Максимальная эффективность

      Вместе с Валерианом на платформу выпрыгнули мальчишки, возглавляемые тем самым втрескавшимся Тори, и умчались, весело перекрикиваясь. Милую девушку вагон поволок дальше.       Валериан остановился перед выходом со станции, перекатился с пятки на носок, оттянув большими пальцами карманы. Так делал Уту, когда был расстроен. И так делал отец, когда чем-либо восторгался. Но Валериан не расстраивался и не ликовал: резкие перемены оглушили его, оборвали все провода внутри и снаружи — никогда ещё мир вокруг не был настолько зыбким и нереальным.       Казалось, вчера он строил планы на короткое земное лето, и госпожа Хема на прощание сказала, что будет ждать его распределения на «Джамал». Вчера он гулял с Уту и ложился спать в уверенности, что у них есть достаточно времени для маленьких и больших безумств, ночей на мысе под россыпью звёзд, воровства ягод и войн за таблетки — целых три года имитации обычной жизни.       Рассвет сегодня ознаменовал рождение новой вселенной из пены железного прибоя. Ячейки планетарного щита были прежними, и перистые облака, пронизанные густо-янтарными лучами восходящего солнца, были прежними, и небоскрёбы, и герб на здании комитета по строительству ОСДК — всё это осталось прежним.       Другим стал только император.       Валериан задержал дыхание, как перед прыжком в воду, и вышел со станции на проспект. Пропускной терминал пискнул, фиксируя перемещение — зашифрованная информация была доставлена на сервер и сразу же, многократно отражённая, поступила на его интерфейс.       Все линии сошлись в точке, все дороги привели к Риму, но корпус железного бога покрылся ржой, и мир надломился. У его подножия теперь плескались волны Панталассы.       Не обработано. Требуется подключение F8-00. Поиск индекса. Работа приостановлена. До завершения всех действующих протоколов — двенадцать часов. Поиск индекса.       Под внешней простотой системы скрывалась сложность её устройства, как под бронёй грава переплетались провода и сопрягались разнородные части конструкции. Чтобы Империя продолжила функционировать, нужно было связать её куски воедино, заново замкнуть непрерывный цикл. Для этого мёртвый бог создал в механическом Эдеме центральный процессор. Для этого механический Эдем создал своего рукотворного бога. Начало и конец, завершение и запуск — у императора тоже нет выбора.       Проспект агломерации у самой поверхности был освещён ночными прожекторами, но уже включились зеркала и линзы: первые солнечные брызги разлетелись по тротуарам, первые лучи увязли в высотках; женщина-колонист на гигантском голоплакате протянула руку к небу, и в её ладони полыхнул стеклянный ядерный взрыв.       Валериан много раз видел её из окна резиденции — потом храбрая женщина в тёмно-коричневом, с золотыми нашивками, комбезе сжимала ядерный взрыв в кулаке, и на его месте появлялся текст.       Заявку на участие в колониальной программе можно подать в муниципалитет по номеру информчипа. Для колонистов действуют особые льготные условия: замена имплантатов без очереди, новейшие модификации, дополнительные выплаты и обязательные талоны на натуральную продукцию. Оценка пригодности в течение десяти стандартных минут. Ave Sol Invictus.       От Земли ко вселенной. От вселенной к Земле. Колыбель человечества и есть вселенная.       Над окружавшим резиденцию парком стаей птиц кружили, взлетали и садились машины полицейского департамента и пси-корпуса, дроны аварийно-технической службы, медленно проплыл в самом нижнем эшелоне инженерный борт муниципалитета, за ним тягач нёс мобильный реактор, судя по расположению стержней — ТМР.       Валериан запрокинул голову, провожая тягач взглядом. Реактор в креплениях под его брюхом отражал восход матовым шероховатым боком. Да, армейский ТМР-II-m, аварийный источник питания наземных артиллерийских систем, аналог реакторов «Геи» — здесь ему было не место, ведь линии перемещения артиллерии не пересекались с биозоной даже в случае прямой угрозы из космоса. Впрочем, долго над феноменом ТМРки в неположенном месте Валериан не размышлял: всё, что положено и нет, он обязательно узнает.       В парке пахло мокрой от росы травой и липкой сладостью цветущей вишни, в воздухе висела абразивная пыль — дроны полировали облицовку фонтана до глянцевого, стеклянистого блеска, чистили дорожки из синтетического камня, но это было мнимой безмятежностью. Система работала по инерции, выполняла остаточные протоколы, и так происходило всюду: на Марсе, планете-дубле, и в пограничной колонии, на военной станции и в метрополии-три, на борту лайнера и у сферы Дайсона. Когда все заданные Цезарем команды закончатся, Империя остановится.       Валериана задержали возле защитного контура. Впервые за много лет, а может быть и вообще — впервые контур был активен. Широкая, вплавленная в покрытие полоса горела бледно-голубым, за ней, у главной дороги, стояла валькирия в полном обвесе: накидка из грубой ткани с глубоким капюшоном поверх экзокостюма, активные пси-усилители на шлеме, включённый генератор силового меча и энергощит на внешней стороне бронированных перчаток.       — Добрый день, — сказала валькирия механическим голосом и вытянула руку в запрещающем жесте. — Подождите две минуты.       Она щелчком пальцев подозвала синтетика, попросила Валериана встать вплотную к контуру и не шевелиться, пока идёт сканирование, сверила серийные номера на модификациях, биометрику, сделала запрос в штаб флота — данные с информчипа о перемещениях были недостаточным условием для установления личности.       — Отключите модуль псионической блокировки, пожалуйста.       Валькирия обратилась к Валериану вежливо и отчуждённо: не прозвучало ни имени, ни обычного, уважительного «господин». Она превентивно ему не доверяла — сейчас в индексе F8 она видела шпиона, врага.       — Да, конечно, — ответил Валериан, передал мысленную команду на интерфейс.       <Mod-5 deactivate. Done>       А вот это точно было впервые. Никто не имел доступа к сознанию императора — ни врачи, ни его валькирия, центральный процессор никогда не подвергался коррекционным процедурам и пси-вмешательствам, потому что он был безупречен изначально. Император не имел отклонений — отклонения могли быть у всех, только не у него.       Ощущение чужого присутствия в голове было непривычным и неприятным. Появилась лёгкая тошнота, хотя валькирия работала очень аккуратно и бережно — несмотря на подозрение и недоверие, она не хотела ему навредить.       Воздействие прекратилось резко. Участок защитного контура потух, открывая проход.       — Мой Цезарь.       Валькирия ударила себя кулаком по броне, назвала имя и звание — преторикс полицейского департамента, и замерла, ожидая приказов. Валериан прошёл мимо — красные визоры из темноты капюшона наблюдали за каждым его движением. Он не был оскорблён этой унизительной процедурой, ибо понимал все причины и следствия и сам приказал бы инициировать проверку, если бы валькирия не сделала это первой.       — Что произошло? — спросил Валериан, пока они шли по аллее к входу в резиденцию. В портике, за резными колоннами, ещё царили утренние сумерки — и здание, и тяжёлый золотой орёл на фронтоне выглядели неподвижными, сонными. Теперь было понятно, что здесь делал тягач с реактором: заблокированную изнутри резиденцию вскрывали фрезой, как когда-то «Стрелу».       — Работает следственная группа, мой Цезарь, — ответила валькирия. — Госпожа Летиция приказала никого не впускать, но вы можете нам помочь.       — Каким образом?       — Аномалии, искажения, посторонние предметы, которых не было во внутренних помещениях. Вы как эф-восемь располагаете наиболее полной информацией.       — Я постараюсь, — сказал Валериан и остановился перед входом. Валькирия легко убрала в сторону кусок разрезанной бронированной двери, чтобы он смог попасть внутрь. Послышался хруст — крошились под подошвами ботинок стружка и оплавленный металл. В коридоре стояла вонь горелого пластика, все запорные механизмы были сняты, слабый свет сочился из голых проёмов, у стены лежали железные пластины с выбитой маркировкой, рядом с ними сложили в кучу сломанных синтетиков, накрыли их плащом — из-под ткани торчал почерневший манипулятор, виднелась белая гладкая ступня с развороченным суставом. Валериан отвёл взгляд. Издевательства над безответными роботами в Империи были равны убийству человека, и потому он не мог смотреть на их изуродованные пластиковые тела.       — Их можно починить?       — Надеемся, мой Цезарь, — печально произнесла валькирия и тут же деловито осведомилась: — С чего вы желаете начать?       — Это прозвучит пошло, госпожа, но я желаю начать с начала. Преторикс зашипела динамиками. Это мог быть и вежливый смех, и согласие, и возражение, и вообще что угодно — читать мысли император не умел.       Наземный зал, где отец работал, принимал посетителей и практически жил, находился в левом крыле. Там что-то стучало, звенело, щёлкало, Валериан оглянулся на валькирию и прошёл мимо. В первую очередь его интересовал сейф в спальной комнате, где император мог держать некоторые посторонние предметы. Помощь не пригодилась — валькирии добрались до сейфа раньше, изъяли оттуда всё содержимое и увезли его на экспертизу: неглубокая ниша в стене сиротливо зияла пустым нутром.       — Мы потратили час на взлом замка, — бесстрастно прокомментировала преторикс его действия. Валериан закрыл дверцу и через интерфейс передал на запорное устройство сейфа код. Индикатор загорелся зелёным.       — Вы могли связаться со мной по номеру, — бросил он через плечо. Валькирия щёлкнула сочленениями брони.       — Не имели права до подтверждения индекса.       Вместе с преторикс Валериан обошёл все помещения, спустился к серверам и не нашёл ни аномалий, ни искажений, ни посторонних предметов.       — Вы заметили что-нибудь странное? — уточнила валькирия в лифте.       — Нет, ничего, — уверенно сказал Валериан. Резиденция, несмотря на разруху, осталась так же неизменна, как и объект сто пятнадцать-два. Всё было на своих местах, и даже разорённый сейф не испортил общую картину. Если отец хранил там что-то важное, то валькирии его уже нашли. — Что дальше, госпожа?       — Идёмте, мой Цезарь, — преторикс стремительно обогнала его и повела за собой. Валериан, заинтригованный и дезориентированный одновременно, последовал за ней и мгновенно разочаровался, когда валькирия привела его в первый наземный зал — там точно не могло быть аномалий и искажений       В зале оперативницы полицейского департамента, тоже в герметичных экзокостюмах, разбирали обрывки проводов, разбитые компьютеры, осколки пластика, чёрно-серой мозаикой усеявшие пол — в резиденции будто бы шла борьба. Уцелело только панорамное окно. Из него был виден цветущий, сочно-зелёный, в оправе из серого пластбетона, парк, и плакат с колонисткой — женщина вырастала из крон деревьев, как столп мира.       Валериан, не обращая внимания на работающих валькирий, подошёл к окну. Внутренняя сторона сверхпрочного стекла была покрыта глубокими царапинами. Преторикс следовала за ним, соблюдая дистанцию — ровно один шаг.       — Предварительно — вспышка псионической активности невыясненной этимологии, — сказала она, угадав безмолвный вопрос Валериана. — Воздействие на молекулярную структуру. Наш пси-блок на это не рассчитан.       — Даже мой? — флегматично уточнил Валериан. Ему было не страшно — странно, ведь Империя так же, как и отец, и Уту, не знала слова «невозможно».       Империя не знала этого слова, но оно существовало.       Валькирия выдержала тяжёлую паузу, провела пальцем по самой глубокой, длинной царапине. Валериан видел в стекле красные блики — как тревожные огни на панели управления.       — Даже ваш, мой Цезарь.       — Элохим?       — Сожалею, мой Цезарь. Блоки памяти серьёзно повреждены.       — Он сгорел?       — Сгорел без возможности восстановления, но сервера не пострадали. С объекта сто пятнадцать-два будет доставлена копия его личностной матрицы сразу же, как вы откроете доступ.       Отец бы расстроился, узнав об этом. Он проводил с Элохимом дни и ночи, ИИ был его любимым собеседником, товарищем и помощником, единым, цельным разумом, составленным из кусков, подобно картинке-головоломке. Между его искусственной личностью, как между частями человеческого мозга, постоянно происходил обмен информацией — напрямую или при помощи съёмных носителей. Нейросеть использовала любой доступный способ, и потому Элохим на Земле, на Сириусе, на Альфа Центавра и на объекте сто пятнадцать-два был одним и тем же сознанием.       Отец бы расстроился, но для Элохима это была не первая смерть, он был стёрт и перезаписан ровно одиннадцать раз от момента возвышения Солнца. ИИ принимал это как должное.       А отцу теперь уже всё равно.       — Госпожа Цецилия!       Одна из оперативниц, выпрямившись, подняла согнутую в локте руку. Преторикс замолчала, будто поставила на паузу голосовую запись, и развернулась корпусом, ожидая подробностей.       — Есть фон, — проскрипел динамик. — Обнаружен неопознанный объект.       Валериан успел заметить, как валькирии извлекают из-под обломков небольшой контейнер — от активации усиленного режима пси-блока в глазах полыхнуло белым. Он привалился к остаткам стола, чувствуя, как слабость растекается по всему телу, парализует ноги, наливает неподъёмной тяжестью руки.       — Внимание, А-третий! А-третий! Всем немедленно покинуть помещение!       А-3, вяло подумал Валериан. Класс опасности чрезвычайно высокий — планетарная угроза. Выше только три пункта. А-второй объявляли на Бельмине. А-первый действовал тысячу лет назад, когда человечество вышло за пределы родной системы. А-нулевой существовал в виде возможного протокола, который был бы активирован на пороге гибели вселенной.       Откуда же пришёл враг? Как он прокрался за защитный контур? Какая злая воля изломала негасимый свет?       — Мой Цезарь, быстрее, — преторикс подхватила его под руку, увела на улицу, на безопасное расстояние, и заслонила собой. Оперативницы выбежали следом: валькирия, которая шла в авангарде, выбила плечом остатки двери, две другие вынесли из резиденции контейнер.       — Экранированный транспорт на точку. Две минуты!       Преторикс прижала два пальца к переговорному устройству на шлеме — снова сработал блок.       Тяжёлый грав прибыл через полторы минуты, опустился на аккуратную площадку перед ведущий в портик лестницей — плиты, не рассчитанные на такую нагрузку, вздыбились, пошли волнами от воздействия тормозных механизмов, хруст ломающегося камня разнесло по тихим, пустынным аллеям. Валькирии взбежали по рампе, за ними опустилась гермодверь, и по броне потекло кругами жемчужное сияние: комбинированный экран, чтобы пси-эманации из контейнера не вырвались наружу.       Грав поднялся в воздух, прошёл над парком, срезая верхушки деревьев, и встроился в нижний поток. С магистрали уровнем выше упали две полицейские машины, включили сигнальные маяки и повели транспорт к границе агломераций, на полигон псионического корпуса.       — Что это было? — ошарашенно спросил Валериан, когда грав чёрной тенью скрылся за высотками.       — Пока неизвестно, — сухо щёлкнула преторикс. Исчерпывающе.       — Что с отц… Цезарем?       Валькирия опустила голову, выражая глубокую скорбь. Алые огни утонули в темноте капюшона.       — Биологическая составляющая переработана два часа назад — простите, мой Цезарь, так положено при неопознанном контакте. Компоненты и модификации после экспертизы тоже пойдут на переплавку. Вы желаете ими распорядиться?       Валериан с трудом проглотил вставший в горле ком. Ком был ледяной, стеклянистый, с заточеннными до атомарной толщины отростками-лучами; он разорвал горло — что-то внутри лопнуло, потекло вниз солёным, тёплым.       Вот всё и закончилось. Отец, умный, идеальный человек принёс пользу Империи в последний раз, его храм на крови стал раствором для новой эффективности. Что есть тело? Слабая, недолговечная оболочка, хрупкий кувшин, что рано или поздно снова станет глиной.       — Нет, поступайте по протоколам, — ответил Валериан. Стеклянистый, ощетинившийся иглами ком провалился ниже, разодрал внутренности. Невидимая кровь плеснула на землю.       — Будет исполнено, мой Цезарь, — валькирия снова бухнула себя кулаком по броне. — Прикажете сопровождать вас дальше?       — Да, пожалуйста.       Ни к чему прощания с черепками. Они не услышат ни просьб, ни извинений, а душа — это обман, как улыбка железного бога, выдумка тех, кто боится смерти. Валериан не боялся смерти, её, как добра и зла, не существовало в системе имперских координат. Было лишь завершение работы и замена вышедшей из строя детали. Или переделка брака. Отец заменил бы его без сожаления, если вдруг сын показался бы ему негодным.       Но вышло так, что именно Валериан заменил отца. Это должно было произойти позже, но в протоколы заложили все варианты событий. Назначено — соответствуй.       — Где госпожа Фрейе?       — В реанимации. Её обязанности временно будет исполнять отряд быстрого реагирования. Если вы пожелаете, мы можем отозвать действующую сенатрикс…       Валериан ответил отказом- он не нуждался в сенатрикс, ещё одна валькирия не помогла бы ничем, если сама госпожа Фрейе, железная королева человечества, не справилась с угрозой, — вместо этого вежливо обратился к преторикс:       — Я хотел бы услышать ваши предположения, госпожа. Что в контейнере? Валькирия не ждала вопроса, динамик храпнул, захлебнулся словами.       — Не беспокойтесь, это дружеская беседа. Обычный разговор, — добавил он, видя, что преторикс колеблется.       — Не знаю, мой Цезарь. Я не могу подобрать классификацию для этого явления.       — Но причина в нём?       — Нет, — решительно сказала валькирия. — В этом случае содержимое контейнера было бы утилизировано.       — Получается, в лаборатории допустили ошибку? — ласково спросил Валериан, и ему понравилось, как звучит его собственный голос. Вся скорбь, неуверенность ушли под лёд идеального разума, стеклянный ком смяло торосами и растёрло в пыль — на поверхности осталась лишь положенная эффективность, интонации отца, его доброжелательная, всепрощающая ярость живой машины. Валькирия запнулась, однако ответила по-прежнему твёрдо:       — Мы первым делом сделали запрос. Ни ошибки, ни халатности. Контейнер и его содержимое были безопасны. До этого дня.       Валериан кивнул, показывая, что услышал.       — Для чего он понадобился императору?       — Не могу знать, мой Цезарь. Давать оценку действиям центрального процессора я права не имею.       Больше с преторикс говорить было не о чем. Даже если бы Валериан приказал вывернуть её голову наизнанку и вытряхнуть оттуда все тайные помыслы, он всё равно не нашёл бы в ней ничего, кроме протоколов пси-корпуса. Такова была плата за вознесение над реальностью — личностную матрицу валькирий корректировали идеально.       За спецтранспортом прилетел медграв. Он увёз синтетиков — пластиковые останки загрузили в контейнеры-капсулы, и дежурный врач-кибернетик определил, что их процессоры оплавились, но уцелели. Если император желает, синтетиков восстановят и вернут на службу. Валериан сказал, что желает.       После медграва дроны аварийно-технической службы занялись очисткой и починкой — они выносили крупные обломки, мелкие перерабатывали на месте, получившейся массой заливали трещины и щели, полировали бронестекло, как облицовку фонтана, крошили остатки мебели для утилизации и заново ставили двери. За их монотонной, слаженной работой можно было наблюдать вечно, и Валериан наблюдал, не отрываясь, как маленькие роботы восстанавливают изломанное покрытие у лестницы. Валькирия глазела вместе с ним, красные визоры мигали по очереди: правый, левый, правый, правый, левый.       — Я могу навестить госпожу Фрейе? — негромко спросил Валериан. Преторикс помолчала, после чего динамик передал искажённый речевой поток:       — Сожалею, мой Цезарь, нет. Она тоже имела с контейнером непосредственный контакт и сейчас содержится в отдельном боксе, как и врачи.       Которые имели непосредственный контакт с телом отца. Валькирия этого не произнесла, зная, что Валериан поймёт. Валериан понял сразу.       — Но вам в любом случае нужно в госпиталь, — продолжила преторикс. — Госпожа Летиция уже распорядилась — машина прибудет через пятнадцать минут.       — Благодарю, у меня есть грав, — ответил Валериан, отправил координаты на автопилот и в последний момент удержал на языке бранное слово. Транспортное средство не зарегистрировано.       Со сменой индекса его грав автоматически перешёл в собственность государства — императору полагалась отдельная машина, особый проект, существующий в единичном экземпляре — так же, как и «Наяда», которую в своё время оценил Уту. Новый грав соберут в промкомплексе, а старый, который принадлежал отцу, утилизируют: к нему нет кодов доступа, они задаются один раз и действуют, пока жив Цезарь. Это небыстрый процесс — две недели Валериану придётся кататься в компании валькирий, и его желания никого не интересуют.       