Максимальная эффективность

      По поводу постели начмед не сказал ничего, повертел Уту во все стороны, изучая гематомы, задержался взглядом на ярком кровоподтеке над воротничком.       — Н-да, — изрёк он, закончив осмотр. Уту старался сохранять невозмутимый и безразличный вид, и у него даже что-то получалось, но начмед на его бракованную маску не купился, ещё раз цокнул языком и приказал: — Раздевайся.       — Это ещё зачем? — Уту с удивлением поднял брови. Справки из госпиталя о диспансеризации и исправности всех имплантатов он предъявил чуть ли не раньше, чем зашёл в санчасть, рассчитывая быстро расплеваться с формальностями и полностью отдаться какому-нибудь приятному занятию, например, обеду, чтению глупых книг или созерцанию потолка в каюте.       — Запись о посещении врача после полового акта у тебя не стоит.       Деликатность у начмеда была того же свойства, что и чувство юмора — то есть отсутствовала начисто. Уту стал красным, как спелый томат, огляделся в поисках поддержки: поддержать его мог только плакат с медиками-пустотниками или коррекционный аппарат. Ни то, ни другое для поддержки не годилось.       — Неприятные ощущения? Дискомфорт при ходьбе? — с опасной заботой в голосе спросил начмед.       Уту подавился словами, беззвучно открывал и закрывал рот — теперь пылало от неловкости и смущения не только лицо, а весь он целиком. Начмед внезапную немоту растолковал так, как было ему нужно, натянул перчатки, лихо щёлкнул ими по запястьям.       — Обрабатывал регенеративным гелем?       — Э-э? — жалобно всхлипнул Уту.       — Разборчивей, пожалуйста, — врач повернулся к нему боком и приставил к уху ладонь.       — Разрешите идти, господин начальник медицинской службы? — выпалил Уту, собрав в кучу слова, мысли, самообладание и плавающие в бездне куски себя, старые и новые, безупречные и разложившиеся. Если начмед не остановится, распад вселенной станет необратимым и не помогут ни таблетки, ни коррекционные процедуры, ни пси-вмешательство — дефектно, неестественно хрупок дивный новый мир вечного Солнца.       Начмед знал, когда следует остановиться, легко кивнул.       — Иди, — он достал из коробки пластырь, протянул его Уту. — И заклей, пожалуйста, свои похождения, иначе у меня корректор сгорит.       Уту послушно налепил пластырь на шею, тщательно его разгладил и мелкими шагами, не поворачиваясь к врачу спиной, взял курс в сторону выхода.       Начмед следил за ним из-под бровей, однако не задерживал, и Уту вылетел из санчасти с такой скоростью, будто его преследовал болид иглозубов. Нырнув в попавшийся по пути санузел, он открыл ледяную воду, напился и тут же сунул голову под кран. Это всегда помогало избавиться от путаницы, переключая мозг на физические ощущения, но сегодня Уту зря извёл суточную норму.       Наверное, всё потому, что до сегодня так глубоко в него не залезали.       Новые воспоминания он старался не тревожить, сложил их в тёмный угол сознания, из всего безумия, что делал Лер с ним в постели, оставив только «я люблю тебя», всё остальное благоразумно замазало встроенной искорёженной цензурой — Уту умер бы на месте от осознания, что они с Лером занимались любовью совсем без одежды, по-настоящему, как писали в книгах, и он сам об этом попросил.       Попросил. Но оказался не готов принять взаимодействие целиком. Должен был прийти к определённости, но не пришёл. Война не закончилась, даже когда всё уже случилось, потому что у этой войны не было ни конца, ни края.       Дракон не справится с драконом. С драконом справится лишь настоящий человек.       Не Уту.       И сделать ничего нельзя. Постулат какой-то там.       Ариадна сообщила о превышении расхода воды. Уту рявкнул, чтобы она заткнулась, и выкрутил кран на полную. Холодная струя с силой ударила в затылок, во все стороны полетели брызги — забежавший быстренько отлить зелёный третьекурсник остановился и, подобно деревянному манекену на негнущихся ногах, зашагал обратно — сегмент F8 перемалывал всех без разбора. Даже Лисицына, даже валькирию-сенатрикс эти жёрнова растёрли бы сейчас в пыль, и Уту не мог его остановить, он будто бы в мгновение разучился пользоваться интерфейсом, снова стал инвалидом без синхрона, максимально дефектной единицей, место которой на свалке.       