Максимальная эффективность

      Госпожа Фрейе вернулась из госпиталя в начале августа, хотя изначально врачи давали прогнозы на июль. Она прилетела на такси, вышла у входа в парк и только тогда отправила императору сообщение. Сообщение было демонстративным, показательным щелчком по носу — передвижение и состояние такой единицы, как прима-сенатрикс, Цезарь должен контролировать непрерывно. А Цезарь едва справлялся с Империей, и это при том, что господин Маре избавил его от большей части процессов сектора Солар.       Сначала Валериан хотел отправить за ней синтетика, но потом соотнёс все линии вероятности и встретил госпожу Фрейе лично — он не знал, какие отношения были у отца и его валькирии, что для них считалось приемлемым, а что недопустимым.       Император сделал правильный выбор.       — Мой Цезарь, — одобрительно сказала госпожа Фрейе. Приветствовать его по уставу она не стала, ограничившись коротким кивком. У валькирии на шее был старый шов. И был свежий шов за ухом, до сих скреплённый саморассасывающимися скобами.       — Госпожа, — так же ответил Валериан и принял из её рук декоративную сумочку. Кажется, в сумочке у госпожи Фрейе лежала половина Империи — она казалась чересчур тяжёлой для своих габаритов.       Валькирия была одета в белый костюм с пуговицами-обманками в два ряда, открытые сандалии с хитрым плетением ремешков, на руке отливал тусклым железом декоративный браслет, выше него по-сорочьи блестела на солнце серебристо-белая модель коммуникатора — вот уже третий цикл в метрополии-один бушевала мода на псевдоантичность, в сандалиях рассекал даже Уту, максимально безразличный к любой моде. А прима-сенатрикс, которая держала под наблюдением гражданские настроения и забавы по всей Империи, тем более не могла быть одета по-другому.       Внешне они ничем не выделялись — обычная пара, таких миллионы на каждой планете. Но если Валериана провожали восхищёнными взглядами как женщины, так и мужчины, то на госпоже Фрейе их интерес стремительно угасал. У прима-сенатрикс не было идеальной генной карты, её тёмные волосы и глаза выглядели слишком обычно, слишком банально и скучно, и даже красивая модная одежда не добавила ей привлекательности. Валькирию это не огорчало — она находилась в той точке просветления, где всё, кроме эффективности, превращалось в суету.       — Империя ещё стоит, — отметила госпожа Фрейе, разглядывая блестящий фонтан — утром дроны снова отполировали облицовку, как полировали её вчера, и позавчера, и год назад. — Хорошо.       — Ты считаешь, что я бы не справился? — ревниво спросил Валериан. Валькирия покачала головой.       — Не считаю. Внеплановая замена центрального процессора всегда сопряжена с определённым риском.       — Например?       — Например, запасная деталь может быть вне зоны доступа, а на смену индекса, как ты уже знаешь, отведено двенадцать часов.       — Что мешает увеличить время ожидания?       Теперь, когда его индекс изменился, госпожа Фрейе перестала выглядеть равнодушным безмолвным синтетиком, для которого мир и люди — шестерёнки и механизмы, функция и выполнение, пыль и пепел. Наедине с императором прима-сенатрикс была обманчиво мягка и ядовита. Змея в молоке.       — Твоё предложение не свежо, Цезарь, оно уже воняет, как забитый тухлой рыбой траулер, — сказала она насмешливо. — За тысячу лет Империя вычислила все оптимальные сроки, и ты не откроешь ей ничего нового. Благодарю, — госпожа Фрейе, забрав из рук Валериана сумочку, поднялась по лестнице, но внезапно остановилась перед новой дверью и долго её рассматривала.       — Что-то не так? — насторожился Валериан.       — Узнаю руку мастера. У палатин есть дубль-коды, но Цецилия из двух путей выбирает третий, — с той же насмешкой сказала прима-сенатрикс, концентрация яда на её языке достигла критического значения — яд уже начал сочиться сквозь губы, пениться и капать на белоснежный костюм. Она подняла руку — комм засветился прозрачно-синим — и уже привычным невыразительным голосом произнесла: — ИдН четыреста тридцать пять, восемь, три, индекс F8-00.1. Отчёт по «Цитадели» на центральный терминал. Госпоже Цецилии связаться со мной в течение двух часов по общему каналу. Будем разбираться, — это валькририя адресовала уже Валериану, после чего приложила запястье к сканеру и вошла.       В резиденции у госпожи Фрейе была собственная комната в правом крыле. Валериан осматривал её вместе с преторикс в день трагедии и поначалу решил, что запутался: кровать, встроенный шкаф с одеждой, панель настроек Гелиоса, кабели и компьютер, всё было точь-в-точь, как у отца, и только сто́ла с золотой лентой по подолу в открытом шкафу — госпожа Фрейе надевала её, когда к императору приходили посетители, — служила отличительным знаком.       Преторикс из департамента всё-таки сменила сенатрикс легиона — госпожа Фрейе, тщательно вымывшись и переодевшись в удобную хлопковую тунику, первым делом направилась к ней и о чём-то долго беседовала за закрытой дверью. Синтетик каждый час приносил им кофе из синтезатора, к вечеру оставил у двери поднос с белковой массой и солонкой. Ужинать валькирии не стали, синтетику слопал Каси и ушёл спать на кровать Валериана. Следом за собакой спать на кровать императора потащился Уту, наигравшись в симулятор. Он тоже не стал ужинать, наелся таблеток от огорчения — в игре его кто-то крепко уделал, несмотря на синхрон и СТ3. В общем, в собственной постели для Валериана места уже не осталось, но сегодня он и не собирался спать: нужно было разобраться с новыми данными по границе РАЦ и поговорить с госпожой Фрейе.       