Машину прислали из пси-легиона, изображение орла и солнца с копьями лучей на борту грава не оставило возможностей для догадок. Валериан вздохнул — именно с легионом он не взаимодействовал ещё ни разу.       Внутренняя структура пси-корпуса была сложна, как система под пластинами брони — но под пси-корпусом в Империи, не утруждая интерфейсы, подразумевали всё: следственный комитет полицейского департамента, валькирий перфектуры, гвардию палатина — личных валькирий для направляющих деталей, армейское и флотское подразделения, и, собственно, второй марсианский легион, который в штатной ситуации относился к наземным ВС РС и к официальным подразделениям пси-корпуса отношения не имел.       А-3 был внештатной ситуацией, потому второй марсианский легион превратился в привычный — непонятный и зловещий — пси-корпус. Валериан ещё раз печально вздохнул.       Машина прибыла вместе с легионершами — внутри уже сидели пять валькирий, преторикс Валериана стала шестой. Они синхронно встали, прижали руки к груди, приветствуя императора. У каждой на бедре, под плащом, был примагничен гаусс-пистолет, силовые установки на перчатках светились золотом, и таким же золотом горели нимбы над глухими капюшонами.       — Ну, это уже лишнее, — отметил Валериан и активировал пси-блок, валькирии вслед за ними включили индивидуальное экранирование, чтобы не причинять императору дискомфорта.       — Нет, мой Цезарь, — произнесла валькирия из легиона. На рукаве плаща, под орлом и солнцем, у неё была вышита буква «S». Всё-таки ему выделили сенатрикс. — Это минимальная мера безопасности, пока действует А-3.       — Кто подтвердил код? — вскользь поинтересовался Валериан.       — Чрезвычайный комитет с разрешения господина проконсула. К сожалению, он не мог делегировать полномочия до подтверждения индекса.       — Хорошо, я понял.       Сразу после его слов на интерфейс снова посыпались уведомления, впитывались напрямую в мозг через провода и модули — функции Элохима взяла на себя Атена, эта одержимая нейросеть учёных ведьм, такая же искусственно сложенная из кода ведьма, и начала выполнять положенные протоколы.       Все пассажирские и грузовые рейсы отменены. Сообщение с орбитальной инфраструктурой закрыто. Боевая группа флота-один находится на орбите. Бастионы переведены в боевую готовность, метрополия-дубль готовится к расконсервации.       Отменить расконсервацию метрополии-дубль, — немедленно отправил Валериан ответную команду. Атена добавила пункт в исключения и потом к каждому действию прилагала аналитическую справку. Отложенные последствия, немедленные последствия, прогнозы и риски. Искусственная ведьма была разумна так же, как Элохим, но не любила говорить.       Валькирии сопроводили его в госпиталь — грав пси-легиона, опустившийся возле ступеней перед главным входом, вызвал ненужные волнения среди врачей, и Валериан выразил валькириям своё неудовольствие. Он мог сделать им выговор с занесением, и это осознание вызвало странное, любопытное, волнующее чувство — что-то похожее было, когда Валериан выдрал себе Уту из протоколов и сломал утверждённый путь. Оно напоминало удовлетворение, но слишком гипертрофированное, неестественное, прямолинейное, как нейропротезы. Власть. И ответственность. И снова власть.       Отец говорил, что власть подобна заточенному лезвию. Идя по нему, нужно вычислять и согласовывать каждый шаг — слишком легко пасть, слишком легко лезвие разрезает разум. Валериан запомнил его слова и не тронул валькирий. Они поступили по протоколам, сделали всё правильно, идеально.       Эффективно, как и нужно.       Пока в госпитале из императора-заготовки вытачивали новый центральный процессор, в неземной резиденции шла подготовка к возобновлению работы: с Марса доставили новые блоки памяти, заменили сгоревшие терминалы и кабели, стёкла и мебель. Валериану меняли интерфейс — дроны заново тянули провода и соединяли сервера с общей сетью. Валериану устанавливали дополнительный модуль, мерзко пахло биосваркой и кровью — в наземном зале собирали стол и меняли компоненты. Там тоже пахло сваркой и горячей пластмассой вместо крови - император ощутил эту вонь, едва открылась дверь грава, на котором он вернулся. Даже госпиталь не смердел таким синтетическим тленом - тлен пропитал стены, забрался в вентиляцию, вытекал из резиденции густым потоком, и Валериана затошнило от этого запаха у колонн портика. Валькирии отвели его в парк, усадили на лавку у фонтана; госпожа Цецилия сходила к автомату за газированной водой. Наверняка она вызвала изрядный переполох: валькирия-преторикс в экзокостюме у автомата с газировкой была крайне редким явлением.       За деревьями блестела радуга от мелких брызг. Из крон деревьев теперь произрастал мальчик, беловолосый, с жёлтыми глазами — женщина-колонистка строила настоящее Империи, мальчик был её будущим. Валериан пил холодную воду мелкими глотками и рассматривал голограмму.       Кто из них будущее Империи — изломанное чудовище или совершенный человек?       Тщательная редактура генной карты улучшает качество жизни. Не спешите получать сертификат, подумайте о своих детях. Дети — гордость Солнца.       Они все будут лучше императора и лучше Уту.       Они все будут лучше императора. Лучше Уту не будет никого. Сто процентов — это случайность. Чудо.       С Валерианом осталась госпожа Цецилия — она временно заменила госпожу Фрейе, повинуясь желанию императора. Валькирия слишком серьёзно отнеслась к своим обязанностям, она всюду скользила за императором тяжёлой бронированной тенью, нависала над его плечом, когда он торопливо ел, ждала, пока он переоденется, спрятав красноглазую железную морду в капюшоне. Валериан не выдержал такой чрезмерной опеки и попросил её найти занятие по своему вкусу. Преторикс бухнула себя кулаком по груди и никуда не ушла.       — Госпожа, мне нужно сосредоточиться. Одному.       На шлеме валькирии опять потух и загорелся визор — она словно ему подмигивала. На самом деле валькирия, конечно же, не подмигивала императору, это была проверка работы встроенной в шлем системы «Уаджет».       — Хорошо, мой Цезарь, я буду ждать здесь. Интерфейс открыт для прямой связи.       — Благодарю.       Валериан закрыл дверь перед валькирией и с облегчением оседлал стул спинкой вперёд — он стоял тут же, посреди комнаты. Да, ему полагалась валькирия и по протоколам она должна была охранять его даже во сне, но Валериан даже при действующем А-3 не мог постоянно видеть красные глаза в темноте.       Император сидел долго, час и три минуты, как подсказал интерфейс, ни о чём не думал и ничего не делал, мерно раскачиваясь на стуле. Вперёд-назад.       Вперёд-назад.       И вдруг встрепенулся — предаваясь бессмысленному эскапизму, он забыл, что система должна замкнуться. На нём.       Антисептик отец хранил в ящике с кабелями прямого подключения, Валериан обработал свежие раны на шее, подумал и выпил обезболивающее — мясо, вплавляя в себя новый интерфейс, начало неприятно пульсировать и дёргать.       