении».       Шеллу тоже придётся пройти интеграцию раньше положенного срока — император не беспокоился о его поруганных чувствах и уязвлённой гордости, ему нужна была направляющая деталь, поскольку Империя стояла на пороге нового контакта. Контакта с теми, кто всё-таки смог уничтожить человечество.       Или с самим человечеством.

***

      — Итак, господа, — Лисицын, сцепив руки за спиной, прошёлся вдоль кресел, к каждому из которых были подведены кабели от терминалов. Сами терминалы капраз запускать пока не велел — тряс с курсантов теорию. — Запуск протокола очищения.       — EAI запускается в двух случаях — подготовка к терраформированию и устранение внешней угрозы, — сказал Тит.       — Внешней? — деланно удивился Лисицын, но Тита не так-то просто было сбить с толку — он учил.       — Так точно. Внутренняя угроза в Империи Солнца устранена как понятие комплексом превентивных мер и коллективной ответственностью. В данный момент существует только внешняя угроза, с которой следует бороться радикальными методами. Методы противодействия обеспечивает космический флот и земляные черви.       Валериан закрыл рот ладонью, но вот кто-то не сдержался — засмеялся в голос. Лисицын поднял бровь.       — Виноват, господин капитан первого ранга. Наземные армии, — поправился Тит.       Лисицын пригрозил ему выговором — больше для проформы, — и ответ принял как условно верный. Тит вскинул вверх кулак, едва капраз отвернулся к проектору, мол, отстрелялся, перехватывайте эстафету, и моментально принял невозмутимый вид, когда Лисицын среагировал на движение.       — Скажешь это земляным червям, когда они будут прикрывать твою задницу на поверхности.       — Я уже забыл, как выглядит поверхность, не то что черви, — храбро возразил Тит и таки получил победное очко — выговор с занесением.       — Итак дубль два, господа, через неделю вы все получите назначение в действующие флотилии, — продолжил Лисицын, закончив с Титом. — Не как курсанты, а как полноценные боевые единицы. И если здесь вы имели право на ошибку, то там недопустима даже мысль о неэффективности. Помните об этом, как помните и о том, что Солнце смотрит на вас. Вы можете подвести меня, я это переживу, но не людей. Свободны.       На ужин, помимо каши, брикета и чая, курсанты получили булки в пластиковой упаковке. На упаковке было написано, что это натурпродукт, экспериментальный образец с незначительным добавлением синтетики — Тит обнаружил в булке начинку и ошалел от щедрости службы обеспечения: провиант уже готовым доставили с ближайшей колонии, а не забивали настройки в местные пищевые синтезаторы.       — Повезло им там на «Иерихоне», — сказал Тит, растянувшись на лавке. Сегодня из столовой их не выгоняли — Пейтон был занят с третьим курсом, штурмовикам было всё равно, где ничего не делать. — Все три направляющих сразу.       — Скорее не повезло, — сказал Валериан.       — Почему это? — Тит приподнялся на локте, откусил кусок булки у зазевавшегося соседа и лёг обратно.       — К направляющей прилагается вот такой список по взаимодействию. — Да рассказывай, полстанции с Шеллом взаимодействовало, — и что-то никаких списков к нему не прилагали.       — Только штрафы в обе стороны, — подала голос делегация отдыхающих от пятого курса.       — Так вы путаете постоянное взаимодействие с разовым, — объяснил Валериан, он мог говорить об этом с полной уверенностью, потому что имел с Уту постоянное взаимодействие, и оно даже для императора иногда превращалось в испытание. — Представьте, например, что вы Серафимовича не издали раз в пятилетку видите, а каждый день с ним спите в одной койке?       — С Серафимовичем? Нахер! — тут же энергично открестился Тит.       — Нахер, — с чувством повторила за ним делегация.       Никто из них раньше не задумывался, что направляющая деталь это не только идеальная функция и порнографическая картинка, как всегда брезгливо говорил Уту, а такой же, как и все, человек со своими настройками личностной матрицы. Но воспринимать настройки Серафимовича другие люди были не готовы, господин адмирал устрашал своей властью.       — Ну что, господа офицеры, как боевой дух?       К ним подсел Лисицын, тоже с булкой, приземлился на свободное место рядом с пятикурсниками. Делегация с опаской начала сдвигаться в противоположном направлении, но капраз с шести часов был в увольнительной и в данный момент угрозы не представлял.       — Господин Лисицын, а хотя бы мероприятие в ангаре будет, раз лбам настучать нельзя? — не удержался Тит. Лисицын тщательно прожевал булку, достал из кармана платок, вытер губы и руки.       — В этом цикле никаких вольностей при всём желании. Распоряжение, — расплывчато сказал он и в упор посмотрел на Валериана. Молчи. Никто не должен знать о грядущем.       Валериан молчал. Он до сих пор был ошеломлён открытием и предпочёл бы остаться в счастливом неведении, выполнять назначенную функцию, пока умные, красивые, идеальные люди решают всё за него, выбирают и направляют. Отец, Цезари Амария, Цезари Джерико — они знали, какое благо нужно людям, у них, великих и неуязвимых, не было сомнений и страха. Валериан боялся, но тяжесть ответственности давила, ломала хребет, как земная твердь на плечах Атланта. Закрыть глаза не выйдет, безопасная тьма — мираж. За ней мир продолжает движение.       — Совсем никаких? — спросил Тит и страдальчески шмыгнул носом. — Скиснем же тут.       — Сходи в санчасть, — предложил Лисицын.       — Вчера плановая была.       — Сожалею, — по-настоящему огорчился капраз. — Надеюсь, на практике тебе будет лучше, чем здесь. Не опозорь там мою седую голову.       — Ни в коем случае, господин капитан первого ранга! — гаркнул Тит и от усердия скатился с лавки под стол. Штурмовики весело заржали.       Валериана и его бессменного напарника, друга и просто славного балабола назначили на крейсер в составе малой боевой группы. N-III RAC m-VII p-Artemis «DZHAMAL» пять лет назад прошёл плановое обновление и сменил выбитую на пластине шестёрку на твёрдую «семь».       Боевая группа сопровождала гражданский флот: пять тяжёлых грузовых платформ с заводскими секциями. В пределах Империи они не нуждались в защите, но на новых границах могло быть неспокойно: опасность представляли неконтролируемые точки гиперпереходов и иглозубы. С карем проблем не было — четырёхрукие ксеносы уяснили, что любая акция заканчивается возмездием не только для них, но и для соседних колен, и сами следили за порядком. В таком виде Империя готова была терпеть их присутствие — до той поры, пока эффективность не потребует очистить галактику от лишних элементов.       Новичков на крейсере встретили без настороженности и недоверия, но лёгкий налёт снисходительности всё равно прослеживался — команда корабля была цельным, настроенным механизмом. Валериан и Тит были в нём новыми, ещё не обкатанными деталями, которые ещё предстояло подогнать под нужный стандарт.       — Здесь не ваша оранжерея с фиалками. Это настоящий боевой вылет, — сказала капитан корабля, госпожа Хема, принимая пополнение. — С «Артемис» знакомы?       — По учебным пособиям.       — Реальная практика?       — «Персефона», «Кибела», «Психея», «Горизонт», — доложил Валериан.       Госпожа Хема просмотрела сопроводительные документы в планшете, убедилась в правдивости информации и позволила себе одобрительный кивок.       — Хорошо, тогда ловите подсказку. Комбинация двух «Пэ» — это наша «Джамал».       По характеристикам «Артемис» был противоположностью проекта «Персефона», тяжёлого ударного крейсера, и подобием «Психеи», неуловимого корвета даль-разведки, но госпожа Хема неспроста говорила про комбинацию. «Джамал» была оснащена четырьмя пусковыми шахтами и шестью артиллерийскими палубами — скорость и мощь, воплощение легконогой и смертоносной богини-охотницы в железе. «Артемис» нельзя было догнать, от неё невозможно было уйти.       Вопреки тому, чем стращал их Лисицын, служба на боевом корабле ничем не отличалась от учёбы. Тот же распорядок дня, отдых, развлечения с валькирией, с врачом или в тренажерке. Хотя отличия всё же были: корабельный медик иногда заменял коррекции спиртом, а валькирия проводила профилактические беседы за шахматной доской.       Валериан мог сказать, что служба на «Джамал» — апогей человеческого счастья. Он существовал, как стандартная деталь, благодаря которой железный бог мог ползти всё дальше и дальше, поглощать звёзды и подминать вселенную под своё брюхо, остальное за него делал красивый, умный, идеальный человек — Цезарь. Он принимал за него решения и нёс всю ответственность, Валериану не нужно было думать, какие беды сулит явление «Андромеды», ему скажут, что делать, когда придёт время, и тогда он полностью оправдает свою ценность.       Но отец продолжал наблюдать за ним, и когда гедонизм Валериана превысил его терпение, прислал ещё одно письмо.       «Власть — это не только право употреблять Волю Солнца не по назначению. Власть — в первую очередь тяжёлый труд. Обнаружены ещё два объекта. Один из них — тоже «Андромеда». Твои прогнозы, сын?»       Закрыть глаза не получится.       После вахты в кают-компании людей было немного: старший техник, офицеры-артиллеристы и каптри госпожа Хема. Но так на корабле её никто не звал, обращались просто — Мафр.       