Поговорить с прима-сенатрикс не вышло — рано утром прибыл транспорт гвардии палатина, и она вместе с легионершей улетела на полигон. Уту, наскоро закидавшись синтетикой из тарелки императора, усвистел следом за валькириями — у него на восемь утра была назначена калибровка разъёмов в госпитале.       — К обеду вернусь, — Уту торопливо поцеловал Валериана в макушку и умчался, на ходу застёгивая ремешки сандалий — он безбожно опаздывал, а за опоздание на процедуры полагался изрядный штраф.       Валериан проводил его взглядом, взял в синтезаторе новую порцию, разломал её вилкой и задумался над едой. Распространяется ли система наказаний на императора или он единственная человеческая единица, которая неподвластна правосудию Солнца? Центральный процессор — это часть системы или система — это центральный процессор? Отец не говорил с ним о подобных тонкостях, Цезарь никогда ничего не нарушал, не опаздывал и не сомневался, он был идеальным человеком.       «Штраф ты получишь так же, как и все», — тут же написала госпожа Фрейе. Даже находясь за пределами защитного контура, она продолжала незримо сопровождать императора.       Валериан беззвучно выругался. Навязчивая, чрезмерная опека госпожи Цецилии теперь казалась ему эталоном свободы и воли — прима-сенатрикс была всюду, и внутри, и снаружи, залезала в голову со своей заботой.       «Не стоит так волноваться, Цезарь, ты знаешь, что я желаю тебе только добра».       И она действительно желала ему только добра. Ха.       Возвращение госпожи Фрейе ознаменовало новую эпоху в резиденции императора. Уту старался с ней не встречаться, а если ему не везло, надевал самую поганую из своих масок, пси-блок работал в фоновом режиме постоянно — Валериан перестал ощущать его на пятые сутки, а сова теперь угукала строго по расписанию — когда валькирия была в душе.       Госпожа Фрейе передвигалась, как Уту после Сириуса — дёргано, с паузами. Она могла остановиться и стоять без единого движения, пока не соединятся все контакты мозга и железа. Императору было неловко наблюдать за её слабостью, порицаемой всеми постулатами, и он старался лишний раз валькирию не тревожить, однако госпожа Фрейе сказала ему, увидев сочувствие в глазах:       — Не нужно, Цезарь. Думай о том, что действительно важно.       И Валериан перестал её щадить. В конце концов, она была создана не для жалости, а для славы человеческой.       — Я видел все отчёты, но хочу узнать у тебя, моя госпожа. Что произошло той ночью? — спросил он.       — Непредвиденное, — ответила валькирия.       Валериан нахмурился. Ответ ему не понравился: появилось ощущение, что госпожа Фрейе что-то скрывает, хранит страшную тайну даже после смерти императора, но прима-сенатрикс была эталоном всех протоколов и постулатов. Если бы существовала ещё одна неизвестная правда, она бы её обязательно сообщила.       — Мне казалось, что ты всегда была точна в формулировках.       — Точнее некуда. Это была простейшая реплика органики, обнаруженной на «Андромеде».       Наконец-то они подобрались к сути. Многочисленные отчёты из лабораторий не давали ответа на главный вопрос. Валериан хрустнул пальцами, будто готовился не к разговору, а к драке.       — Для чего она понадобилась отцу?       — Императора заинтересовала ваша гипотеза о бионических компонентах двигателя, — сказала госпожа Фрейе.       — И ни один из сонма этих бездельников, которым мы ежегодно выделяем миллиарды кредитов, не оправдал свою ценность. А ты поощрила их неэффективность, — с неудовольствием произнёс Валериан. Это в нём говорило въевшееся, как старая грязь, флотское снисхождение к научникам всех мастей, снисхождение обоюдоострое и взаимное. Конечно же, на самом деле император так не считал, ведь все сканеры и системы глубинного контроля, локаторы и стационарные военные базы, корабли и главный калибр, преобразователь материи, флоту дали именно учёные, в жизни не нюхавшие пустотного пайка.       — Мой Цезарь, ты оскорбляешь меня сомнениями, — сказала валькирия, но Валериан и не подумал извиниться.       — Ты видишь у меня сомнения?       Синтетик принёс кофе — сладкий, приторный для Валериана, и отвратительно-горький для госпожи Фрейе, Уту и то, и другое назвал бы мочой иглозуба. Фрейе сделала долгий глоток, Валериан едва пригубил вязкое месиво и уставился на валькирию.       — Вижу, — сказала она.       — Объясни.       Госпожа Фрейе приняла его взгляд на щиты и не отступила. Эта валькирия была так стара, что утратила собственную фамилию, ей хватало имени, чтобы быть узнанной. Эта валькирия не имела страха перед императором, она срослась с ним в единый организм настолько давно, что Валериан уже не представлял систему без госпожи Фрейе.       Она знала всё о внутренней безопасности железного бога, она присутствовала в голове каждого гражданина, она управляла мыслями целой Империи, как оркестром, господин вознесённый проконсул Себастиан Маре, губернатор сектора Солар, не сделал бы и шага без её одобрения.       — Послушай меня, Валериан, — валькирия вздохнула и отставила стакан. — Я прекрасно понимаю твои чувства и в полной мере их разделяю, но скорбь для нас — недопустимая роскошь. Цезарь отлично разбирался в науке, не нужно считать его беспомощным, ограниченным глупцом. Ты сомневаешься в моих словах, но это была случайность, которую мы не смогли предсказать, и наказывать здесь некого.       — Случайность?       — Хорошо, я объясню, — молочно-ядовито сказала госпожа Фрейе, вытащила портсигар, такой же серебристо-сорочий, как и комм на её запястье. — А ты для этого вспомнишь курс средней школы. Итак, что такое псионика?       — Пси-воздействие — это информативное излучение, совокупность процессов мозговой деятельности при определёных видах мутаций, — заученно выдал Валериан и тут же решил, что валькирия над ним насмехается. Но нет, госпоже Фрейе это оказалось действительно нужно.       — Верно, Цезарь. Это излучение, а у любого излучения, в том числе и псионического, есть диапазон. Мозг любой высокоразвитой особи очень восприимчив к излучению, но не обладает должным функционалом, чтобы его нейтрализовать или обработать. У нас для этого существует модуль блокировки, фильтр, который отключает или преобразует излучение. Так вот, то существо, — Валериан отметил, что валькирия сказала не вещество, а именно существо, — использовало неизвестный диапазон излучения, и наш пси-блок не смог его отключить или преобразовать, потому что там не было ни одной известной волны.       — Получается, ты была бесполезна, — заметил Валериан.       — Получается, да, — спокойно сказала валькирия. — И это печальный опыт. Но достаточно интересный, не буду скрывать. Такой диапазон мне ещё не встречался.       — А кому-то, кроме тебя?       — Никому.       Они помолчали. Госпожа Фрейе достала из портсигара папиросу, закурила. Дезинфицированный воздух наполнился сладким, даже чересчур приторным ароматом комковой пыльцы. Валериан и не знал, что прима-сенатрикс балуется лёгкими наркотиками.       — Всё совершенно официально, по талонам, — валькирия отсалютовала ему тлеющей папиросой. Валериан надменно поднял бровь. Он не видел себя со стороны, но был уверен, что выглядит так же, как отец.       — Лишняя информация. Я об этом не спрашивал.       — Ах, с тобой будет непросто, — сказала Фрейе с удовольствием. — Но мы найдём общий язык, Цезарь.       — Обязательно, — подтвердил Валериан без улыбки. — А пока продолжим. Атена говорила, что органика обучается, как нейросеть. И если изначально она была безопасна, то это значит, что псионике она научилась у тебя.       Валькирия вытянула губы трубочкой, отчего её лицо приняло удивлённое и глупое выражение. Впрочем, прима-сенатрикс могла позволить себе выглядеть сколь угодно глупо, потому что её внутренее содержание имело такую ценность, что внешняя оболочка значения уже не имела.       — Забавно. Ты считаешь, что органика мутировала в процессе? Но в таком случае она взяла бы мой диапазон.       — Я не хочу тебя оскорбить, но в таком случае вы пропустили потенциально опасную мутацию, которая убила императора, — Валериан порывисто встал, оттолкнув ногой стул, быстрым шагом прошёл по залу — от стены до валькирии, положил руку ей на плечо. Оно было горячим и очень твёрдым. — Ты понимаешь, Фрейе, что мы летим не в космос, а в пропасть?       Госпожа Фрейе невозмутимо убрала с себя руку Валериана, затушила окурок папиросы в стакане с недопитым кофе и тоже поднялась.       — Понимаю лучше, чем ты, Цезарь. Как только обновлённый модуль блокировки пройдёт первичную сертификацию, мы выясним, кто из нас прав.       — Что мешало вам выяснить это раньше?       — Ничего, кроме того, что мы уже пытались. Если ты ищешь виноватых, то можешь сделать мне выговор с занесением, — сказала валькирия, показывая крупные острые клыки, ядовитые до белизны. Наверное, именно так выглядели вампиры из древних легенд.       — Могу, — согласился Валериан. И сделал.

***

      Если Уту и огорчила замена центрального процессора, то лишь по той причине, что Валериан теперь был постоянно занят и не мог ходить с ним на спортивную площадку, в кино или парк. С досугом господина адмирала разбиралась его сенатрикс, и это было воистину максимально эффективное взаимодействие. Валькирия хорошо знала, что нужно направляющей детали, и Валериан мог не беспокоиться о лекарствах Уту, о том, что он заблудится на улице даже с интерфейсом, поранится или снова дестабилизируется — в том, что касалось обычной жизни на поверхности, Уту проявлял потрясающую наивность. Совсем другое дело — космические объекты, где он чувствовал себя как дома.       Каждое утро Фриде встречала его на остановке и тащила на парные занятия в пси-корпус, сопровождала в поликлинику, контролировала приём таблеток и следила, чтобы Уту не думал о вредном, не сомневался в правильном и не расстраивал себя ненужным. Уту ничего из этого не делал, но наблюдение было предусмотрено протоколами, и Фриде за ним наблюдала, передавая прима-сенатрикс однотипные, неизменные отчёты: стабилен, благонадёжен и соответствует. Другого от Уту не ждали.       Вечерами Валериан играл с ним в шахматы, летал в симуляторе — и в сети, и в созданном Элохимом на двоих виртпространсте. Император больше не мог переиграть Уту, любой его манёвр встречала сотня противодействий, будто сеть с мелкими ячейками, через такую не просочиться — госпожа Хема справедливо усомнилась в победе Тита, слишком хорошо она разбиралась в уровнях эффективности.       С искажениями протоколов было ещё труднее. Валериан мыслил привычными стандартами, а его деталь выворачивала стандарты до неузнаваемости, и не всегда действия Уту были отмечены благословением рациональности. На них чаще стояли печати «не повторять», «не возобновлять», «невыполнимо», «признано потенциально опасным». И «эффективно». Уту тащил свою спроектированную ценность через рвы и стены протоколов, его не остановила ни смола выговоров, ни кипящее масло занесений, в саморазрушении заключалась главная добродетель. Главную добродетель прижигали лекарствами. Уту любил лекарства.       Их — точно. Всё остальное — неизвестно.