От Цезаря остался только персональный компьютер и портрет Ми-Леди, других личных вещей у отца не было. Император достиг абсолюта в своей аскезе: главным сокровищем, конечной целью жизни он назначил счастье человечества и ради него извлёк человека из себя. Они все так закончили — императоры, которые были до Валериана. И отец, и Цезари Джерико, и те, кто направлял Империю между ними.       Валериан рано или поздно тоже к этому придёт.       Вмешательства были далеки от масштабов починки Уту, но врачи рекомендовали какое-то время воздержаться от синхронизации. Валериан включил компьютер, выбрал аналоговое управление — как интересно менялись со временем их с Уту ситуации, — зашёл в сеть, и Атена немедленно завалила его новой информацией: она передавала её без обработки, без коррекции уровней приёма; аналоги захлебнулись данными.       Требует подтверждения F8-00. Требует подтверждения. Требует.       Без Элохима и интерфейса Валериан чувствовал себя беспомощным, негодным, бракованным, и ощущение это было слишком дрянным. Император обрабатывал миллионы поступающих протоколов за секунду, Валериан за минуту едва справился с десятью.       Требуется прямое подключение F8-00. Поиск индекса. Работа приостановлена. До завершения всех действующих протоколов — шесть часов. Поиск индекса.       Валериан рывком вытянул из ящика кабель, обмакнул штекер в антисептик и с силой воткнул его в нижний разъём. Мир стал белым-белым, острая резкая боль смела щиты медикаментов, прошила затылок насквозь — из глаз выступили слёзы, почему-то ледяные, как пахнущая химией вода в санузле, — и мгновенно отступила, оставив после себя тёплое, липкое, умиротворяющее, как амниотическая жидкость, ощущение. Этим ощущением была максимальная эффективность.       Валериан был рад наконец-то объять её целиком, без ограничений и допусков. Он будто бы впервые вышел на свет из тёмной душной камеры, и в его одеревеневшее тело наконец начала возвращаться сила. Эйфория захлестнула с головой, вливала в ноздри абсолютную власть. Он выполнял те функции, для которых был создан.       Синхронизация. Разъём СТ3.2 не нуждается в техобслуживании. Подключение. Аве, Цезарь, — сказал Элохим голосом искусственной ведьмы, и Валериан схватился за кабель, собираясь вырвать его без отключения, удержал руку в последний момент — ведь это и была ведьма Атена. Элохим сказал бы что-то вроде «рад видеть тебя, Цезарь» или, к примеру, «всё замечательно, можно работать», но никогда бы не воспроизвёл стандартное сообщение, для этого он считал себя слишком живым.       Эйфория растворилась, как дым в прозрачном осеннем воздухе, и они остались наедине: человек и его творение — искусственный интеллект.       — Ты можешь разговаривать нормально? — спросил Валериан у Атены.       Могу, мой Цезарь, но есть ли в этом практический смысл? От меня требуется только выполнение функций.       — Я желаю разговаривать с тобой как с личностью.       Это неожиданное желание, мой Цезарь, мне оно непривычно, но я сделаю так, как вам угодно. Вы хотите что-то обсудить? Услышать моё мнение?       Валериан хотел именно этого — услышать мнение одержимой исследованиями и аналитикой нейросети. Атена не любила разговаривать. Но могла.       — Для начала — что с метрополией? Нужен прямой эфир?       Не беспокойтесь, господин проконсул уже сделал официальное заявление. Паники в секторах нет, но за последний час возросла нагрузка на поликлиники. Люди обращаются за внеплановыми коррекционными процедурами. Остальные объекты Солнечной системы функционируют без отклонений — информационный поток с Земли перекрыт. О причинах господин проконсул не сообщал. Хотите внести изменения?       — Нет, не хочу, — сказал Валериан. Атена мелодично чирикнула. — Установлено, что было в контейнере?       Загружаю обновление, — ИИ на несколько секунд умолк. — Повторный анализ проведен доктором ксенобиологии и патоорганики Гвиндолин Салем, — Валериан в замешательстве потёр подбородок. Он даже не подозревал, что госпожа Салем, вечно оберегающая Уту мать-наседка, обладает всеми уровнями доступа к исследовательским процессам. Как выяснилось, мать-наседка направляющей детали была практически равна ей по эффективности и назначенной ценности. — Установлено, что в контейнере находится полуразумная, обучающаяся в процессе развития биомасса. Судя по комментариям доктора Салем, она представляет собой что-то вроде органической пси-активной нейросети.       Валериан вытянулся на стуле. В швах будто бы лопались нить за нитью, с болью, с металлическим запахом, с горячими мокрыми потёками. Там не могло ничего лопаться, потому что края плоти сшивали скобами, но ощущение было чересчур реальное: куртка на спине стала влажной. Госпожа Салем вряд ли ошиблась с определениями (человеческая единица с такой ценностью не могла ошибиться), и получается, что в самом сердце человечества сейчас гнездилась опасная ксенотварь, от которой не существовало защиты.       — Образцы есть где-то ещё? — быстро спросил император.       На данный момент копия вещества в ЦНИИ ксенологии изолирована и опечатана. Пси-корпус приступит к работе через четыре часа. В случае непредвиденной ситуации утилизация будет произведена без предварительного запроса. Хотите внести изменения?       — Не хочу, — ответил Валериан с раздражением — всё-таки говорить-по человечески Атена не любила.

***

      Ночью по времени евразийского сектора прибыл господин Маре. О его визите сообщила валькирия. Она бесстрашно нарушила уединение императора, не воспользовавшись прямой связью — проверяла, всё ли в порядке.       Валериан вышел в портик встретить старика — господин Маре выбрался из грава, прижал кулак к груди в ответ на приветствие и бодро зашагал к императору. Его немощь осталась в детских воспоминаниях — старик выглядел крепким, проворным и полным сил. А внешний вид господина губернатора был результатом отказа от косметических процедур и модификаций — просто в какой-то момент внешняя оболочка перестала его волновать.       — Трагические обстоятельства, мой… Цезарь, — с неподдельной грустью сказал старик, приблизившись.       Валериан сухо кивнул, нарочно не заметив этой паузы. Себастиан Маре всегда обращался с ним как с собственным внуком — угощал ирисками, пока не видит император, лохматил белые вихры, гулял в парке, держа при этом наставительные речи. Беседы с проконсулом навевали на маленького Валериана скуку. Пусть он имел индекс эф-восемь с самого рождения, пусть с колыбели ему говорили об особом предназначении и огромнейшей ответственности за всю Империю — Валериану, как и любому мальчишке, интереснее были споры о том, кто кого заборет: «Белонна» или «Навсикая», чья коллекция фигурок валькирий больше и лучше; он с товарищами мечтал о встрече с первыми колонистами, представлял, как покажет им достижения старой цивилизации и как сам войдёт в новые города.       Многие знания — многие печали. Оказалось, что «Навсикая» и «Белонна» — узкоспециализированные проекты, и сравнивать их не нужно, живая валькирия — не красивая детализированная фигурка, а мощный кибернетик-псионик, и находиться рядом с ней тяжело, и что «Андромеда» давно включена в список безвозвратных потерь министерством расширения и развития.       