У Мафр была гладкая эбеновая кожа, густая копна упругих волос — женщина подвязывала их платком, и белая ткань оттеняла её первобытную, древнюю красоту. Мафр питала слабость ко всем, кто хотя бы на восемьдесят процентов соответствовал принятому в Империи идеалу. У неё в каюте висел плакат с Ми-Леди — Мафр ею восхищалась и даже была немного влюблена. Муж, оставшийся на далёкой окраинной планете, ей ничуть не мешал.       Мафр и артиллеристы смотрели компиляцию новостей месячной давности — для боевой группы, уже пятый год находящейся в автономном полёте, это был выпуск-молния, техник клевал носом, стакан с кофе в его руке опасно кренился. Валериан мимоходом выровнял тару — техник встрепенулся, сделал глоток и снова закрыл глаза.       Он не стал смотреть новости вместе со всеми, расположился с планшетом возле Мафр. В своём волеизъявлении Цезарь приказал найти точку для укреплённого стационарного форпоста, не связанного с Империей. Отец не имел страха, который сделал бы его уязвимым, «Андромеда» была ещё одним неизменным событием, возможная принадлежность корабля людям почти не влияла на стандартные алгоритмы. Прежде чем явить свой мёртвый лик, созданный из проводов и сплавов бог всегда наблюдал за жалкой суетой бестолковой органики, изучал, разбирал, анализировал — ничего не изменилось и сейчас.       «Я жду твоего решения, сын. Протокол Эс-2 утверждён, протокол Экс-1 находится в рассмотрении».       К письму был приложен файл — карта окраин и список находящихся в ней объектов. Валериан проглядел все планеты и пригодные к использованию космические тела. Император не мог ошибиться в своём решении. Решение должно быть верным изначально.       Протокол Эс-2 был протоколом безопасности. Значит, экспансия в направлении Магелланова облака полностью остановлена до распоряжения, пятая бригада возвращается на Сириус и отходит к третьей, у кромки остаётся первый флот и авангард даль-разведки. Флот впоследствии тоже будет отозван, и форпосту придётся рассчитывать на свои силы.       Активацию Экс-1, протокола уничтожения, Валериан отменил. На данный момент укомплектованы и готовы к боевым действиям две «Геи», четвёртая и девятая, седьмая находится на ремонте в доках промышленного комплекса №2, одиннадцатая заморожена на стадии разработки, чертежи опечатаны и помещены в архив ЦКБ — для неё не существует нужной человеческой единицы, Империя с трудом закрыла нужды трёх уже введённых в эксплуатацию титанов.       Айла иногда писала Валериану об успехах научной группы, которая взяла за основу исследований её теорию искусственной синхронизации. Если у учёных получится создать модуль-заменитель и случайная мутация станет направленной, регулируемой, то это будет эпоха второго возвышения Солнца. Человек станет эффективнее, его сопряжение с машиной будет более полным, практически безграничным — направляющая деталь как естественная форма существования.       Но это теория. Станет ли она реальностью, ответят только ведьмы в белых халатах. У ведьм пока нет ответа, они ещё не вскрывали череп своего бога.       Когда все доступные линии вероятности были сгенерированы и не дали нужного результата, Валериан сдался и решил написать письмо Уту. Он порицал императора за поспешные действия, но сам был едва ли лучше отца. Ему был нужен модуль Уту и его искажённый взгляд на реальность.       Основную часть он набросал ещё вчера, а теперь счёл письмо для Уту недостаточно корректным и попросил помощи у госпожи Хема — каптри умела сочинять красивые послания, к ней с просьбами обращался весь экипаж.       — Ну-ка, покажи, — Мафр заглянула в планшет и наморщила лоб. — Вэл, я, конечно, понимаю, но почему… — она запнулась, — у-точ-ка?       — Он не любит, когда я так его называю.       — Тем более зачем?       — Мне нравится, когда он злится, — признался Валериан.       Мафр понимающе закивала.       — Если он тебя бросит, предлагаю встречаться со мной, — она игриво подмигнула Валериану. Офицеры засмеялись.       — Мафр, перестань. Ты предлагаешь встречаться всем, кого видят твои глаза.       — Предложение может закончиться отказом, — наставительно произнесла Мафр.       — А если будет согласие?       — В чём сложность, господа? Тогда откажусь я — у меня муж.       В кают-компании появилась валькирия — никто даже не пошевелился. Мафр лениво махнула ей рукой, приглашая присоединиться.       — Как внучка, Мэг?       — Всё хорошо, учится, — валькирия ущипнула госпожу Хема за плечо и села на диван, подвернув под себя ногу. — Но иногда думает о вредном.       — Молодёжь любит рассуждать о переменах, — задумчиво произнесла Мафр, поправила непокорные локоны. — Не понимая, для чего они нужны.       — С этим хорошо справляются процедуры, — ответила валькирия. — А потом приходит осознание. К ней оно тоже придёт. Я не беспокоюсь. То, как она выгибала точёную бровь, как криво улыбалась одной стороной рта — всё в ней напоминало Уту. Валериан встряхнул головой, отгоняя наваждение, но ему не показалось, госпожа Магдалена была слишком похожа на Уту, не имея к нему никакого отношения.       — Вас что-то тревожит? — неожиданно обратилась валькирия к Валериану. — Вы тоже считаете, что нынешний порядок чрезмерно жесток к личности?       — Нет, не считаю. Я думал о другом, — сказал Валериан. Он мог бы ввести валькирию в заблуждение, но полагал это деяние низким. — В вас есть что-то знакомое.       Валькирия молча кивнула, принимая объяснение, и больше к нему не обращалась, предпочтя беседу с Мафр.       Такой госпожа Хема была только вне службы. В рубке «Джамал» она преображалась, скидывала с себя человеческую шкуру, открывая железное нутро. С ней не решался спорить даже Тит, который занесения от Лисицына считал наградами — Мафр однажды сказала, что вырвет его длинный язык, и за это будут судить по протоколам. По протоколам её оправдают, а Титу вошьют динамики с аналоговым переключателем в гортани и он будет ходить с пальцем во рту. Вряд ли она грозила серьёзно, но Тит впечатлился и теперь говорил только по делу.       — Передать двухчасовой отчёт на флагман.       — Есть.       — Подготовка к перезаписи.       Флагманом здесь называли головной корабль группы — линкор. Это был не авианосец «Иштар» и не глас очищения «Беллона», а стремительная, манёвренная «Навсикая», наиболее эффективный для текущей задачи проект. Все корабли подбирали специально под него, мощная, но медленная «Персефона» здесь была бы якорем, а не подспорьем.       — Не щёлкаем, — скомандовала Мафр. — Третья точка — «муравейник».       На флоте у каждого явления и каждой особенности были краткие, ёмкие названия. Гражданские корабли звали «посудой» независимо от их класса и назначения, туманности и тёмные, и светлые — дымкой; для перемещения в дымках бортовые приборы переводили в режим одноканального сканирования. Участок космоса со скоплением статичных гиперкоридоров в рукаве Ориона окрестили «муравейником» ещё лет двести назад — на подпространственной карте он выглядел переплетением подземных ходов, завязанных узлами, без мощных сканеров в них можно было заблудиться.       Из-за иглозубов «муравейник» был проблемным квадратом, чаще всего его проскакивали на перезаписи, но точка выхода гружёных платформ с гражданским энергетическим контуром пришлась как раз на его восточную часть. Перед вторым прыжком в комцентре рассматривали возможность смещения относительно галактического центра и были вынуждены отказаться — не укладывались в график.       — Первыми идём мы и «Скай», — Мафр отдавала команды, будто ИИ, коротко, точно, отстранённо. — Следом «посуда». Флагман кроет хвосты. Готовность.       Запущен обратный отсчёт.       Валериан подключился к гаусс-системам правого борта, подтвердил сопряжение с оператором фазоров секций ниже: у них был общий энергоканал.       — Отбой, отбой! У «Кометы» пошла трещина по шву! — раздалось в эфире. — Отменяйте!       — Техничке пизда, — сказал аналитик.       — Не факт, — ответила Мафр, из машины превратившись в человека, ввела на консоли код принудительной отмены перезаписи и включила полный обзор с внешних камер — в автономном рейсе развлечением был даже ремонт.       На всех экранах — и основном, и дополнительных — крейсер подошёл к флагману, выдержав максимально доступное для сближения расстояние — пятьсот метров, подставил корму. Из открывшегося шлюза вылетели беспилотники РТ-палубы, началась очистка и повторная сварка шва. Мафр закинула руки за голову, потянулась. Валериан сделал то же самое — от напряжённого ожидания заныло между лопаток.       — С «посуды» передают, что мы клешнеруки, — оповестил связист.       — За собой пусть смотрят, — флегматично отозвалась Мафр. — Что у них по графику?       — Два часа в запасе.       — Хорошо, успевают.       Боты кружили рядом с крейсером, как мухи, подхватывали и уносили на переработку отколовшиеся куски металла, покрывали шов герметиком и заново восстанавливали монолит обшивки.       — Готовность. До перезаписи две минуты пять секунд.       «Джамал”- «Скай». Запрос сопряжения».       — Запрос получен. Подтверждаю.       Они сверили координаты, внесли поправки — за то время, пока «Комета» висела на ремонте, положение кораблей в пространстве изменилось.       Минута восемь секунд. Вероятность контакта — ноль процентов.       