***

      Завтракать вместе с госпожой Фрейе вошло в привычку. Точнее, привычкой это сделала валькирия. Она будто бы никогда не ложилась спать: караулила императора, самолично подносила ему тарелку с положенной по рациону синтетикой, делала ему инъекции, и возражать ей было не положено — собственную жизнь госпожа Фрейе не оберегала так, как центральный процессор, и в её заботе больше не было места случайностям. Прима-сентатрикс, подобно Империи, училась на ошибках.       И так начинался каждый новый день. Позавчера, вчера. Сегодня — госпожа Фрейе опять подала рекомендованную питательную массу, села напротив, наблюдая, чтобы Валериан всё съел. К концу завтрака выполз Уту, лохматый, сонный, весь какой-то замученный — наверняка опять гонял земляных червей в игре до самого рассвета, — налил в стакан кипяток, вытащил из кармана растворимую таблетку. Такую иногда использовали на флоте вместо питательных инъекций.       — Доброе утро, Уту, — сказала госпожа Фрейе. Уту зевнул, закрывая рот ладонью, поставил на стол стакан и только потом сел.       — Не доброе. Вы всю ночь бродили по коридорам, я слышал, — сообщил он госпоже Фрейе.       — Ты позавчера разговаривал во сне, — ответила валькирия. Уту искривил половину рта.       — Опять скажете, что я брак? Мне жаль, но сделать с этим ничего нельзя.       — Ты очень злопамятный, — заметила госпожа Фрейе.       — Я не злопамятный, — возразил Уту и бросил таблетку в кипяток. — Просто мне слишком часто это говорили. Вы в том числе.       — Но ведь это правда, — удивилась валькирия.       — Тогда почему я злопамятный? — тоже удивился Уту. Госпожа Фрейе восхищённо цокнула языком.       — Какая язва.       — Я Уту.       Валериан наблюдал за их дуэлью на языках из-под ресниц, отщипывал куски от брикета, эластичного, упругого, как масса для лепки, и машинально скатывал их в шары. Информация по кабелю перетекала от сервера к интерфейсу и обратно, процесс напоминал неторопливое течение широкой реки, безмятежное только на первый взгляд. Под гладкой поверхностью скрывались подземные ключи — миллионы протоколов.       — Ты сдал теорию даль-прыжков? — продолжала допытываться госпожа Фрейе.       — Сдал, — буркнул Уту и потом добавил: — Послезавтра.       Валериан знал, что на послезавтра у него был назначен визит к хирургу, госпожа Фрейе тоже это знала и решила уточнить. Уту оказался быстрее.       Сначала уведомление о новой записи в личном деле пришло императору — как неожиданный перекат, как огромный валун, разделяющий поток на две части — и потом уже долетело до Уту.       Согласно пунктам 7.1 и 9.4 использование вычислительного модуля без подтверждения запрещено. Выговор с занесением. Штраф в размере двухсот кредитов будет списан со счёта в течение часа.       — Ну и что? У меня денег всё равно нет, — торжествующе заявил Уту, встал из-за стола, улыбаясь всей драконьей пастью. Госпожа Фрейе посмотрела на него, и в её тёмных глазах была одна сплошная скука.       — В этом месяце не получишь талоны на спирт.       — Вот это уже подло, — Уту улыбаться перестал, нахохлился, из дракона превратившись в мокрого воробья, развернулся и быстрым шагом вылетел из зала — только мелькнула зелёная лента в полурасплётшейся косе.       — Можно было обойтись выговором без штрафа, — заметил Валериан, даже не подумав скрывать, что его задело ненужное наказание. Валькирия и на него посмотрела с той же смертной скукой. И ещё лёгким презрением.       — Цезарь, прекрати. Я понимаю, что тебе доставляет удовольствие возиться со своим ненаглядным господином Кветзалем, как с толстым розовым малышом из загона, но это Воля Солнца, эф-восемь. Спирт он в любом случае найдёт. Не так ли, Элохим?       ИИ, чью копию личностной матрицы доставили с объекта сто пятнадцать-два ещё до выздоровления валькирии, издал звонкую негодующую трель и отвечать госпоже Фрейе отказался, хотя обычно беседовал с ней охотно и непринуждённо.       — Или поменяется талонами с господином Донованом, — прима-сенатрикс указала за спину Валериана. Император развернулся вместе со стулом, чтобы увидеть прелюбопытную картину: Уту появился уже за стеклом панорамного окна. На выход он напялил рубашку Валериана и брюки, которые передала госпожа Салем. Рубашка была ему велика, и Уту закатал рукава до локтя, приобретя крайне залихватский и бандитский вид. Он знал, что из резиденции его отлично видно, но даже не обернулся, тряхнул головой и решительно полез в кусты — срезать путь.       «Я с Фриде кататься на лодке, — пришло прямое сообщение, как будто маленькая рыба плеснула хвостом в реке информации. — А ты сиди со своей старой ведьмой».       Валериан посмотрел на госпожу Фрейе и засмеялся. Валькирия пожала плечами.       — Господин Кветзаль может придумать новое оскорбление? Старая ведьма вот уже двадцатый цикл отдаёт плесенью скудоумия.       — Это классика, моя госпожа, — сказал Валериан, резко перестав смеяться. — Если ты считаешь, что только Уту придумывает тебе прозвища, то ты ошибаешься.       — Цезарь, будь любезен, избавь меня от этих сплетен, — госпожа Фрейе поставила тарелку на поднос, стакан в тарелку и отнесла посуду на чистку и дезинфекцию в бытовой автоклав. — Если я тебе понадоблюсь, отправь сигнал на интерфейс.       Валериан молча кивнул валькирии и тут же забыл о её существовании. Ему нужно было многое сделать за полтора часа, потому что потом нужно будет сделать ещё больше — железный бог тяжёлой поступью продолжает идти во тьму, и остановиться ему нельзя. Направление задано.       Начало дня императора в теории было следующим: пробуждение, водные процедуры, утренняя гимнастика, завтрак. На практике пункты перемешивались в самом затейливом порядке, например, сегодня Валериан сначала позавтракал, а в душ попал только к обеду, вчера позавтракать он не успел — прибыли спецборта из метрополий, — и Уту, лучась, как полуденное солнце, кормил его сырными шариками, пока Элохим передавал свежие данные в интерфейс. О гимнастике не шло и речи, последний раз спортивный зал император видел, когда таскался по резиденции с преторикс. Ну, или если считать за физическую нагрузку моменты, когда на нём катался Уту, вот это случалось уже гораздо чаще.       