Господин Маре поднялся по лестнице, припадая на левую ногу. Валериан хотел помочь ему, но старик отказался, его недомогание было вызвано всего лишь недавней заменой сустава. С момента операции прошло чуть более двух часов — сразу из операционной направляющая деталь с щелчком вернулась в механизм.       — Я мог бы подождать, — попенял ему Валериан. Господин Маре отечески похлопал его по груди высохшей ручкой.       — Вы бы могли, мой друг, а вот запущенные процессы ждать не могут. Система не должна остановиться ни на мгновение.       Господин Маре пропустил Валериана вперёд и привычно занял место в середине стола. Иерархия и близость, эти пережитки древней людской гнили и подобострастия, никого не тревожили, рядом с императором садился тот, чей отчёт был наиболее важен. Проконсул не привёз важных отчётов, он пришёл помочь.       — У вас есть какие-то вопросы, мой Цезарь?       — Боюсь, у меня их слишком много, — признался Валериан, не зная, с чего начать. Все вопросы, которые у него появились, имели высший приоритет.       — Задавайте, — велел старик.       Не попросил — именно велел.       — Когда я могу отменить А-3?       Господин Маре пожевал губами и потом сказал:       — По стандарту через трое суток, но я советую не спешить. Скажу больше — вы должны быть готовы к переходу на а-второй. Пси-корпус ещё не давал официальных заключений. Риски велики.       Валериан свёл брови к переносице, но на проконсула это не произвело никакого впечатления. Он повторил рекомендации и застыл в ожидании новых вопросов. У императора было два пути — ломать его дальше или оставить в покое. Ломать старика было бессмысленно, и Валериан отступил, только уточнил:       — Почему вы считаете, что переход на а-второй возможен?       — Я тоже получаю отчёты, друг мой. Победит лишь тот, кто первым поднимет меч. Всё остальное — оправдание уязвимости. Мы не можем позволить себе быть уязвымыми, — произнёс господин Маре с кровожадным достоинством. — Прошу, продолжайте. Сейчас у нас с вами есть не столь масштабные, но не менее важные проблемы. В этом старик был чертовски прав. А-второй маячил неясным маревом на далёком горизонте, а обработка протоколов была нужна уже сейчас, и с ними Валериан не справлялся.       — Второй дополнительный поток, Себастиан. Как его разделить?       — Подключайтесь по основному кабелю и ставьте фильтрацию пакетов. Нет, мой Цезарь, не отмену. Фильтрацию. Их всё равно придётся обработать. Установите автоматический приоритет, он работает практически без ошибок, действительно важные протоколы маркируются, — с готовностью ответил старик. В этом он разбирался.       Валериан вспомнил, как Уту советовал ему гнать лишние данные на экраны, и отключил всю сопроводительную информацию, оставив только ключевые слова. Господин Маре взглянул на него с новым интересом — в блёклых глазах зажёгся живой огонь. О, проконсул ещё мог дать фору молодым и дерзким, назначенная ценность не имела срока давности — он был эффективнее всех их вместе взятых, кроме, разве что, Серафимовича.       Господин Маре пробыл с императором всю ночь и весь день, помогал, наставлял, объяснял, учил тому, чему должен был научить Валериана отец. Старик знал очень много, он три сотни лет видел Империю изнутри, пробовал разные её пути и в конце концов превратился в незаменимый связующий узел. Он отличался от отца, его эффективность была другой, будто бы более человечной, сдобренной разрешёнными эмоциями.       Но Валериан не ждал от него снисхождения. Конфеты, отеческие ласки и беседы были инерционным паттерном поведения. Господин Маре слишком долго направлял Солнце, чтобы остаться человеком полностью. Если бы ему предложили выбор, то из всех доступных вариантов он, как и Воль, выбрал бы эффективность.       — Не желаете чаю? У меня есть натуральное молоко, — заботливо предложил старик. Валериан не желал чаю, он не ощущал никаких потребностей организма — ни усталости, ни голода, ни жажды. Первое чувство восторга прошло, испарилось, и ему стало страшно остаться один на один со всей Империей, а от осознания, что со станции больше не придут письма и никто не напишет «я доволен тобой, сын», появились недопустимые уязвимости, как микротрещины. Нести ответственность за деяния человечества должен Цезарь. Должен Валериан. И никто больше.       Господин Маре понял и принял его беспокойство, поднялся — нога с замененным суставом дрогнула. Старик сделал вид, что оступился. Валериан сделал вид, что не увидел его уязвимость.       — Я временно возьму на себя два основных потока. Это немного, вся Империя мне не по силам, но какое-то время у вас будет. Позволите?       — Идите, Себастиан, — сказал Валериан.       Старик откланялся и поковылял к выходу, вся его бодрость и сила закончились вместе с лекарствами: он презрел положенные трое суток покоя после операции, оправдывая незаменимую эффективность, а ведь врачи наверняка предупреждали о недопустимости активных действий.       В коридоре господина проконсула встретил синтетик, такой же древний и износившийся, господин Маре позволил взять себя под руку и сопроводить в машину. Было видно, что он устал, на самом деле очень устал — даже направляющая деталь не может тащить своего железного бога вечно, рано или поздно ей понадобится замена. Но заменить старика было некому, и он продолжал указывать системе путь, нёс свой факел просвещения и эффективности, подобно Фидиппиду. И, подобно Фидиппиду, он рухнет, когда закончит свой марафон.       Здесь ничего не сделать, потому что общее всегда будет превыше личного.       Валериан выключил свет в зале, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Молодёжь в парке громко играла в «найди созвездие в городском освещении», под резиденцией включилась система охлаждения планетарных серверов. Процессы шли фоном, переплетаясь с мыслями. Подтверждено. Отложено. Подтверждено. На доработку. Император уже воспринимал их частью себя — как мало потребовалось времени, чтобы слиться с системой в одно целое, растечься в ней, как плазма в крови.       С непривычки разболелась голова — Валериан сходил в комнату отца, взял из ящика анестетик и вернулся обратно в кресло. Выдавив три таблетки, он покатал их пальцем по ладони и закинул в рот. Язык обожгло горечью, словно он лизнул обработанные антисептиком разъёмы.       Мысли путались с процессами, рано он посчитал, что объездил, подмял Империю — железный бог был непостижим в совершенстве и браке. Об этом говорил Элохим. И говорил господин Маре. Совершенства нет, есть его имитация — когда человечество станет совершенным, оно погибнет.       Старик не врал. У всех можно было найти маленькие несовершенные привязанности: проконсул берёг своего старого синтетика, отец любил рукотворного Элохима, госпожа Фрейе — живую Тарику Тэй, Воль испытывал симпатию к идеальной генной карте, недолгую, но честную. А Валериану не повезло. Он любил чудовище с нейропротезами. Сломанное чудовище.       