Вероятность — не аксиома. Так любил говорить Уту вслед за Серафимовичем. То, что возможность контакта равнялась нулю, не значило, что его не могло произойти.       — Артиллерия — проснулись. Смещаемся.       «Джамал» ушла в перезапись первой, следом проявился фрегат — внешние камеры показали габаритные огни в трёх километрах, — врубил маршевые, чтобы освободить точку выхода для грузовых платформ. Контакта не произошло.       — Занять позиции, — передала Мафр в общий канал связи. — Три минуты.       Через три минуты записалась первая одиннадцатикилометровая платформа, к которой были намертво прикреплены заводские секции. В километре от неё появилась вторая.       «Даная-1», сдайте по иксу на минус пять, «Даная-3», относительно центра на сорок».       «Джамал», идём на двадцать. На сорок выход у «Данаи-5».       «Принято».       — Секция А-1, у вас движение по правому борту!       Валериан быстро запустил сканирование — объект секунду назад вошёл в мёртвую зону. Рядом негромко выругался Тит, он загляделся на манёвры «посуды» и пропустил предупреждающий сигнал.       Столкновение. Целостность обшивки не нарушена. Перезагрузка ячеек — четыре секунды.       — Фиалки! — выругалась Мафр. — Обоим — занесение.       Теперь Валериан понимал Уту, который каждую неудачную попытку воспринимал как личную катастрофу. Это был удар по самолюбию, стыд и позор. Система назначила ему ценность и ждала соответствия, а он не справился с сущим пустяком, потому что был уверен в превосходстве.       Уту со своими сомнениями был эффективнее.       Дальнейшая перезапись прошла без расхождений с протоколами. «Данаи» ушли к лифтам на разгрузку, боевая группа повисла на орбите для техобслуживания и восполнения запасов. Экипаж предвкушал отдых и плановые процедуры, Валериан и Тит ждали выволочку, которая не заставила себя ждать.       — А если бы это были иглозубы?       Они стояли перед Мафр, опустив головы. Каптри негодовала, и это было справедливое негодование.       — Если бы это были иглозубы, в лучшем случае мы бы сейчас ждали эвакуации, потому что кто-то щёлкал клювом. В лучшем. Случае, — Мафр чувствительно ткнула их согнутым пальцем в грудь. — Чему только вас учили?       — Виноваты, госпожа капитан, — понуро пробурчал Тит.       — Какая я тебе госпожа, — Мафр крепче затянула узел на платке. — Оба на дежурство. Стимуляторы получите у дока, я отправлю запрос. Фиалки.       На разгрузку платформ ушли неполные солнечные сутки, после чего «посуда» взяла новый курс — в колонию требовалась поставка продовольствия. Группа сопровождения двинулась следом: утверждённый маршрут пролегал вдоль границ рукава Персея на тридцать галактической долготы.       Погрузку контейнеров с пищевой основой проводили с континентальных складов. На той стоянке Валериан выспался и даже успел спуститься на поверхность, чтобы отправить письмо, а не ждать, пока у Мафр скопится достаточное количество сообщений для вызова почтового борта.       ИИ посчитал местонахождение адресата, важность сообщения и время доставки. Уту получит письмо через неделю, ответ от него придёт в течение двух месяцев. За это время может измениться многое.       «Данаи» прыгали от планеты к планете, от станции к станции, обеспечивая нужды колоний и космических объектов, за ними, как нить за клубком, шла «Навсикая» и её эскорт — функционирование не прекращалось ни на секунду, ибо только в движении есть развитие. Неподвижность — это стагнация и угасание.       Сколько цивилизаций угасло до того, как над галактикой взошло великое Солнце?       На исходе второй недели с флагмана поступил сигнал. Валериан отметил его как второстепенный, сосредоточившись на артиллерийских установках. Он стремился исправить свою оплошность и перед вахтой удалял размышления об «Андромеде», Уту, императоре и своих уязвимостях, которые должны быть заварены, как шов «Кометы». Ничто не должно влиять на его эффективность — любую, большую и малую. Никакие личные привязанности и волнения не могут остановить запущенную операцию.       «Группа, снизить скорость до минимальной».       — Что там опять случилось? — Мафр подалась вперёд.       — Прибыл штабной спецборт, — ответил связист. — Ждёт стыковки с флагманом.       — Не было печали, — буркнула каптри. — Глушим.       «Джамал», по вашу душу, — раздался голос командира боевой группы. Чувствительный передатчик транслировал в эфир оживлённые переговоры команды флагмана: целых две реплики. — Сообщения от господина адмирала-два Кветзаля, — на крейсере подобрались, выпрямились, словно адмирал лично посетил рубку. — Первое зашифровано и предназначено для передачи, — он назвал идентификационный номер.       — Какого чёрта? — недоумённо произнесла Мафр.       «Второе приказано зачитать, — командир прокашлялся, словно его что-то смущало, и произнёс: — Кря».       — Простите, что?       Валериан схватился за голову — это было уже чересчур. Уту пригнал спецборт, чтобы передать ему «кря». И это полбеды, что он своё кря протранслировал не только на боевую группу: «посуда» тоже находилась в общем эфире. Полная беда была в том, что экипаж потребует объяснений.       Объяснения не понадобились — Мафр громко сказала на всю рубку: — Вот это уточка, Вэл. Отличная, — и сухо добавила: — Вернуться к обязанностям. Любое отступление от протокола полёта считаю саботажем.       До конца вахты Валериана не трогали, но на ужин в кают-компанию набились все, даже ИИ будто бы притаился в ожидании, и едва Валериан поставил на стол лоток с едой, как вопросы обрушились на него лавиной. Где и при каких обстоятельствах они познакомились, правда ли, что к направляющей детали прилагается инструкция, чем господин адмирал занимается в свободное время, и правда ли, что на шее у него родинка, а не артефакт голозаписи. Валериан импровизировал на ходу. Конечно же, он говорил чистую правду, однако рассказывать, что в свободное время Уту ловит по лужам лягушек, сычует в игрушке и объедается щупальцами, было неудобно. Это только он видел Уту настоящего под всеми масками, а для офицеров господин Кветзаль — Воля Солнца, непогрешимая и безупречная. Практически император.       Единственным членом экипажа, кто не докучал Валериану любопытством, была валькирия. Она лишь посмотрела на него долгим, пронзительным взглядом, словно перебирала зёрна истины в шелухе лжи, и покинула кают-компанию. Её отсутствия никто не заметил, а Валериан не стал искать объяснений действиям валькирии — там могли быть десятки причин, и ни одна из них его не касалась.       — Да вы от него ничерта не добьётесь, а вот я расскажу. Это долгая история, господа, — вклинился Тит, стукнул своим лотком рядом с Валерианом. — Распределили нам зелёного после академии. Он дикий, и глаза фиолетовые вот такие, — он изобразил, какие были у Уту глаза. — Чистейший брак.       И он потёк мыслью по древесам, вывалил всё, что, видел, знал и что ему рассказывали. Валериан несколько раз ткнул приятеля в бедро, но Тит был неумолим, его распирало от собственной важности — весь экипаж сейчас слушал повествование, не перебивая.       — Вэл, хитрое лицо, сообразил и никому не сказал, чтобы не делиться. А я его Уту всё равно в тренажерах умыл, — гордо закончил Тит.       — Прямо-таки умыл? — изумилась Мафр.       — Клянусь, — Тит театрально прижал ладони к сердцу. — Я ему в мёртвую зону протонку вогнал, он даже не понял, что произошло.       — Да он даже на граве до этого не летал, было бы чем хвалиться.       — Сто процентов есть сто. На месте малыша Дилли я бы задушил бы тебя, Вэл.       — Всё, отбой, — Мафр первая поднялась, взяла свой лоток. — Десять минут, чтобы умыть ваши лица и освободить пространство второй смене. Касается всех, владельца «уточки» тоже.       У экипажа «Джамал» было достаточно такта, чтобы не задавать вопросы деликатного характера. У Тита этого такта не было ни капли. Он привязался к Валериану ещё в душе, затем продолжил в каюте.       — Вэл, а как он в постели?       — Неудобно. Лягается, — ответил Валериан, лишь бы Тит отстал. Тит не отставал.       — Я имел в виду другое.       — Я тебя понял. В постели он спит.       — Просто спит, и всё? — не поверил Тит.       — И всё.       — Я не знаю, Вэл. Ты извращенец. Может, ты ещё замуж его взять собираешься?       — Собираюсь, — честно сказал Валериан.       Тит от удивления открыл рот. Он-то наверняка думал, что выдал ещё одну остроумную шутку, но Валериан уже рассматривал этот вариант. Протоколы не запрещают императору иметь супруга. Даже если это дарованное железным богом чудо и госимущество.       — И будешь с ним просто спать?       — Как он захочет, так и будем. У нас пока… достаточно проблем.       — Как ни крути, брак, — заключил Тит. — Но я бы тоже подождал. Оно потом… вкуснее.       Он сочно причмокнул губами, и Валериан кинул в него ботинком по запатентованному методу Уту. Тит пригнулся, и ботинок звучно впечатался в переборку.       — Вэл, цивилизованные люди решают разногласия словами, а не ботинками. Кстати, господин Кветзаль согласится?       Уту согласится на всё, что Валериан ему предложит.       — Я ещё не спрашивал.       — Вот спроси. Потому что кто он и кто ты, Вэл. Я не к тому, что ты недостаточно эффективен, не подумай. Я к тому, что там сотка, ты долго не протянешь даже с инструкциями. Помнишь, как он меня тогда в столовой прижал? Я думал, это Шелл.       — Помню, — сказал Валериан. — Спокойной ночи.       Тит взбил подушку — сверху было слышно, как он кулаком молотит синтетический наполнитель.       — Я даже не буду представлять, как ты смог…       Соблазн сделать, как Уту — подавить, подчинить, заставить замолчать, был велик, но так и остался соблазном, который Валериан исключил из процесса. Это крайняя мера.       — Спокойной. Ночи. Тит.       Откатилась дверь. В каюту неслышно зашла Мафр. Она всегда ложилась последней — заполняла бортовой журнал, сдавала и получала медикаменты: боевой группе на дежурство выделяли только «пятку», RD3 здесь считали развлечением для детей, земляных червей и фиалок из учебной части.       — Снушки, витаминки. Налетаем, господа, презент от дока, — Мафр раскидала всем таблетки: снотворное, чтобы экипаж соблюдал режим «дня» в условиях долгого автономного рейса, и витамины, положенные слабой, уязвимой плоти, которая ещё не была замещена железом. Тит удачно поймал медикаменты в горсть — капитан показала ему большой палец. Валериану таблетки упали на подушку. Он взял их, но пить не стал: ему нужно было прочесть письма.       Письма Валериан прочитал только глубокой ночью, когда все уснули. Они были отмечены как приоритетные и имеющие особую важность — Уту своим «кря» не то сбивал общую фокусировку, не то обозначал принадлежность Валериана направляющей детали. С ним невозможно было что-то предсказывать.       «Лер, она там не одна. И не две. Их было много».       Появление неизвестного корабля, подобного тому, что был обнаружен в скоплениях, всполошило местных карем. Их потрясла даль-разведка, и выяснилось, что такие корабли-призраки появлялись неоднократно.       К первому письму была приложена стенограмма записи переговоров. Уту загрузил её не полностью или поленился конвертировать — цельный файл занимал обьём больший, чем его активная часть.       Доступ по идентификационному номеру. Обратите внимание, что отдельные блоки текста созданы при помощи автоматического переводчика. Записано сотрудником дипломатического корпуса, далее СК. «На заднем фоне шум, неразборчивые голоса, отдельные реплики определяются как тревожно-негативные. Неизвестный ксенос (далее Нк): Мы слышали о вас. Avii Sool Invicitsse. Мы ничего не делали, человек. Авт.пер.вкл. СК: Аве. В этом случае с вами бы не разговаривали. Что вы знаете об этом? Пауза. Снова голоса. Нк: Они здесь появляются. Нк2: А ещё были маленькие черви, дохлые. Нк: Раччжте, прочь, прочь! Да, несколько раз мы видели червей. Они разлагались. СК: Взрослые особи? Нк: Нет, нет. Совсем маленькие. Как ваш космолёт. Чуть больше или чуть меньше. Мы не измеряли. Валькирия: Она не лжёт. СК (негромко, в сторону) авт.пер.выкл.: Передайте господину Серафимовичу о возможном гнездовье червей. Карем говорят, что видели личинок длиной около пятисот метров. Офицер связи: Ерунда. СК (раздражённо): Господин офицер, я прошу поставить господина адмирала в известность, а не сомневаться в моих словах. Авт.пер.вкл. СК: Вы не знаете, где сейчас эти черви? Нк: Нет, мы не знаем. Они всегда пропадают. Как и космолёты. СК: Почему вы не попытались проникнуть на судно? Нк: Мы попытались. Аауза. на заднем фоне слышатся удары. СК: Сохранились ли какие-то записи? Снимки? Образцы? Нк: Мы постараемся найти нужное для вас. пауза. На это понадобится время. А пока мы просим разделить с нами трапезу в знак добрых намерений. В: Господин Майерс, вы же не станете… Какая мерзость. СК: Ашера, перестаньте. Это всего лишь личинки. авт.пер.вкл. Хорошо. И этот знак должен быть истолкован вами правильно. Нк: Да, да, человек. Мы всё понимаем. Идите за мной. Звук шагов, удары продолжаются — предположительно, бьют в барабаны. СК (озабоченно): Как давно появились эти… черви? Нк: Я водила корабли в Паутине, они уже были. Я перестала водить корабли, они не исчезли. Колено *невоспроизводимый набор звуков* обитает здесь дольше нас. Мы отправили им весть, они придут. Но на это тоже понадобится время. пауза. За кромкой что-то есть. СК: Или кто-то? Нк: Четырёхрукие боги говорят, что там скрывается зло, но не знают, какое обличье оно примет. Наше зло имеет облик человека, потому что вы тоже несёте смерть всем, на кого посмотрит око вашего бога. В. издаёт насмешливое фырканье. СК: Это необъективная оценка. Сколько вам нужно времени? Нк: Около трёх тианов. *Семь солнечных суток — прим.авт.пер.* Авт.пер.выкл. В: Может быть, отправить за ними группу? СК: У нас есть время, Ашера. И нет права рисковать — в квадрате могут быть открытые порталы. В: Великое Солнце, порталы, фу. Господин Майерс, вы невежда. СК: Главное, что вы меня поняли. Завершено. Удаление через 3… 2… 1…»       Господин Майерс. Воль. Красноречивое подтверждение эффективных действий императора. Он отправил своего лучшего волка, неотличимого от агнца. Воль презирал чужаков и взял бы на себя роль несущего смерть ока, но ему был дан приказ. Перед волей Солнца любовь и ненависть становились ничем. Ему приказали — он подчинялся.       Воль вёл переговоры со старым, опытным навигатором, особью, по ценности равной валькирии — для ксеносов. Настоящие валькирии, дочери Солнца, были предпоследним доводом, королевами шахматных партий на вселенской доске. После королев существовала только «Гея». После «Геи» оставалась пустота.       «Шелли сняли с автономки, будут запускать «Знамение». А мы с Серафимовичем составляем карту вероятностей. У нас с ним двадцать процентов несовпадения, как и с тобой. Я знаю, тебе интересно, кто из нас прав. Никто. Мы перебрали даже эти бестолковые каремские пророчества, свели их с расшифровкой рун. Карем говорят, что видели эти руны на червях. Я ничего такого не видел, на матке был только кратер от столкновения с метеоритом. Гвин объясняла, что черви могут быть искусственно выведенными конструктами. Я, блядь, не понимаю зачем?! Все линии — ноль. В этом мы совпали со старым хреном (если он будет читать письмо перед отправкой — старый хрен. Денег на счету у меня нет, пусть штрафует своего хомяка) и Атеной. Она остановила аналитический процесс. По этому вопросу мы в тупике. Учёные считают, что корабли и черви могут быть связаны между собой — их создал тот, кто поразвлекался с карем».       Среди карем не было ни активных, ни скрытых псиоников, их способности скорее подходили определению «чутьё»: ксеносы не слышали чужих мыслей, не владели техникой бесконтактных воздействий, не умели изменять реальность — и даже не слышали о том, что это возможно. Однако многочисленные исследования показали, что предки ксеносов, протокарем, были потенциально псионическим видом — об этом свидетельствовали остатки пси-гена в матричной макромолекуле. Остатки — потому что кто-то аккуратно вынул, изъял этот ген и заменил его дешёвым аналогом.       И Валериан, и ведьмы в белых халатах, чей храм на крови всей своей сутью восславлял великое Солнце, отказывались видеть в этом божественный промысел — вероятность, что этот ген исчез в ходе естественной эволюции, составляла одну стотысячную процента. Даже Уту с его выходом за границы возможного и разумного сказал, что это очень мало.       Ксеносы отдали псионические способности в обмен на знание? Или у них не спрашивали разрешения? Или это всё-таки не более чем совпадение?       Ведьмы собирали древнее полотно по песчинкам, по крупицам, заливали кракелюры регенеративным гелем, их котлом были реторты, их жабьими лапками — подопытные образцы, а волшебным порошком — реагенты. Им не нужно было проводить ритуалы и падать в чёрную дыру, чтобы увидеть прошлое вселенной. Они воссоздавали это прошлое сами, и прошлое обнажалось как дно пересыхающего ручья.       Это не совпадение. Совпадением могло быть полное, безболезненное замещение, отмирание в ходе эволюционного процесса, а не чьи-то неуклюжие попытки, первые шаги в генной инженерии.       Значит, «Андромеда».       Ведьмы создали себе идола. Идол был составлен из формул и проводов. Но великие ведьмы не увидели этого триумфа — их сожрала «Андромеда». «Андромеда», надежда человечества, сожрала всё его будущее.       Императоры перерастают хроники Возвышения. Валериан смотрел их много раз, но только теперь задумался о том, что путь Солнца был искажен с самого начала. Цезари Джерико не создавала новый мир, она удержала у края пропасти старый, собрала из его обломков кадавра и надела на него синтетическую маску.       По-другому было нельзя.       Те, кто должен был указать людям настоящий путь, покинули Землю. Судьба колонистов оставалась неизвестной тысячу лет, хотя даль-разведка искала их следы во всех частях галактики. И лучше бы она так и осталась вечной загадкой. Что делать с истиной, Валериан не знал, он был всего лишь заготовкой.       Уту сообщал, что весь первый флот сейчас находится у кромки. С внутреннего направления к ним вылетел лично Дюваль, чтобы решать вопросы уже на месте. Ксеносы тоже были обеспокоены. Они обменяли записывающие кристаллы и сохранившиеся обломки на сорок тысяч тонн пресной воды, практически не торгуясь.       «Серафимович сказал, что плевать, пусть отдают. Он не намерен отлавливать ксенотень в гипере, тем более воду в резервуарах всё равно пора менять».       