Постулат восьмой. Восьмой, да. Точно.       Уту выключил воду, промокнул волосы одноразовым полотенцем, вскинул подбородок, рассматривая своё отражение. Мёртвый Уту с первого глубинного, мокрый, жалкий смотрел на него и отвратительно лыбился. У мёртвого Уту не было уязвимостей. Он не знал таких глупых слов — Лер, ответственность, эффективность, деталь и Солнце, в его примитивном мире никогда не начиналась война, его не лепили из мясного, вперемешку с железной стружкой, фарша, его чувства когда-то были настоящими.       Когда-то он любил Карру. Тысячу лет назад Карра умерла.       — Пошёл нахуй, — сказал Уту отражению.       — Пошёл нахуй, — сказало отражение. Уту выключил панель, вымыл с мылом лицо, прополоскал рот и вдруг фыркнул. Осознание, что он едва не словил дестабилизацию из-за обычных вопросов, которые начмед наверняка задавал всем не один миллион раз, заставило его рассмеяться в голос. Уту ржал над собой и ликовал внутри — ему не понадобились таблетки и коррекционные процедуры, чтобы остановить процесс, он всё-таки ещё мог справиться сам.       И прямо там, в санузле, он написал Леру сообщение. Лер вполне бы обошёлся без хвастливого письма, но Уту очень хотел ему написать. И написал, презрев церемониальные условности — все сообщения родным сочинялись по неозвученным правилам в каюте или рекреации, а не верхом на утиль-блоке. Уту был главным протоколом Империи, и условности его не касались. Так что он набрал Леру тридцать три сообщения, сохранил их в интерфейс и начал активно ждать почтовый борт. Ждать почтовый борт в санузле помешала Ариадна: она велела явиться к интенданту, чтобы получить обмундирование. Уту слез с утиль-блока, ещё раз умылся и пополз по указанному адресу.       Третьекурсник успел растащить весть о славной встрече в сортире по салажатне, и когда Уту пришёл в интендантский отсек за планшетом и комплектами формы с новыми нашивками, кучка зелени смешно попыталась слиться с переборками. Уту невозмутимо встал в конец очереди, от нечего делать защёлкал зубами, обгрызая ноготь. В принципе, такое отношение его тоже устраивало, оно было ничем не хуже порнографической картинки. Жаль, что долго салаги не продержались и спустя пару минут начали таращиться на него с осторожным любопытством. Уту продолжал грызть ноготь.       За ним понемногу собирался хвост — в основном зверски серьёзные новички, до сих пор пребывающие под впечатлением от гостеприимства господина Лисицына, Уту помнил, как сам с похожей рожей тёрся у интенданта, впечатлившись угрозой про голую жопу. Подтягивались и старшие курсы, по одному, по двое, за спиной послышались смешки: веселились техники с шестого, которых не то что голой жопой — начмедом было не напугать.       — Утыч! Господин адмирал! Снизойдите, молим!       — Чего надо? — проворчал Уту. Блядские техники окончательно возбудили зелень, которая теперь восторженно пялилась, не скрываясь, потому что непонятный дебил из сортира — это одно, а направляющая деталь, даже странная и переломанная — уже другое.       — Зачем салаг пугаешь? Один мимо нас весь зелёный пробежал.       — Ну, его внешний вид соответствует назначению, что вам, чудилам, не так? — сказал Уту, и техники, которым понравилась тупая шутка, загоготали, как стадо гусей. Салажатня робко огрызнулась в ответ, за салажатню вступился новоиспечённый четвёртый курс, штурмовики достали засохшую пастилу и приготовились к двойному развлечению, а Уту тихо устранился из заварухи и без очереди нырнул к интенданту, слыша, как разгорается в отсеке задорная перебранка.       Странный контраст. Вне протоколов все они были людьми. Вне протоколов Уту был человеком. Вне протоколов Цезарь был Лером. С протоколами люди были деталями, Лер был центральным процессором, Уту — чудовищем.       Хотя кому тут врать — чудовищем Уту мог быть и без протоколов. А мог и не быть, если не хотел. Другое дело, что чаще всего он хотел, это получалось очень забавно.       