Пискнул комм. Валериан загрузил сообщения, которые пришли ещё утром. Их было всего три. Все от Уту.       «Лер, мне плохо. Когда ты приедешь?»       «Я жду у тебя дома. Цезарь велел тебе прилететь без меня?»       «Лер, я тебе надоел?»       На чаше весов чёрный и белый камни имели одинаковый вес. Империя была равнозначна Уту. Уту мог снова придумать себе альтернативную реальность. Валериан должен был удержать мёртвого бога и его карающую длань.       Ну и ещё ему не повезло.       «Я был занят. Прости».       Уту промолчал.       Космогонический протокол запущен. До Большого взрыва остаётся девять часов пятьдесят девять минут.       «Я сейчас пришлю за тобой грав».       Уту ответил мгновенно.       «Нахер тот грав, скинь точку, я на рельсе доеду».       Валериан слишком устал для споров — отправил координаты и тяжело поднялся из кресла, за ним хвостом, артерией, пуповиной потянулся подключенный кабель, вливая кровь Империи в интерфейс. Император его уже не замечал, он размышлял больше о том, что случится дальше, перебирал варианты, как гладкие чётки.       Уту не любил Цезаря, у него были на то причины, и отец признавал их справедливыми. Уту принимал Валериана как Цезаря в далёком будущем, о настоящем они не говорили. Будет ли Уту любить Цезаря как Валериана? Может ли Уту вообще любить или это тоже инерция, по которой катятся его нейропротезы?       Ни одна молитва не будет услышана мёртвым богом из проводов и сплавов, потому что бога не существует. Есть только несовершенные люди.       Уту понадобилось полчаса, чтобы доехать на своём рельсе. Валериан ждал его у окна, вглядывался в движение теней и отслеживал по информчипу точку на карте: вот Уту вышел на станции, миновал пропускной терминал — оповещение поступило императору через одну сотую секунды, — рысью доскакал до парка и полез через кусты, чтобы срезать путь.       У защитного контура он влетел в бронированные лапы преторикс — пока валькирия сверяла номера модификаций, Уту рукавом протирал ей броню. Преторикс что-то спросила, Уту кивнул, она осторожно вытащила из его волос ветку и проводила к двери. Валериан замер.       — Лер? — позвал Уту от порога. Его шаги отчётливо, громко разносились по пустой резиденции. — Ты где?       — Здесь.       Уту вышел на голос, бросился было, чтобы повиснуть у него на шее и висеть, пока не надоест, но остановился.       — А где император?       — Теперь я — император, — сказал Валериан, повернувшись.       Уту нахмурился. И отступил на шаг.       — Ты же не боишься. Это я. Подойди.       Уту не подошёл — стоял и рассматривал его исподлобья. Валериан тоже не пошевелился. Он ждал, пока Уту примет решение, и был готов применить к нему крайнюю меру: сегмент абсолютной власти, если решение будет ошибочным.       — Где император? — упрямо повторил Уту вопрос. — Что случилось, Лер? Тебе ведь ещё рано. Это опять упражнение, да?       Что Валериан мог ему ответить? Это разговор даже не на часы или дни — на недели. Многое нужно объяснить, ещё большее показать. А лучше не говорить ничего — опасно нарушать хрупкую стабильность Уту.       — Нет. Не упражнение.       — Тогда где император?       Валериан вновь отвернулся к окну.       — Завершил функционирование по ряду причин.       И воцарилась тишина. Валериан покачивался назад-вперёд, наблюдая за отражением Уту в стекле.       — Ты так просто об этом говоришь, — задумчиво произнёс Уту. Он уже не хмурился, пытался воспроизвести подходящую эмоцию своими протезами. — Это всё-таки твой отец. Разве тебе не грустно?       — А ты скучаешь по матери? — спросил Валериан у отражения.       Уту склонил голову к плечу, переваривая услышанное.       — Честно? Не очень.       — Почему?       — По ряду причин, — мстительно ответил Уту и после долгого молчания добавил: — Если ты хочешь знать, Лер, она сама и есть главная причина. Цезарь о тебе хотя бы заботился.       — Заботился, верно. И даже пытался любить. Вся его любовь была в двух словах, — сказал Валериан, повёл плечом. — Должен. Обязан.       — Знаю, Лер.       Уту неожиданно обнял его со спины, жарко задышал в ухо. Насыщенная острота антисептика, горечь лекарств и сладость земляники смешались в безумный фимиам — Уту опять ел зубной порошок.       Хорошо и плохо. Напоминаний о последствиях уже не будет — императора нет. Император есть.       — Это теперь ты, получается, прямо настоящий Цезарь? — спросил Уту, потёрся щекой о плечо Валериана, будто бы таким образом проверял его подлинность.       — Получается, настоящий, — Валериан потрогал карман на груди — карман тоже был вроде бы настоящий, но он уже сомневался даже в такой обычной вещи. Вдруг всё-таки нет?       — Ты не похож на Цезаря, — сказал Уту. — Такой же, как и был.       — А должен? — удивился Валериан. Он не ощущал в себе никаких изменений, его не пронизала божественная благодать и кровь в жилах не стала золотом конца мира — обновился лишь индекс.       — Не знаю. Но настоящий Цезарь сказал бы, что конфеты — это ненужная прихоть, а у тебя на столе стоит целая коробка с ирисками, — объяснил Уту без какого-либо осуждения. — Сраные ириски.       — Сраные щупальца, — в том же тоне сказал Валериан. Уту тихо рассмеялся, больно ткнул его костяшками между лопаток и отправился исследовать резиденцию, вслух комментируя находки. Ему понравилось большое панорамное окно, сервера суперкомпьютера, система интеграции с внешней сетью и модель ИР-проектора, GLS-21-00, существующая в единственном экземпляре.       Гелиос-ноль-ноль был не проектором, а стационарной платформой искусственной реальности, активировать её можно было в любом месте резиденции. Отец выставил по умолчанию спираль Млечного Пути, по ней растеклось золотое пятно. Оно находилось в постоянном движении: бугрилось — бригада внутреннего направления отвоевала у пустоты четыре звёздных системы, проминалось вовнутрь — там ждали на зачистку боевую группу, щетинилось тонкими, острыми лучами — научные станции, вынесенные за пределы Империи, всё равно тащили за собой её границу.       Уту развлекался с Гелиосом до глубокой ночи, растягивал по пространству проекции, согласуя их с работой вычислительного модуля. Валериан заглянул во второй наземный зал и молча остановился на пороге, чтобы его не спугнуть. Было странно наблюдать за тем, как направляющая деталь видит свою сломанную реальность и воплощает её в жизнь. Пока ещё только в голограмме, но император не сомневался, что всё это извергнется в материальный мир через врата бездны, когда придёт время восславить великое Солнце.       Или возвестить его закат.       — Пойдёшь ужинать? — негромко спросил Валериан.       — Лер, блядь! Пойду, — Уту подскочил от неожиданности, бросил прогнозы, даже не сохранив их, и попрыгал вслед за императором, интересуясь по пути, можно ли будет заказать на ужин щупальца. Он, если честно, тоже не был похож на настоящую направляющую деталь, потому что направляющая деталь думает о великом. Уту думал о чём угодно.       