Однако тело требовало движения и привычных нагрузок, и Валериан, без угрызений совести отложив все запущенные процессы Империи, замедлив шаг чудовищной системы (так или иначе, хорошее состояние Цезаря — это залог эффективной работы), отправился размяться. Бассейн в резиденции был не предусмотрен — ненужная роскошь по мнению отца, плавать император ходил в спорткомплекс, как все люди, — но необходимый минимум тренажёров имелся.       В зале Валериан обнаружил госпожу Фрейе — вот она-то, следуя рекомендациям врачей, занималась каждый день. Валькирия перетянула запястья и половину ладоней эластичным бинтом, собрала волосы в пучок на затылке и тренировалась с голограммой. Плавно и молниеносно она наносила удары и замирала неподвижно, пока голограмма приближалась к ней. Потом снова серия ударов, которые едва улавливал глаз, и полное спокойствие.       Валериан несколько раз хлопнул в ладоши, восхищаясь её мастерством, и госпожа Фрейе, из оцепенения переходя в движение, обернулась.       — А, Цезарь. Я тебе не помешаю?       — Нет, — ответил Валериан, выбрал самый сложный уровень разминки и уже через несколько минут понял, что после космической программы это всё несерьёзно и бестолково. — Фрейе, могу я просить тебя о помощи?       — На флоте ничего не меняется: вот, погляди, есть отличная беговая дорожка с ИР-подключением и медсканером, а тебе нужен всё тот же спирт и всё те же драки, — усмехнулась валькирия и отключила голограмму. — Идём, Цезарь, я попробую.       Спарринг с валькирией не был безалаберной потасовкой со штурмовиками, и Валериан не испытывал никаких иллюзий насчёт исхода тренировки, ведь прима-сентатрикс и в повреждённом состоянии могла играючи справиться с целой планетой. Впрочем, других вариантов спортзал ему не предложил, а хвалёная беговая дорожка годилась разве что для неизбалованных земляных червей.       — Готов? — спросила Фрейе.       Валериан не ответил, молча перешёл в нападение — валькирия стояла, открывшись, рассеянно смотрела куда-то под ноги — бросился вперёд, собираясь оглушить её одним ударом, и обнаружил себя на матах. Фрейе, казалось, даже не пошевелилась, чтобы защититься.       — Секунда, — валькирия протянула ему руку, помогая подняться. — Неплохо.       — Неплохо? — Валериан изогнул бровь, глядя на неё снизу вверх. — По-моему, ты просто издеваешься.       — Право, Цезарь, это ведь была твоя идея. Ещё?       Вторую попытку Валериан использовал с умом. Он обошёл Фрейе полукругом, отмечая уязвимые места. Валькирия вся была уязвимым местом — от ног в коротких спортивных шортах, до обтянутой тонкой майкой спины. Лёгкая добыча.       Железная королева.       Он дрался с призраком, с чёрным туманом — прима-сенатрикс не нужны были встроенные в костюм установки телепортации, она легко перемещалась в пространстве без них, ускользая от всех атак. Уровень нагрузки пси-блока прыгал в верхнем регистре: воздействующее на реальность излучение от валькирии шло непрерывным потоком, и это она ещё сдерживалась, чтобы не покалечить императора.       А вот Валериан выкладывался по полной. В голове сменялся калейдоскоп эмоций — от кристальной ясности до расплавленной злости, от чёткого железного планирования до кровавой пелены берсерка, предел возможностей у модифицированного тела был велик. И всё равно — секунда. Не больше.       На седьмом заходе в зал неслышно проскользнул Уту, уселся прямо на пол и глазел на них, подперев щёку кулаком. Зрители, точнее один-единственный зритель Валериана не смущал — до того момента, пока Уту не начал раздавать ценные советы.       — Справа зайди. Да не так. Так ты вообще далеко не уедешь, Лер, подсечку сделай.       — Может быть, попробуешь сам? — ядовито осведомился Валериан, майкой вытер со лба пот. Мышцы начали противно ныть, на коже уже проступили синяки от ударов — хотя император мог поклясться, что госпожа Фрейе и пальцем его не тронула. Уту посмотрел на валькирию, потом на него, потом опять на валькирию.       — Не, мне лениво, — сказал он. — Я лучше поем пойду.       Госпожа Фрейе громко фыркнула — валькирия даже не запыхалась, она вообще выглядела чистой и свежей, словно только что вышла из душа.       — Мог бы сказать честно, что болтаться на турнике — это твой потолок, господин Кветзаль.       — Ну, неправда, я ещё на перилах болтаться могу, — оскорбился Уту, встал, схватил Валериана за резинку штанов и потащил за собой. — Пойдём, Лер, я ириски из космопорта принёс.       — Напомню тебе, что у Цезаря специальная диета, — строго произнесла валькирия.       — Срать, — ответил Уту. Он тащил Валериана прочь из зала, как свою сову, и Валериан не слишком сопротивлялся, предвкушая развлечение и вредный, но вкусный полдник — компенсацию за избиение младенца.       — У тебя тоже.       — Тоже срать, — высокомерно процедил Уту, проводил императора до санузла (на предложение помыться вместе скорчил рожу) и ушлёпал в первый наземный зал, чтобы налить чаю.       Оказалось, Уту принёс не только ириски. В бумажном пакете с печатью космопорта нашлись ещё сладкие вафли, пирожное с кремом и плитка шоколада в хрустящей обёртке — всё богатство предназначалось Валериану, потому что сладости, кроме мороженого и карамели, Уту не ел.       — Пирожных два было, одно Фриде спорола, — объяснил он, забравшись с ногами на стул. — Ты не обижаешься, Лер?       Валериан сказал, что ни в коем случае не обижается: с набитым ртом его речь слышалась как бульканье, но Уту всё хорошо понял, заулыбался.       — Жри быстрей, через час турнир. Я нас зарегал на парные вылеты. На лайнерах, Лер. Надерём жопу червям и старой ведьме. Она тоже участвует, я узнавал.       Валериан закашлялся и плюнул крошками в стакан. Вот только прима-сенатрикс в игре ему и не хватало.