Они умудрились сплавить ксеносам негодную, тысячи раз очищенную и переработанную воду, которую в другом случае пришлось бы увозить танкерами или откачивать в одном из трёх промкомплексов. Максимальная эффективность.       «Что касается твоей просьбы. Лер, я попробовал всё, но нихрена. Слишком много линий, которые нельзя исключить. Никакой ясности. Только ты ошибся. Там не девять стотысячных. Там девяносто целых, так что контакт — вопрос времени. Приблизительно плюс-минус двадцать лет, — чтобы не быть голословным, Уту приложил расшифровку выполненных операций, и Валериан мысленно пал перед ним ниц, как перед золотым тельцом — времени уточнять эти вопросы в последующих письмах не было. — Больше ничем помочь тебе не могу. Извени».       В последнем слове Уту намеренно допустил ошибку — он так делал, если был в хорошем настроении. Если же Уту находился в состоянии, которое Валериан определял как восторг, или радость, то читать его сообщения было невозможно. «Лер, пашли в кофешу». «Лер сматри кокой». «Котался на камисию». «Сабака и сава». Зачем и для чего всё это надо, сам Уту не знал, ему просто нравилось, как выглядят перекроенные слова, и нравилось писать их Валериану — такая небольшая интимная особенность только для них двоих. Во всех остальных случаях Уту писал грамотно.       Мысль о том, что Уту мог писать так милому другу Дилу, злила и вызывала ревность, ничтожное, бессмысленное для императора чувство. Это Уту мог пойти к своим врачам и выскоблить из головы всё лишнее — не навсегда и даже не надолго, но мог. Валериану такая роскошь была недоступна. Роскошь… Или наказание?       Уту внёс в его процессы слишком много хаоса. Он активировал планшет и записал:       Потеря самоконтроля. Недопустимая уязвимость. Необходимо принять меры.       Но ещё больше ошибок Уту любил раздавать советы — нужные и нет. Во втором письме он долго и нудно просвещал Валериана о критериях оптимального выбора. И всё это шло с «сабакой», «савой» и «камисиями» — Уту пребывал в восторге от интересной задачи и не осознавал серьёзность положения. Или осознавал, но считал, что справится с ней, как справился с червями.       У них были установлены одинаковые модули, одинаковые дополнения, но результат получался разный. Хотя Валериан сейчас рассуждал ошибочно — настройки у них тоже были разные. Для Уту их выкрутили на максимум, чтобы использовать весь заложенный потенциал.       «На твоём месте я бы не беспокоился, Лер. Как может навредить Солнцу тупая примитивная ксенотень, которая добавляет иллюминаторы в конструкцию космического корабля?»       В конце сообщения он нарисовал собаку — о том, что это собака, Валериан догадался, потому что у змеи не могло быть ног и ушей.       Спецборт Уту доставил не только его письма, но и сообщение господина губернатора сектора Солар, Себастиана Маре. Валериан помнил сухонького древнего старичка с блёклым, выцветшим взглядом и по-прежнему ясным, не утратившим ни процента эффективности разумом, он часто приезжал к отцу в наземную резиденцию, чтобы побеседовать с императором с глазу на глаз. Ему давно пора было уйти на покой — господин Маре отдал величию Солнца почти три столетия своей жизни. Система продолжала эксплуатировать отслужившую свой срок деталь, ибо замены ей не предвиделось, и господин Маре подчинялся, долг перед людьми был сильнее телесных немощей.       «Мой дорогой друг, я хотел бы облегчить муки вашего выбора. Вы вправе поступать так, как считаете нужным, я не имею права давать оценку вашим решениям, но осмелюсь обратить ваше внимание на квадрат 32-1667. В нём обнаружены три экзопланеты, которые мы могли бы использовать наиболее эффективно. Требуются минимальные изменения, для ввода проекта в эксплуатацию нам потребуется три года. Я составил предварительный план».       Валериан несколько раз просмотрел варианты, которые прислал господин Маре, сравнил их с предложениями Уту и собственными выводами — они не совпали ни в одной точке. Уту рассматривал форпост с точки зрения исключительной безопасности — он не всегда рассуждал непоследовательно, и его предложение соответствовало главному протоколу, но для решения поставленной задачи не подходило. Империи была нужна не хорошо защищённая планета-крепость, а… Тут Валериан затруднялся с определением. Убежище? Свободная зона?       «Я не считаю предосудительным использовать опыт ксеносов. Не гневайтесь, мой друг, это не предательство наших убеждений, а лишь способ поразить чужака его же оружием. Вы понимаете, что человеческий взгляд на мир сложен и отличен от ксенопримитивизма. Чужаки не должны о нас знать, в то время, как мы будем знать о них всё. Это должно быть что-то знакомое, что-то, что не вызовет у них беспокойства и подозрения. Например, торговище карем».       Приманка.       Валериан постучал ногтём по экрану, подбирая слова для отчёта отцу. Минимальное терраформирование, амортизация транспортных судов, доставка СШК и возможные изменения в ГОСТах, обеспечение безопасности имперских граждан на планете — главный протокол обязателен к исполнению в любом случае. В квадрате, расположенном за пределами Империи, с множественными точками выхода (прдплжтльн, из друг. гал. — прим.), каждому гражданскому судну положена боевая группа сопровождения с линкором. Каждому, любому — будь то сверхтяжёлые «Кроносы» или межпланетные катера. Слишком много затрат на убыточный проект.       «По предварительным данным планета выйдет на самоокупаемость через пять солнечных лет — исключительно местное производство без учёта товарооборота. Если вы, мой друг, решите, что захватить корабль ксеносов будет проще и эффективнее, то вспомните, что мы не имеем права рисковать. Мы не знаем, кто может прийти из-за кромки».       Валериан стёр недописанное письмо. Господин Маре предусмотрел и учёл все вопросы, которые могли бы возникнуть — императору оставалось лишь принять его совет. Деталь, три сотни циклов направляющая Солнце, желала человечеству только блага и уже согласовала проект с отцом. Решение Валериана не играло роли — это была своеобразная проверка, упражнение. И Цезарь впоследствии подтвердил догадку: написал, что сын выполнил задачу безупречно. То, что Валериан не поддался развращению абсолютной власти, написал Уту и прислушался к господину Маре — правильно. Так и нужно. Центральный процессор системы бесполезен без своих деталей. Последнее сообщение от Уту было совсем коротким.       «Через месяц я буду на Земле. Лер, мне без тебя плохо. Я не могу думать ни о каких вероятностях и червях. Я неэффективен».       «Никто не смеет запрещать мне думать о тебе. Я главный протокол Империи».       «Серафимович впаял выговор с занесением. Я ещё не главный протокол».       «Но я буду. Восславлю имя твоё».       Валериан отключил планшет, выпил таблетки и закрыл глаза.       Это писал не Уту. Это писал дракон.

***

      Точное время своего возвращения Валериан передал Уту ответным письмом, чтобы он не волновался и не использовал спецборт без всякой пользы: отец мог аннулировать его коды так же, как ограничил полномочия сына. В первую очередь направляющая деталь обязана радеть об эффективности и пользе и в последнюю — о своих потребностях.       Воль не стал бы его встречать. Воль не писал ему писем. Волю было всё равно, назначенная ценность для него была важнее каких-то чувств, он так и не связался с Валерианом, чтобы узнать, всё ли в порядке.       Уту торчал в порту уже час — заранее, чтобы не проебать, как он потом сказал. Валериан увидел его сразу — среди людей и синтетиков, среди погрузчиков и дронов. Точнее, сначала он увидел изумительную руку Уту, с длинными пальцами и чётко выделяющейся косточкой на запястье. В руке Уту сжимал щупальце и тащил его перед собой, как факел, периодически надкусывая.       «Опять», тоскливо подумал Валериан. Сушёные щупальца и Уту всё ещё не пришли к соглашению — господин адмирал не знал меры, у щупалец не было права голоса.       — ЛЕР! — заорал Уту, запихал щупальце в рот и рванул к нему, ловко скользя среди толпы. Валериан шагнул к нему навстречу, задел кого-то плечом и сразу извинился.       Уту был всё такой же. Он не изменился и не менялся, как фундаментальные законы вселенной, но это была иллюзия, словно маска мира на лице железного бога. Внутри там несколько раз провернулось колесо мироздания: ничего хорошего, ничего плохого.       Уту не стеснялся: обнял Валериана до хруста в рёбрах и прикусил кожу на шее. Валериан тихо убеждал его разжать зубы. Уту мотал головой, и никакие хитрости с ним больше не работали — он стоял так, пока ему не надоело.       — Всё? — спросил Валериан и растер место укуса. Оно было влажным и зудело — зубы Уту были острые, будто он нарочно наточил их перед встречей.       — Да, теперь всё, — сказал Уту и взял его за руку. — Ты занят?       На поверхность Валериан ушёл сразу по прилёту — практика закончилась вместе с автономкой. Корабли боевой группы загнали в доки на модернизацию, экипажи получили полугодовой отпуск после стандартного пятилетнего рейса — им тоже нужно было пройти модернизацию и техобслуживание: замену модификаций, починку компонентов, обновление интерфейса. В доках Валериан попрощался с Мафр и экипажем «Джамал», сдал служебный планшет, там же получил регистрационную отметку в личное дело и приказ явиться в штаб, как только из учебной части придёт оценка эффективности: по её результатам будет назначено постоянное место службы; отец не изъявлял желания его видеть.       — Нет, не занят. Можешь делать со мной всё, что заблагорассудится.       — Тогда хорошо, — загадочно сказал Уту.       Возле секции №4 он сверился с коммом и попросил остановиться. Валериан посмотрел на табло прибытия: через десять минут должен был начать стыковку корабль дальнего следования.       — Ты ещё кого-то ждёшь?       — Жду, — кивнул Уту.       — Кого? Госпожу Салем?       Прямо от пропускных терминалов к ним устремился рыжий вихрь, буквально снёс Валериана в сторону, как пушинку, и повис на Уту. Пси-блок отозвался неприятной болезненной вибрацией — валькирия. Обязательное дополнение к направляющей детали.       Конечно же, Уту полагается валькирия, она будет проводить с ним больше времени, чем кто-либо, больше, чем сам Валериан, будет защищать его и держать под контролем любые порывы Воли Солнца, развлекать его и прикасаться к нему.       — Здравствуйте, — весело сказала девушка, отпустив Уту, и протянула Валериану руку. — Фриде. А вы, как я понимаю, тот самый легендарный Лер?       — Почему легендарный? — удивился Валериан, забыв, что буквально мгновение назад хотел, чтобы валькирия провалилась сквозь все настилы прямо в открытый космос. Никто не имел права прикасаться к Уту, даже если Уту не имел ничего против.       — Без вас не обходится ни одно письмо.       — Фриде, замолчи, — прошипел Уту, густо покраснев — его смущение, как и синяки от взаимодействий, скрыть было невозможно, но Фриде не собиралась молчать. Она болтала всю дорогу от секции до орбитального лифта, продолжила в рельс-вагоне, энергично жестикулируя — прямо как Уту. Первое впечатление, которое сложилось о ней у Валериана, было ошибочным. Фриде не претендовала на Уту, хотя относилась к нему с необычайной нежностью: поправляла одежду, волосы, отобрала и выбросила бумажку, которую тот нашёл в кармане, стряхнула кунжутные зёрна. И при этом Фриде продолжала говорить, не сбиваясь с мысли.       Эта валькирия, яркая, необычная и немного бракованная, подходила Уту идеально — система учла все особенности и назначила их друг другу по протоколам эффективности. Вряд ли Фриде ужилась бы с Шеллом, вряд ли Серафимович потерпел рядом с собой такое отклонение от стандартов.       — Я напишу тебе завтра, деталька. Сегодня мешать не буду, воркуйте, — валькирия щипнула Уту за бок, и он негодующе вскрикнул.       — Фриде!       — Аптечный пункт находится через дорогу от светофора, если что. Валериан, я надеюсь на вашу ответственность.       — Конечно, — ответил смущённо Валериан, чувствуя, что тоже краснеет.       — Фриде, заткнись! — одновременно с ним завопил Уту.       Валькирия весело засмеялась и увернулась от подзатыльника.       Они проводили Фриде до дома. Девушка на прощание расцеловала Уту в обе щёки, пожала руку Валериану — крепко, сильно, — и загрузилась в лифт. Уту дождался, пока лифт с Фриде начнёт движение наверх, развернулся и повис у Валериана на шее. Ему было всё равно, что скажут люди, он хотел висеть на своём императоре. И висел.       — Лер. Лер, мне было плохо, — отрывисто прошептал Уту ему на ухо. — Без тебя, Лер, — и тут же без перехода буднично спросил: — Пойдём в кино? Я приглашаю.       — Пособие перевели? — Валериан сделал несколько шагов и остановился. Проще было дождаться, пока и это развлечение Уту надоест.       — Так точно. И ещё ни разу не оштрафовали. Я богат, Лер.       — Миллиардер? — поддел его Валериан. Уту отцепился от его шеи и неопределённо помахал кистью.       Курсантское пособие было скромным, большую часть жизни их содержало на довольствии государство: одежда, питание, койка в каюте — всё было казённым. В увольнительной деньги тратили в основном на простые развлечения, и потому к окончанию учёбы на счету набиралась изрядная сумма. Если, конечно же, не нарываться на выговоры с занесением, и вот это уже было не про Уту.       — Миллиардер, да. Типа того. Буржуй. На кино, в общем, хватит. У-у, тупая Фриде со своей аптекой.       Уту на Земле ошивался уже месяц и был в курсе всех новинок и премьер. Валериан доверился его выбору, чтобы не тратить время, которого и так почти не было, на изучение обновлений.       В автомате они купили по мороженому. Уту тыкался в комме, перебирая сеансы, и грыз пломбир — торопливо, жадно, совсем как в первую их встречу. Он будто до сих пор не привык к тому, что еда всегда будет в достатке, и в то же время отличался редкой избирательностью: воротил нос от каши, щупальца любил только с кунжутом и вафли ел исключительно острые — во всём его хаотичность имела проявление.       — Так, это херня… — пробормотал Уту, отхватил слишком большой кусок и скривился.       — Не спеши ты, — попросил Валериан. Уту раздражённо отмахнулся. — Это тоже херня. Фу, это про сопли. Туда пусть Гвин с Дилом ходят, они любят про сопли. О, про ковбоев! А, это прошлогодний повтор, мы смотрели… Вот, смотри, про учёных, «Пески» называется. Пойдём? Пойдём?       — Пойдём, — согласился Валериан, привлёк Уту к себе. Его рот был холодный и сладкий от мороженого, Валериан чувствовал вкус ванили с лёгкой горечью от таблетки и осторожно слизывал его, прикусывал губы. Уту в его руках обмяк, закрыл глаза и пытался повторять — неловко, но очень старательно. Так старательно, что прохожие сделали им замечание.       — Лер, я только что придумал классную штуку, — шёпотом сказал Уту, когда бдительные граждане скрылись за кустами.       — Какую? — заинтересовался Валериан.       — Давай спрячемся, и ты поцелуешь меня ещё раз.       — Если мы провернём твою классную штуку, то про кино придётся забыть.       Уту завис. Потом включил комм и начал читать свою книгу, которая заменила ему планшет-методичку.       — Да. Об этом я не подумал, Лер. Погнали, — Уту схватил его за рукав и потащил в сторону ИР-театра, где на этой неделе показывали те самые «Пески». По пути Валериан ознакомился с содержанием ленты и по первой же фразе понял, что их ждёт обычная заунывная лекция: яйцеголовые честно пытались соблюдать рекомендации министерства культуры, но в конце концов всё равно скатывались в концентрацию сухих фактов — достоверность и точность были для них важнее художественной составляющей.       Впрочем, с Уту Валериан был согласен смотреть даже ролики про полуразумную плесень Тау Кита, которые очень нравились шак-та — ксеносы не понимали содержания, но их завораживала виртуальная реальность. Улитки собирались на просмотр и курлыкали. Если бы Уту попал на станцию, он бы тоже курлыкал от восторга вместе с ними.       На входе Уту прижал запястье к сканеру, оплатил два билета и целеустремлённо поволок Валериана дальше, к залам с полным подключением — так он компенсировал прошлый отпуск, когда ему было запрещено пользоваться интерфейсом. ИИ попросил у них подключение к модулю, чтобы транслировать картину непосредственно в мозг, выдал настройки. Уту содрал со штекеров защитный колпачок, воткнул кабель себе, потом Валериану — без какого-либо уважения к императору, — и взял его за руку.       После мгновения темноты привычный мир, серый, металлический, собранный крепко и надёжно, исчез. Его сменило густо-оранжевое небо, растянутое над горизонтом как полотно. Пахнуло жаром, и спустя мгновение послышался сухой треск, словно сотни стрекоз повисли над озером.       На самом деле здесь не было ни озёр, ни даже обещанных песков — только потрескавшаяся, выжженная местной звездой до белизны земля. Всё вокруг казалось настоящим. Запахи, звуки, тепло прокалённой почвы. И всё было миражом — настоящими были только пальцы Уту в ладони Валериана.       Все объекты интерактивны. Вы можете воспользоваться интерфейсом или жестами, чтобы получить интересующую вас информацию.       Уту тут же ткнул рой мелкой мошки; они разлетелись и вернулись на своё место, едва он убрал руку.       Обитают под землёй. Кормятся частицами перегнивших растений. На поверхность поднимаются вечером, когда излучение звезды становится менее интенсивным.       — Звезды-ы-ы, — полувопросительно сказал Уту, и искусственный интеллект тотчас выдал подробную информацию:       Эм-24-03. Одиночная звезда спектрального класса K в одноимённой системе. Удалённость от Солнца составляет 18 тысяч световых лет. В настоящее время входит в состав РС.       — Уту, мы пришли смотреть фильм? — нетерпеливо спросил Валериан. Свой внутренний договор он заключал только на просмотр, но никак не на прослушку и чтение сухих фактов о инопланетных мухах — это было интересно только яйцеголовым, будущим яйцеголовым и…       — Фильм, да, — подтвердил Уту и снова ткнул пальцем мошку. Всплывающая подсказка сообщила, что это живородящие насекомые. Их личинки уже через несколько часов после рождения способны находить пропитание самостоятельно. — Просто сдохнуть! Жанка оценит.       — Уту! Фильм! — напомнил Валериан. Уту с сожалением оставил в покое мошкару и активировал запуск сюжета.       