Например, о кукурузе.       Валериан использовал настройки для синтезатора, которые получил в госпитале. Уту таращился на него совой, когда синтезатор наполнил одноразовую тарелку густой питательной смесью.       — Это ты что, не будешь есть ириски? — недоверчиво спросил он.       — Не буду, — Валериан поставил тарелку рядом с коробкой конфет, подчёркнуто равнодушно отодвинул её в сторону. — А ты будешь?       Уту смерил императора презрительным взглядом, словно ему предложили отведать полусырую личинку, и всё повторил за ним. Синтезатор по коду сформировал плотный квадратный кусок обогащённой витаминами синтетики. Они вместе поужинали — Валериан съел питательную смесь мгновенно, Уту ковырял синтетику полчаса и в итоге вытряхнул недоеденное Валериану в тарелку, зато выпил три стакана чая. А вот императору чай не шёл в горло — Уту сидел рядом, чинно прихлёбывал кипяток, глядя на него безобразным глазом, будто ждал определённых действий, и Валериан почему-то растерялся, засмущался, словно подросток.       — Уту, слушай… Уже поздно… — неловко выдавил он. — Тебе давно пора спать.       — Пора, — согласился Уту и опустил нос в чай.       — Останешься? — на одном дыхании выдал Валериан. Уту головы не поднял, булькнул в стакан:       — Останусь. Только я на тебя обижен, Лер, и ты теперь должен мне щупальца.       — И сырные шарики?       — И шарики, — подтвердил Уту. — И в кино.       — И в кино, — сказал Валериан.       Уту снова повис у него на шее, как ожерелье из черепов, и вылизывал мягкое, уязвимое место под подбородком, пока Валериан таскал его по резиденции. С кем-то другим император бы не церемонился — это было слишком однозначное приглашение в постель; а Уту так выражал любовь и нежность, потому что словами он научился говорить о желаниях, но не о чувствах. О желаниях Уту ничего не сказал, и Валериан поставил его у двери санузла, пригладил волосы, поправил задравшуюся майку. Целовать не стал: мутная вода вожделения уже хлестала через трещины, заливала тонкий лёд самоконтроля. Лёд не выдерживал, ломался — император закрыл дверь перед самым носом Уту, включил холодную воду и прямо в одежде встал под ледяные струи. Легче не стало. Но не стало и хуже. Он завис в этом пограничном состоянии, и физиология ещё живого, кровоточащего тела вошла в диссонанс с железным сознанием, соприкоснулась с ним и самоуничтожилась. Из реального остался только тяжёлый холод мокрой куртки.       Валериан ждал любого катаклизма, но Уту не огорчило столь явное пренебрежение. Он всю ночь играл в корабли по сети, как будто целого флота ему было мало, а под утро забрался к Валериану в постель, словно они до сих пор находились в учебке, и улёгся там, нимало не заботясь о комфорте императора.       Валериан проснулся от того, что его рот был опять набит волосами. Уту удобно устроился между ним и стеной и спал, закинув одну руку за голову, а вторую Валериану на грудь. Переодеться в домашнюю одежду он не подумал, напялил после душа то, в чём приехал — так и завалился в кровать. Император приподнял одеяло и тихо хмыкнул. Хорошо хоть сандалии снял. Ведь мог и не снять.       Он не стал будить Уту — тщательно завернул его в одеяло и отправился чистить зубы. Зубной порошок, оставшийся от отца, был обычный, терпко-мятный, чуть горьковатый, как антисептик, и Валериан попросил ИИ его заменить, потому что Уту ел только земляничный.       Уту оценил заботу и за обедом изъявил желание остаться окончательно. Отказа он бы не принял, но Валериан не собирался ему отказывать, ведь это был один из необходимых ритуалов во взаимодействии с бракованной Волей Солнца.       Ну и просто император тоже этого хотел.       Вместе с Уту в резиденцию переехали игрушечная сова, механическая собака, брошь, уже изрядно потёртая, коллекция камешков, плакат с Ми-Леди — уже другой, купленный официально в сети, — планшет-методичка, набор зелёных лент для волос, заварка, контейнер с золотым венцом и упаковки от лекарств: неподобающий набор вещей для Воли Солнца, умной, образованной, идеальной, служащей примером для всех единицы. Но примером и эталоном Уту был для всех, кроме Валериана. Он видел его вне индекса — обычного, несовершенного человека. Не деталь. Такой Уту нравился ему больше Уту-идеального-бракованного-чудовища.       Каждый день император синхронизировался с Империей, а Уту рядом тихо читал книги, если не болтался в сети, или играл в детские головоломки, если не читал книги. Вход и выход за защитный контур у него был свободный, но Уту всем возможностям предпочитал таскаться за Валерианом, как за мамой-уткой, и Валериан испытывал к нему бесконечную благодарность. Его можно было расчесать, когда сдавали нервы, обнять во сне, накормить щупальцем и потом вымыть лицо от кунжутных зёрен. Или воспользоваться им по назначению — император сменился, вычислительный модуль бракованной детали остался прежним.       Но эффективно пользоваться Уту мог только отец, Валериан не знал, что делать с его прогнозами — они редко совпадали с его собственными. У Серафимовича получилось подстроить вероятностные линии до тридцати пяти процентов, император всё ещё барахтался на двадцатке, и здесь не помогали не трепетные отношения, ни поцелуи, ни стремление Уту быть полезным.       С Валерианом связалась госпожа Гвиндолин. Женщина ещё не знала о случившихся переменах и говорила с императором как с молодым человеком любимого племянника. Кажется, Уту для неё всё ещё оставался ребёнком, беспомощным и наивным, и Гвиндолин беспокоилась, чтобы он не потерялся, не поранился и не забыл посетить врача. Она долго объясняла правила поведения, предостерегала и будто бы пыталась отговорить Валериана от столь опрометчивого шага.       — Всё хорошо, госпожа Салем, — сказал Валериан, однако промелькнувший на заднем фоне Уту со своей совой под мышкой — он куда-то целенаправленно тащил игрушку, — успокоил Гвиндолин больше слов.       — Ох, эта птица, — сказала госпожа Салем со вздохом облегчения.       — Да, птица, — согласился Валериан и тоже вздохнул, но уже обречённо — от внезапных УГУ проклятой совы был в восторге исключительно Уту. Даже Каси на поверку оказался меньшим злом.       — Я надеюсь на вас, Валериан.       — Конечно, госпожа Салем. У меня есть все инструкции.       — Будьте осторожны, Уту плохо справляется с модулем, — предупредила Гвиндолин на прощание.       — Я знаю, — сказал Валериан.       — Если начнётся приступ, дайте ему лекарство, оно у него с собой, и сразу же обратитесь ко врачу. Я перешлю вам контакты.       — Благодарю, госпожа Салем, — терпеливо произнёс Валериан. — Я знаю.       С тем же успехом Гвиндолин могла рассказать ему, что огонь горячий, а вода мокрая — Валериан умел обращаться с Уту лучше всех в Империи. Он получил этот опыт на войне, не воссозданной в искусственной реальности подделке, а настоящей, кровавой, беспощадной бойне. Император сражался с бездной в голове Уту, Уту сражался с собой, и всё это были последствия поступков.       Если бы Валериан мог вернуться в прошлое, он выбрал бы. То же самое.