***

      Август растянулся на века и пролетел, как мгновение — вот такой получился парадокс. Валериан всё так же играл с Уту в шахматы и участвовал в турнирах, расчёсывал его, кормил щупальцами и пользовался вычислительным модулем, понимая, что это временное счастье — система заберёт направляющую деталь в положенный срок, и чувства императора ей безразличны.       Но больше предстоящей разлуки изматывала неопределённость. Их взаимодействие давно перешло в ту фазу, когда всё было уже настолько очевидно, что не нуждалось в пояснениях: Уту висел на императоре, беззастенчиво его трогал, разрешал себя целовать и снимать немного одежды в пылу ласк, но упорно молчал. Валериан молчал тоже — ну а что ему оставалось? Уту научился объясняться словами, все свои нравится и не нравится выкладывал в ровном порядке, будто коллекцию камешков, спал в его постели, хотя император распорядился освободить для него комнату. Да, просто спал, и даже если в его сломанной голове появлялись какие-то мысли о причиняемых им неудобствах (а неудобства возникали, Валериан был здоровым молодым мужчиной и на желанное полураздетое тело реагировал предсказуемо), то долго там не задерживались.       Ночь могла стать чудовищной пыткой, но Уту не имел ничего против, если Валериан брал его руку и мастурбировал ею. Он в моменты такой близости таинственно щурился, легко сжимал пальцы на члене императора и молча уходил, когда всё заканчивалось быстро, ярко и липко.       А вот к концу лета Уту сделался необъяснимо задумчив, мрачен, разговаривал неохотно, короткими рублеными фразами, целыми днями пропадал в парке, и Валериан не мог понять, что с ним происходит. Ласки он больше не принимал, спал отдельно — где придётся, — и от расспросов уходил изящным «не мешай мне думать».       «Думать» в исполнении Уту звучало угрожающе.       Валериан писал Фриде, понадеявшись, что хотя бы с ней Уту был откровенен, но валькирия тоже ничего не понимала. Доктору Ленну император писать постеснялся. Да и бесполезно было ему писать — врач всё равно бы ничего не сказал.       Так что катились они по инерции, как настройки господина Маре. Уту что-то себе воображал, Валериан терзался неизвестностью, разрывался между обязанностью и желанием, хотел сделать лучше и ничего не делал, понимая, что Уту придёт к нему со своими соображениями, потому что они договорились объясняться словами.       Уту пришёл в последнюю ночь перед отлётом. Когда Валериан вышел из душа, отфыркиваясь и растирая волосы полотенцем, он уже сидел на постели, скрестив ноги, и рассеянно водил пальцем по экрану планшета.       — Лер… — сказал Уту и почему-то замолчал. На его щеках появились красные пятна, а вот лоб и нос наоборот стали совсем белыми.       — Что такое? — Валериан сел рядом, взял его руку, чтобы он не волновался — ладонь была горячей и сухой. Подмывало спросить, что всё-таки происходит, и император почти уже решился задать вопрос с непредсказуемыми последствиями, но опоздал.       — Я дочитал книги, Лер. Там, оказывается, всё просто. Ничего сложного, да, — Уту сложился напополам и лбом ткнулся в его колено. Волосы ссыпались с постели на пол, легли мягкими чёрными перьями на носок ботинка. Теперь Воля Солнца будет пахнуть ещё и дезинфицирующим раствором.       — Не шевелись, — Валериан собрал волосы Уту в небрежную косу, запустил руку ему в карман и вытянул оттуда ленту. — Готово. Иди чисти зубы и пойдём спать. У тебя завтра тяжёлый день.       — Лер! — Уту, не поднимая головы, сильно ущипнул его за бок. — Пиздец, ты дурак, Лер.       — Я не дурак. Послушай, мне достаточно того, что у нас есть. Секс — это не обязанность, — сказал Валериан ровно, даже небрежно, а внутри всё натянулось струной, зазвенело в напряжении. Получается, всё это время Уту думал о близости, переваривал её в бездне, и одно Солнце знает, во что переварились эти его раздумья.       — Ты хочешь сказать, что я не понимаю? — Уту мгновенно выпрямился, схватил его за майку, подтащил к себе. Краска с лица смылась, стекла по подбородку — чудовище, в отличие от человека, всегда было чёрно-белым.       — Понимаешь, — осторожно сказал Валериан, погладил его по голове. Уту вздрогнул.       — Тогда… что? Ты меня больше не любишь? Тебе неприятно меня видеть, потому что я вот… такой?       А-нулевой. Абсолютная угроза. Неверное слово, неправильное движение спровоцирует катастрофу.       Запуск вычислительного модуля. Результат не может быть получен. Превышение количества переменных.       — Закрой глаза, — попросил Валериан.       — Нет, — зло сказал Уту. — Ты опять накормишь меня ириской.       — Если это будет ириска, плюнешь мне за шиворот.       — Ладно, Лер. Договорились.       Уту немного расслабился, разжал пальцы и послушно закрыл глаза. В состоянии покоя он выглядел чудесной скульптурой из музея, древней, совершенной, со сколами и выщерблинами, с отбитой рукой и глубокой царапиной на мраморной щеке. Царапину на мраморе оставил тяжёлый меч гунна шесть тысяч лет назад. Царапина на щеке Уту появилась вчера — он залез в заросли дикой розы у фонтана. Пер аспера ад астра, сказал Уту на классической латыни, когда вывалился из кустов. К мёртвым звёздам он шёл через мелкие жёлтые цветы.       Валериан взял его за подбородок, привлёк к себе, нежно целуя в уголки рта. Уту млел и растекался от таких поцелуев, они лишали его разума и воли, превращали направляющую деталь в слизь. Уту-слизь был мягок, ласков, податлив, и напряжение внутри дошло до предела, лопнуло, как верёвка подвесного моста.       — Лер, — Уту вдруг прижал ладонь к его груди, сел ровно. — Не думай, это не то… я сам к этому пришёл, а не потому, что так написано. Я тогда не был готов, мне было страшно, а теперь нет. Хочу, чтобы тебя было больше, — он дрожащими пальцами расстегнул свой ремень, дёрнул его, порвал шлёвку на брюках.       — Тебе помочь? — жадно, чересчур поспешно спросил Валериан, уже не думая и не соображая. Уту-слизь делал слизью и его: Валериан ощутил, как последние отблески разума вытекают из него куда-то прочь, он больше не был центральным процессором великой Империи, он жаждал одного — примитивного и телесного, стопроцентной синхронизации не с железом. С Уту.       — Помоги, — Уту поднял руки и заурчал, когда Валериан потащил вверх его майку. За майкой последовали брюки — император снимал с него одежду, как слои брони, один за другим, и Уту не мешал себя раздевать. Ему нравилось соприкасаться вот так, напрямую, кожей, пальцами, губами, дыханием, врач недооценил его потребность в близком контакте, тактильное взаимодействие стало признанием, которое Уту так и не произнёс вслух.       Валериан изучал его обнажённое тело как произведение искусства. Кожа была чистая, гладкая, бесцветная, о шрамах напоминали тонкие длинные полосы, заметные только если пристально их разглядывать. Над пупком тоже была родинка — тёмное пятно на белой коже, изъян на безупречном полотне. Валериан обхватил родинку губами, потрогал её языком, спустился ниже. Уту толкнул его голову, сжался, как пружина — только в переписках и на словах он был отчаянным и бесстрашным.       — Ле… — голос его всё-таки сорвался. — Р. Не надо.       Надо.       Уту хотел быть с ним так же сильно. Это была не примитивная физиология, а искреннее желание, подчинение тела повреждённому разуму, не реакция на внешние раздражители, а осознанное влечение. Трогать его приходилось всё ещё осторожно — Уту пугался резких движений, посторонних звуков, яркого света, но это уже была полноценная интимная близость, не суррогат, которым император довольствовался, когда ему это разрешали.       — Ты такой горячий, — прошептал Уту Валериану в ухо и уселся на него сверху, вздрагивая от боязливого, робкого возбуждения. Он часто сидел на императоре, но всегда в одежде, в броне, полностью раздетыми, склеенными намертво они оказались впервые. Валериан схватил его за волосы и потянул к себе, чтобы поцеловать. Уту не хотел целоваться — он недовольно тряхнул головой и обеими руками потянулся к его члену, потрогал головку, размазал пальцами проступившую жидкость, потом сделал то же с собой. Он изучал новые границы прикосновений, пробовал ощущения, как сложные блюда, огромными от любопытства глазами смотрел, как Валериан ласкает его, гладит кожу бёдер, лез руками помочь, мешал, кусал губу, словно ему было больно.       — Не хочу так, — вдруг капризно сказал он и пришпорил Валериана коленями. — Хочу по-настоящему. Ну, чтобы вот… Ну…       В голову ударило бронебойной торпедой, последние внятные мысли вылетели с этим целомудренно-грязным «ну», и Валериан больше не тратил время на слова, швырнул его на спину, навалился сверху, прижимая его руки к постели. Уту густо покраснел, отвернулся и закрыл глаза.       — Лер, только не делай мне больно, ладно? Я боюсь. Точнее, я не боюсь, что будет больно, я боюсь, что могу не справиться. Ты же знаешь, как это всё, да?       — Знаю. Не бойся.       Уту закивал, не открывая глаз.       — Раздвинь ноги, — тихо сказал Валериан, не веря, что его язык выговорил такое кощунство и что Уту развёл бёдра, пуская его к себе опасно, невозможно близко.       — Я не боюсь, Лер, видишь?       Валериан убрал с его лица влажную прядь, поцеловал в угол затвердевшего рта и подался вперёд. Уту под ним выгнулся, больно вдавил пальцы в спину, задышал тяжело, с перебоями, с обрывами, и все фантазии разлетелись стеклянной пылью с первым движением, и превратились в ничто, когда Валериан оказался в нём целиком.       — Ле-е-рррр, — сказал Уту сдавленно, хрипло, растягивая это "р-р-р", как последнее слово перед казнью.       Как-то всё сразу пошло не так, Валериан забыл, о чём Уту его просил. Уту и не вспомнил о просьбах. Они жрали друг друга, перетекали из одного в другое, солёным был и пот, и кровь из прокушенной губы, и было так сладко, как никогда раньше. Под веками вспыхивали колючие звёзды, мышцы скручивало судорогой, Уту цеплялся за него руками и ногами, взгляд у него был мутный, бессмысленный, по щеке текла струйка слюны из приоткрытого рта; Валериан измазался этой слюной, целуя его, Уту в ответ вгрызся в мякоть шеи — прозрачная слюна стала пенисто-розовой, но Валериан не чувствовал боли, из него вытекал мёд, почему-то красный, как кровь, и этим мёдом, содрогаясь в конвульсиях, он наполнил Уту до краёв, и Уту тихо хныкал, вплавляя Валериана в свою бумажную тонкую кожу.       И когда они рухнули в изнеможении на разорённую постель, Валериан никак не мог понять, что случилось этой ночью — любовь или новая война. Он никогда не занимался сексом с таким исступлением, с необъяснимой алчностью, это был способ расслабиться и получить удовольствие, а не яростная волна, сминающая разум, калечащая тело, приносящая муку и вознесение. Укус на шее горел огнём. Ничего не менялось — Уту даже сейчас, в момент наивысшей уязвимости, бессознательно хотел принести боль и получить её в ответ.       