Лента была ожидаемо скучной — зрители вместе с виртуальными учёными пытались найти объяснение феномену обратного преломления на полюсах. Реальным яйцеголовым понадобилось для этого четыре года, семь миллиардов кредитов, две орбитальные лаборатории и модификация Атены. Им с Уту разгадка обошлась в десятку кредов на лицо и два часа экранного времени. Конечно, там были увлекательные моменты вроде ночного нападения броненосцев, местной агрессивной фауны — Валериан отвёл душу, управляя охранными дронами, в то время как Уту болтался, как льдина в проруби, и давал ему ценные советы, — однако повествование в целом шло вяло.       После фильма Уту поволок Валериана в биозону, возле пруда выловил лягушку и сунул ему под нос зажатый в кулаке трофей.       Валериан посмотрел на лягушку. Лягушка жалобно посмотрела на него.       — Выпусти, пожалуйста, — попросил он. Уту тоже посмотрел на лягушку и отнёс её обратно.       — Я и так собирался, просто хотел тебе показать.       Валериан мог сказать, что Уту бы очень не понравилось такое обращение, но не сказал — с ним нужно было соблюдать языческие ритуалы. Прикасаться — осторожно, говорить — подумав, обращаться — как с разбитой и склеенной стеклянной чашкой. Вместо этого он предложил снова слетать на Марс или посетить купола на тёмной стороне Луны. Уту ответил, что его тошнит от космоса, он хочет смотреть на траву и деревья, держать Валериана за руку и выгуливаться, и дальше парка, этого крохотного зелёного пятачка среди пластбетона и металла, идти отказался.       После тридцать третьего захода по внешнему кругу биозоны Уту захотел выпить газированной воды и решал перед автоматом, какая лучше — сладкая или простая. Валериан тоже приложился к автомату, но перед ним проблема выбора не стояла. Он взял сладкую.       — Теперь куда? На танцы?       Уту наконец определился, выдавил на ладонь таблетку и запил её газировкой из стакана.       — Сам иди на свои танцы, — сказал он, презрительно оттопырив губу.       — Тогда поехали ко мне?       Валериан ничего не загадывал — он приглашал Уту домой без всякой цели, просто чтобы он там был. А Уту не думал ни секунды, согласился сразу.       — Слушай, а у тебя правда есть дом? — совершенно искренне удивился Уту по дороге, словно Валериан рядом с ним появлялся из ниоткуда и уходил в никуда.       — По-твоему, я живу под лавкой?       — Ну… не под лавкой, — смутился Уту, сделал странный жест рукой — ему опять не хватало пластиковых заменителей в голове, чтобы выразить ощущения. — Просто… Ну, понимаешь… Император, он…       — Он тоже человек, — с обидой сказал Валериан. — Нет?       — Нет. То есть, да. Ты человек, хоть и император. Будущий, конечно, но я н-не думаю…       От волнения Уту начал заикаться, допил свою воду — не помогло. Валериан забрал у него пустой стакан и выкинул в утилизатор, который был установлен у входа на платформу. Зелёный индикатор сменил цвет на красный: началась переработка.       — Вызываю грав?       — Давай на рельсе. У меня бесплатный проезд от лотерейки остался, — поделился Уту. — А ещё талон на кукурузу…       — Кукурузу? — окончательно растерялся Валериан.       — Ну, там можно было выбрать — кукурузу или витамины. Я выбрал кукурузу, витамины мне и так дадут, а кукурузу я никогда не пробовал. Завтра спустимся на минус второй, да? Там пункт выдачи.       — Спустимся, — пообещал Валериан, заранее соображая, что делать с этой кукурузой — он тоже её ни разу не пробовал и, в отличие от Уту, не стремился. Императору не пристало думать о кукурузе. В масштабах вселенной кукуруза не имела ценности.       Ники встретила их приветливо, словно не было отсутствия длиною в год — так и было, для ИИ в спящем режиме прошёл едва ли час. Уту сразу отправился исследовать квартиру — обнюхал кухню сверху донизу, залез в санузел и наелся там зубного порошка с малиновым вкусом, откатил до упора ставни в спальне и потом тыкал пальцем плечо Валериана, пока он набирал сообщение отцу. Эти монотонные движения сбивали с мысли, Валериан несколько раз переписал первую фразу и вернул комм Уту. Император напишет, когда сочтёт нужным, не стоит отвлекать его ненужными сведениями. Он, в отличие от своего сына, думает не о кукурузе.       — Что тебя беспокоит?       Уту пожал плечами, продолжая теребить нашивку на рукаве.       — Лер, я не знаю, странное ощущение. Наверное, просто устал — господин Ленн говорит, что мне нельзя получать много впечатлений сразу, нужно постепенно. А я ещё думал про те корабли, пока тебя ждал… Ну их нахуй. Погладь меня.       Валериан подтащил его к себе, уложил на колени — Уту закрыл глаза, успокоился. Разгладилась напряжённая складка в углу рта. Раньше её не было.       — Хочешь спать?       — Да, Лер, немного.       — Останешься? Или тебя отвезти?       — Останусь, — решительно сказал Уту и повернул голову, чтобы Валериан почесал его за ухом.       А ещё доктор Ленн говорил Валериану, что на самом деле господин Кветзаль очень контактный, ручной, просто никто ранее не рассматривал эти его потребности всерьёз, потому ласки не нужны, а обязательны. Главное, соблюдать осторожность — это по-прежнему Воля Солнца с сегментом абсолютной власти.       — Если хочешь, включи проектор, я пока ополоснусь. Весь в пыли после твоего парка. Две минуты, хорошо?       Уту скатился на кровать и милостиво кивнул, позволяя императору отойти.       В ванной — крохотной, но невероятно просторной по сравнению с санузлом «Джамал» — Валериан наконец стянул с себя надоевшую форму, смочил лицо, шею и встал под душ, смывая пыль, запахи космического корабля, наслаждаясь обычной водой, без запаха и вкуса. Он давно не вспоминал, что простое купание может принести столько положительных эмоций — только Уту в комнате радовал его больше всего.       Да, вот именно это несуразное и дивное создание, чудовище и порнографическая картинка с вечно лохматой косой, с глупыми просьбами, с нейропротезами и методичкой. Многие из людей были лучше Уту.       И никто из них не был им.       Валериан уложился в две минуты — как в автономке, — вытерся, переоделся в чистое, смазал старую царапину на лице р-гелем и, окутанный клубами пара, вывалился в коридор. Именно вывалился, не вышел — дверь въехала в стену до предупреждающего щелчка.       Уту, сгорбившись, сидел возле окна, смотрел на город сверху вниз и рисовал на стекле свою собаку — змею с ножками. Услышав фырканье и шаги, он не обернулся, стёр предплечьем рисунки.       — Лер, ты закончил? — Уту, который обычно говорил всё, что думал, не заботясь о том, как выглядят его мысли вне головы, вдруг замялся. Обычно ясный поток сознания превратился в набор звуков. — Лер, мне тоже надо помыться, — закончил он сиплым шёпотом.       Валериан представил его обнажённым, влажным, с блестящей от мыльной воды кожей, и захотел сам вымыть свою деталь, трогать его, ласкать, уже не робко, а откровенно. И совратить прямо там, в душе — чтобы чудовище хныкало и было не чудовищем, а просто Уту.       — В чём проблема? Тебя помыть?       — Нет, — шёпот стал сердитым. — Меня не надо мыть.       — Может быть всё-таки надо?       Вдох. Выдох. Вдох. Разум превыше примитивных желаний. Самый первый, самый трудный шаг уже сделан. Он обязательно будет нормальным, сейчас достаточно того, что он рядом и не бежит в страхе, которого у него нет.       — Я могу вымыться самостоятельно! — вскипел Уту. — Я спрашивал по другому поводу!       — Одежду возьми в шкафу, — догадался Валериан. — Любую, какая понравится.       Уту поднялся с пола одним резким, отрывистым движением и полез в шкаф. Он долго в нём ковырялся, что-то скрупулёзно выбирал, хотя вещей у Валериана было совсем мало.       — У-у, и у тебя эта дебильная майка со сливой.       — Она у всех была, — объяснил Валериан, слушая его бурчание. — У тебя разве нет?       — Нет, — отрезал Уту. — Она дебильная.       — Там есть не со сливой.       Уту вытащил на свет другую майку, развернул.       — Ещё хуже, чем со сливой, — вынес он вердикт, но майку всё-таки взял. Вместе с ней Уту нагреб ещё какие-то вещи и ушёл в ванную.       Пока он мылся, Валериан изучил содержимое синтезатора. Ники, зная вкусы хозяина, загрузила в него стандартную основу, и этого хватило бы для ужина обычным днём. Но сегодня был необычный день. Валериан впервые привёл в свою однокомнатную императорскую резиденцию другого человека. Уту впервые снял с себя всё — и маски, и одежду, и защитный круг. Они оба сделали то, что никому больше не позволялось, и отсутствие границ, полное слияние личного пространства казалось оглушительным, как абсолютная тишина.       Сначала не было ничего. Слово появилось потом.       Валериан открыл в комме каталог, выбрал любимые щупальца Уту (обязательно с кунжутом), жареное мясо (не натура, синтетическое производство), пирожные (себе), виноград (натура, по талонам) и, подумав, добавил к списку сырные шарики. С напитками вышла заминка — Уту пил только чай или спирт. Для романтического ужина и то, и то выглядело нелепо, но кофе, вино или ликёр господина адмирала не привлекали и даже вызывали отвращение, так что в этом случае Валериан решил обойтись синтезатором. Спирт значит спирт.       Уту вышел из душа, благоухающий мылом, зубным порошком с малиновым вкусом — он опять его ел. Вода начисто смыла запах лекарств и антисептика, Уту без него выглядел неестественно беззащитным, уязвимым, но это по-прежнему был бог Солнца с проводами и мякотью под тонкой кожей. С ним было очень тяжело. И без него существование не имело смысла.       — А что это тут? — Уту немедленно сунул нос в коробки, обнаружил там щупальца, сырные шарики, виноград и чрезвычайно обрадовался. — Какой-то праздник, Лер?       — Не то чтобы… — Валериан даже не успел договорить — Уту выудил щупальце и затолкал его в рот.       — Шпшб, Лр. Давай сядем возле окна, — он дожевал щупальце и потащил посуду и коробки на пол. — У тебя тут звёзды видны лучше, чем у меня.       — Давай, — не стал возражать Валериан, взял оставшиеся пакеты и сел рядом с Уту. Его влажные волосы завивались крупными полукольцами, липли к спине через тонкую майку не со сливой — Уту слишком уместно встроился в его маленькое убежище, словно они жили вот так, вдвоём, уже тысячу лет, и за пределами пластбетонных стен не было ничего, кроме темноты.       Ночь упала на землю тяжёлым парчовым пологом, пронизанным нитями прожекторов. На экваторе небо было глубже, звонче, чернее — и звёзды катились по нему, словно бусины. Небо мегаполиса было другим — оно пахло не холодом воды и не сухой травой, а зубным порошком и пластиком, и звёзды перемешались с огнями воздушных трасс.       Валериан рассказывал Уту о звёздах, и Уту слушал его очень внимательно, заставляя повторять понравившиеся места. Свет Сириуса, звезды метрополии-два, был светом первого дня Вселенной. Египтяне считали его богиней Сопдет, древние греки знали его как Сотис. И Ариадна — это не искусственный интеллект учебных заведений, а критская царевна, указавшая герою путь из лабиринта; созвездие Северной Короны — это её вознесённый на небо венец. Так же будет вознесена направляющая деталь и станет маяком для единого разума.       — Переменная звезда, — вдруг пробормотал Уту.       — Что?       — Джи-девять-три.       Валериан посмотрел в окно. По ячейкам силового щита прошёл импульс — ночное небо на мгновение покрылось голубой сеткой. Волна прокатилась с севера на юг, от полюса к полюсу, и пропала за контурами высоток. От орбитальной станции отделился и медленно пополз к точке перезаписи лайнер.       — Почему три? Ты же сам говоришь, что это переменная звезда. Уту?       Уту не ответил — он уже спал, размазавшись щекой по плечу Валериана, и крепко держал его за руку.       — На кровать пойдёшь?       Уту согласно угукнул, подражая сове, и остался сидеть. Голова его клонилась всё ниже и ниже. Валериан подхватил его у самого пола, как майку, зафиксировал ровно.       — Хорошо, значит, ты предлагаешь тебя нести.       Уту снова что-то булькнул, и Валериан утащил его на кровать. Он не стал заплетать ему на ночь косу, уложил — только убрал волосы с лица. Утром на голове Уту будет форменный беспорядок, который придётся устранять долго и кропотливо, но это нравится им обоим.       — Лер, не уходи, — жалобно попросил Уту сквозь сон, схватил простыню, думая, что поймал Валериана за майку.       — Я не ухожу. Привстань. Великое Солнце, ты не умираешь. Ты даже ещё не спишь.       Валериан вытянул одеяло, завернул в него Уту, остатками накрылся сам. Уту перекатился к нему под бок, закинул на бедро ногу, ткнулся носом в ямку под волосами — горячее дыхание приятно прокатилось по шее, защекотало оголённые разъёмы.       С Волем Валериан не снимал псевдокожу. С Уту он был полностью обнажён даже в одежде, и это не казалось ему уязвимостью.       — Только прошу тебя — не скидывай меня на пол.       — Угу, — Уту прижался плотнее, для верности положил сверху ещё и руку и так уснул. Валериан долго лежал без движения, слушая тишину, но Уту не собирался разговаривать во сне, он просто спал, и Валериан наконец смог отключить все процессы, выкинуть лишнее и оставить только одно — безмятежность.       Ночь была восхитительной и безопасно громкой: она щёлкала таймером, а не уровнями кислородной шкалы, гудели двигатели гравов, а не давление вакуума, вокруг не было пустоты — мир на поверхности был полон.       Ему приснилась больница, его куда-то везли на гравиносилках — немилосердно трясло, словно гравитационная платформа работала на последнем издыхании. Почему-то антисептик пах земляникой, и Агнодика монотонно, с помехами говорила, и говорила, и говорила. Помехи складывались в странные, безумные слова. >Когда-то давно жила-была одна маленькая девочка. >Все любили девочку, потому что она была красивая и добрая. >Но у девочки была злая мачеха. Она хотела погубить девочку, потому что завидовала ей. >Принеси дров, у нас погас камин, сказала мачеха холодным зимним вечером. >Девочка не посмела ослушаться. >Она заблудилась в лесу. А ночью пришли волки. >Девочка стала звать на помощь, и из лесной чащи вышел старец с длинной бородой. На нём была мантия, вышитая звёздами. Это был добрый волшебник. >Девочка захлопала в ладоши. Он пришёл, чтобы спасти её. >Я помогу тебе, милая девочка, сказал добрый волшебник и взмахнул палочкой. >Ничего не произошло, потому что в мире не бывает чудес. >Волки съели девочку.       Агнодика всхрапнула в агонии и замолчала. Носилки снова тряхнуло, и Валериан полетел вниз — не на пол, куда-то дальше, к самому центру Земли. Антисептик перестал пахнуть земляникой.       — Лер, Лер, проснись. Лер, тут оповещение.       Уту тряс его за плечи. Из чёрных провалов на белом лице вытекала бездна, собиралась клочьями в углах комнаты.       — Какое?       Уту протянул ему комм. Валериан, закрываясь рукой от света включившейся под потолком лампы, взял устройство. И тут же вскочил, торопливо начал одеваться, хватая всё, что попадалось под руку — не имело значения, его это вещи или Уту.       Функционирование F8-00 остановлено.       Оповещения посыпались одно за другим — прямо на интерфейс, минуя комм.       F8-01, в течение получаса явиться по месту регистрации. Произошла критическая ошибка. Запущено обновление системы. Смена индекса.       Уту наблюдал за ним, сонно щурясь. Свет превратил провалы бездны в обычные человеческие глаза.       — Лер, что случилось?       Валериан застыл на мгновение. За это мгновение интерфейс обработал три миллиона запущенных процессов.       — Полная дрянь.       Уту протёр ладонями лицо, отгоняя дремоту.       — Мне с тобой?       — Нет, оставайся здесь, я напишу, как смогу.       Он порывисто прижал к себе Уту, поцеловал его в угол рта и выскочил за дверь.       Над сектором занималась слабая, бледная заря. Она гасла, скрываясь за небоскрёбами, её разрезали мосты и высотные тоннели, размазывали гравы. Наверху, у самых облаков, остался Уту. Наверное, он сейчас напился воды и снова лёг спать.       Вагон был полон. Валериан прижался лбом к оконному стеклу, закрыл глаза. В багровой темноте полыхали молнии — состав стремительно мчался мимо вывесок и плакатов, исполинских букв на серых фасадах и прожекторов. Он запросил подробную информацию и получил её мгновенно, без обычной задержки — отец всегда отслеживал запросы. Отец… Великое Солнце, что могло случиться даже не на станции, на Земле, в самом безопасном месте Империи?       По спине пробежал леденящий холод, забрался под лоскут псевдокожи. Враг не за кромкой — враг уже здесь?       Центральный процессор прекратил функционирование в четыре часа двадцать семь минут. Реанимационные действия не возымели положительного эффекта. Возможная причина устанавливается. Все отчёты будут переадресованы на новый индекс.       Теперь никто не имел над ним власти, он стал истиной и светом, началом и завершением, главной функцией бесконечности. Валериан был создан, чтобы взвалить на себя всю тяжесть системы, но оказался не готов к тому, что это когда-нибудь произойдёт. Что это произойдёт именно сейчас. Что это вообще произойдёт.       Цезарь всегда выглядел бессмертным, неуязвимым монолитом, вечным двигателем, к которому вели все дороги, на котором сходились в одну точку все линии. Он был землёй, из которой прорастал железный корпус рукотворного бога, и китом, на спине которого покоился целый мир. Валериан гордился отцом, и пусть Цезарь всегда требовал от него невозможного, но он тоже по-своему его любил, свою замену, свой генетический материал. Любил так, как умел.       Теперь отца больше не существовало. Остался только Уту.       Уту любил его так, как позволяли протезы в голове.       Ты будешь лучше меня, сын.       Незавершённый император и его дефектная направляющая деталь приведут человечество к величайшему будущему.       «Переадресация. Окончательное решение по F8-02-d, F8-03 не принято».       Состав плавно замедлился, остановился перед платформой. В открытые двери потекли люди, распределились по вагону. Рядом с Валерианом встала девушка, застенчиво ему улыбнулась; двое ребят усадили на своё место пожилую пару.       — А потом эмка как вдарит, и червиха посыпалась! Я сразу знал, что так будет!       Звонкий смех запрыгал от окон на сиденья, от сидений к потолку. Люди не знали, что из далёкой галактики посыпались растерзанные куски «Андромеды». Они надеялись, что день скорби когда-нибудь обратится радостью после долгой разлуки.       Надежда — чаша с цикутой.       — Гляньте-ка, Тори возомнил себя космическим волком!       — Да он просто втрескался!       Валериан отвернулся от девушки. Контейнер с золотым венцом может быть утилизирован. Что первично — личное или эффективность?       «Всё остаётся без изменений», — написал он. Мир принял первое изъявление воли нового императора. Уту был нужен только Валериану.       Центральному процессору была нужна деталь.       Ave, Caesar.