Эта Воля Солнца сломана, и сделать ничего нельзя.       Нет. Совсем нельзя.       — Блядь, Лер, — слабо сказал Уту, устраивая голову на предплечье Валериана — испачканные подушки, как и всё постельное бельё, валялись на полу. Валериан ладонью вытер ему лицо, поцеловал в веко, чувствуя, как щекочут ресницы опухшую губу.       — Я люблю тебя, — сказал он. Слова выходили, как воздух из разгерметезированной внутренней среды, и невозможно было их удержать.       И не нужно было их держать, если Уту не может разобраться в своих протезах, император сделает это за него.       — Вот прямо всего меня? Как есть? — недоверчиво спросил Уту, приподнялся на локте. В его уродливых глазах император увидел клочья себя, размётанные по постели, повторил:       — Прямо всего. Как есть. Любого, Утка. Веришь?       Уту замолчал. Послышался в тишине отчётливый щелчок — что-то встало на место в его бездне.       — И… и я… я люблю тебя. Точно, да… Это оно, Лер-р-р.       Это его «р-р-р» гнало по телу мурашки — такие, когда и холодно, и жарко, и немного больно, и тут же остро, как электрические разряды. Уту лежал, прилипнув, и мурлыкал ему в ухо какую-то свою неразбериху, Валериан не понимал ни слова да и не хотел ничего понимать. Главное он услышал. И будто бы свалился с плеч тяжёлый груз, лопнули цепи, стянувшие его по рукам и ногам.       «Люблю тебя. Точно».       Великое Сссссолнце.       Валериан не так представлял себе это долгожданное признание. Точнее, не представлял его никак, потому что с Уту всё работало чёрт знает по какому принципу. И император давно был заражён хаосом направляющей детали — он беспокоился о его тяжёлом дне и тут же расписал императорскими печатями вверенное ему тело, не думая, как Уту будет объясняться с Лисицыным и заклятым добрым другом начмедом. Уту подумал о том же и утром отчаянно обмазался р-гелем в четыре слоя, как учил Серафимович, злобно понося Валериана со всей изобретательностью нижних ярусов. Валериан смиренно принимал все проклятия, потому что на самом деле перестарался. Но нет, он не жалел, в голове до сих пор было сладко-сладко — так, что вкус ощущался даже на языке.       — Лер, ты просто чёрт, — свирепо сказал Уту, швырнул пустую упаковку от геля в утилизатор и не попал. — Вот ты не представляешь, какой же ты чёрт.       — Представляю, — покаянно ответил Валериан. В ответ ему на колени прилетела расчёска. Уту сел рядом, подвернув под себя ногу, повернулся спиной и нетерпеливо постучал рукой по матрасу.       — Чеши. У меня транспорт через два часа, — он печально вздохнул и всё вздыхал, пока Валериан осторожно распутывал волосы. — Начмед обязательно скажет, что меня валяли по постели.       — Ну, оно так и было, — скромно заметил Валериан, прокручивая в голове уже не фантазию, а самую бесстыдную реальность. На пояснице и ягодицах Уту должны остаться следы от пальцев — он приподнял ему майку, убедился, что следы на месте. И снова ощутил желание, сладкое и болезненно-острое.       — Не вздумай, грёбаный Цезарь, — прошипел Уту. — Потом в душевой подрочишь.       — Хорошо, подрочу в душевой, — Валериан придвинулся ближе и поставил ему на шее свежий засос — так, чтобы улику нельзя было спрятать за форменным воротничком. Пусть все видят, что есть кому валять по постели эту прекрасную Волю Солнца.       Уту взвыл от ярости, вскочил, схватив с кровати форменную куртку, и принялся натягивать её прямо на липкое от геля тело.       — Писать я тебе не буду, потому что ты чёрт, Лер! Редкостный чертила, — и добавил такой забористый оборот на кривой неолатыни, что император не разобрал ни слова, понял только, что это очень оскорбительно и очень грязно.       — Да и вообще, пошёл ты нахуй, Лер! — крикнул Уту уже из коридора и от души долбанул дверью, не дождавшись, пока сработает автоматика.       Лер. Не Валериан.       Первый раз в жизни Уту соврал. Писать он начал из космопорта, продолжил из пояса Койпера и заткнулся, только когда лайнер вышел во внешний космос. Сообщения не отличались какой-либо содержательностью — в основном это были вариации «чёрта обыкновенного», но Валериан счастливо и глупо улыбался, их читая. Уту всё-таки пришёл к правильным итогам, и баланс между эффективным и человечным был соблюдён идеально.       «В зонд там не впорись», — написал император вдогонку.       И с первым почтовым бортом ему пришёл ответ:       «Я, Лер, могу впороться только в одно место во вселенной. Угадаешь с трёх попыток или подсказать?»       Валериан прочитал сообщение и закатил глаза. Уту, конечно, и сам по себе не отличался изысканными манерами и культурой речи, но эту риторику император узнал мгновенно — штурмовое отделение решило взяться за обучение направляющей детали всерьёз.       «Ограничь взаимодействие со лбами, они тебя испортят».       Следующий почтовый борт привёз короткое:       «Не могу, они мне шоколад должны».       Прекрасно. Уту, едва-едва прибыв в учебную часть, снова ободрал штурмовиков, пользуясь ловкостью рук и нечестными методами. Но, хвала великому Солнцу и имперскому фармпрому, хотя бы традиционно не подрался с Шеллом. Новая запись в личном деле № 7654-941-F8-d. Нарушение дисциплины. Выговор с занесением, отключение от сети, изоляция на солнечные сутки.       А нет. Подрался.