По списку Уту получил планшет, форму, сканер и две карты памяти для учебных материалов. Форму он утрамбовал под мышку, остальное рассовал по карманам и пошёл в столовую за обедом — на «Кроносе», который вместе с Уту привёз на станцию воду и заправку для синтезаторов, пассажиров не кормили.       Возле пищевого блока наблюдалось непонятное оживление. Уту не мог пройти мимо, даже подпрыгнул, чтобы разглядеть эпицентр событий, и почувствовал себя отвратительно, когда увидел причину. Третьекурсник, случайно попавший под несанкционированную работу сегмента F8, далеко не убежал. Совсем мелкий мальчишка стоял, привалившись к стене, и тяжело дышал, хватая ртом воздух, вокруг него толпились товарищи, встревоженно галдели. Уту торопливо полез в карман за таблетками, но потом передумал — растолкал зелень, схватил мальчишку за шкирку и потащил за собой, не обращая внимания на слабое сопротивление.       — Пойдём-ка.       — Куда? — испуганно пискнул салажонок. Дёргаться он перестал, покорно шёл следом, но его страх Уту чувствовал всеми протезами; страх просачивался через ткань форменной куртки, гулял по телу мокрым ледяным сквозняком — мальчишка боялся детали, которая должна сделать ему хорошо, а сделала плохо.       Уту не хотел делать ему плохо. Честно.       — К нашему лучшему другу, да осияет Солнце его ебучую эффективность, — отозвался Уту, проволок мальчишку по коридорам и со всей дури пнул ногой по воротам медотсека. Створки сразу разъехались, будто врачи с нетерпением ждали их визита.       — О, ты передумал? — невероятно обрадовался начмед, потянулся к перчаткам. — Что беспокоит? Боль? Жжение?       — Он беспокоит, — Уту вытолкал салагу вперёд, как щит, и предусмотрительно отступил. — Я… э-э… не специально. Это вы виноваты в дестабилизации.       Начмед не ответил на обвинения, молча принял пациента, усадил его на кушетку и приказал синтетику принести ампулу с успокоительным. Синтетик торопливо зацокал набойками по железу.       Цок-цок.       Уту шарахнулся назад, прижимая к груди форму. Начмед выпрямился, оставив салажонка в покое, резко повернулся.       — Так, — полувопросительно сказал он. Уту протянул руку ладонью вверх.       — Можно мне тоже?       Начмед без лишних слов вколол ему транквилизатор, и Уту, умиротворённый и расслабленный, пополз в каюту — лекарства перебили аппетит. Пока он добирался до жилых секций, здороваясь с каждым встречным и поперечным, паника окончательно отступила, а когда пискнул замок, разблокировав дверь, Уту спокойно мог бы смотреть на чечётку в исполнении десяти начмедовых синтетиков в сраных ботинках.       В каюте обживался Дил. Он успел повесить на стену старый добрый контрабандный плакат с Ми-Леди, разложить вещи — не так аккуратно, как Лер, но всё равно приличнее, чем это делал Уту — и теперь, валяясь на койке, изучал учебную программу на новый цикл.       Уту любимому другу дико обрадовался. Он переживал, что к нему подселят какого-нибудь третьекурсника и с ним придётся находить точки взаимодействия, о чём-то разговаривать, учить и наставлять; Уту не хотел ни с кем взаимодействовать и был готов уже осознанно активировать в центре управления модуль F8, но перезапущенные протоколы на этот раз сработали как надо и вернули Уту его имущество.       — Что там? — Уту, не тратя время на приветствия, бросил своё барахло в изголовье кровати и указал пальцем на планшет. Дил почесал голову и ответил:       — Кошмар какой-то, Утыч. Господин Лисицын… ебанулся.       — О, ничего себе, — сказал Уту, крайне озадачившись, и отобрал у приятеля планшет.       Лисицын и правда двинулся, так что матерное слово, которое Уту услышал от Дила впервые в жизни, обрисовало ситуацию очень верно: в расписании на полуцикл стояли вылеты не на симуляторах, а на учебных образцах — сразу со второй недели, причём это касалось даже зелени с третьего курса. Раньше капраз так не лютовал.       Пока он смотрел составленный Лисицыным план полётов, Дил рассматривал самого Уту, хотя последний раз видел его неделю назад в зоопарке, куда они ходили вместе с Жанкой и Фриде пялиться на тюленей.       — А что это с тобой? — друг заметил пластырь на шее, ревниво приподнял верхнюю губу. Уту машинально потрогал нашлёпку, пожал плечом.       — Столетний металлолом сказал.       — А, эта зараза может, — признал Дил. Его отношения с начмедом были лишены страсти и драм, но врач всех курсантов, даже таких правильных и беспроблемных, как господин Донаван, любил с огоньком и перчинкой. Уту иногда представлял на приёме у начмеда Серафимовича и прямо-таки не знал, кому отдать победу — в равных условиях они друг друга стоили.       Третье нарушение. Я вынуждена попросить вас не употреблять негативную лексику по отношению к офицерскому составу, — сказала Ариадна. Уту задрал голову и чётко сообщил в динамик, чтобы ни одно слово не пропало зря:       — Зараза, чудила и на пять кредов лысожопая псина.       Оповещение о занесении и штрафе пришло через две секунды.       — С этим разобрались, — удовлетворённо сказал Уту и вернул хихикающему Дилу планшет. — Здесь всё по-прежнему. Дальше распределяем бюджет на месяц. Что у нас с вами по талонам, господин Донаван?       Господин Донаван перетряс личный счёт и обнаружил там звуки сверчков. Наполнять бюджет было нечем, потому что в разделе продовольственных талонов Уту пел тот же самый сверчковый хор.       — Ты всё сожрал, что ли? — удивился Уту. Обычно у приятеля оставался неприкосновенный запас на двоих — талоны направляющей детали со всеми штрафами и занесениями долго не жили, — но в этом цикле по какой-то причине всё пошло наперекосяк сразу со старта, и Уту сей факт неожиданно расстроил.       — На шоколад я все Жанке отдал, — признался Дил. — А потом с ней подрался, и мне сделали выговор. Так что на спирт в этом месяце не начислят.       — Молодец какой, — с непонятной интонацией сказал Уту.       — Она первая напала.       — Ужасно, — согласился Уту и свалился на койку, закинув руки за голову.       До ужина делать было нечего. Учебные материалы Ариадна загружала в шесть утра по внутреннему, плановую коррекцию назначили на послезавтра, смотреть в потолок надоело сразу, торчать в рекреации, обтираясь боками с салагами, не захотел Дил, ну а спортзал забраковал Уту — он не любил эту потную полураздетую возню, близкие физические контакты с другими людьми, да и вообще ему просто было лень шевелиться.       В спортзале органично смотрелся только Лер, сильный, ловкий, будто слепленный гениальным скульптором — в его теле не было изъянов, он весь казался цельным, без стыков и швов, без шрамов и уродств. В бою с госпожой Фрейе Уту не мог оторвать от него глаз — завораживала плавная, гармоничная точность каждого движения, словно это был не человек, а машина. Нет, не машина, а совершенный человек. Император. Его император.       — Утыч, спишь? — громко спросил Дил. Уту рассерженно скрипнул зубами — приятель испортил все его приятные мысли, которые он уложил в голову с великим трудом — вместе с мыслями лезли запрещённые цензурой воспоминания.       — Не, не сплю.       — Я тут о Лисице думаю.       — Нахрен он тебе сдался?       — А если он нас готовит к тому, что всем придётся сражаться? Там же что-то нашли у кромки.       Ну, в этом Дил был отчасти прав, Уту заставили ознакомиться с протоколом Эс-два против воли сначала Цезарь, потом Серафимович, а потом Лер. И никто из них не спросил, готов ли Уту стать заплаткой для трещины в монолите, хочет ли он знать об этом до вознесения, справится ли с такой ответственностью — они все прикладывали его к искажению пути Солнца, как смоченный р-гелем тампон. И приложат всех остальных, если так потребует эффективность.       — Пейтон мне за такие разговоры на «Стреле» пред влепил, — рассерженно сказал Уту. — Завались, пожалуйста.       Дил замолчал, и дальше они лежали, как два бревна с глазами. Лежать было скучно, думать больше не получалось. Уту сел на койке, почесал колено, пятку, потянулся. Дил вскочил следом, будто ждал команды на подъём.       — Слушай, а ты знаешь, почему на Земле объявляли А-третий?       Уту замер с поднятыми над головой руками, повернулся к приятелю.       — Ты перед отлётом подписку о неразглашении давал?       — Давал, конечно, — радостно ответил Дил. — Все давали. А что?       — Вот и не разглашай, это тебе не пять кредов за псину. Нигде ничего не объявляли, — перебил Уту и снова улёгся. Дил заткнулся. На минуту.       — Утыч, ну а что там всё-таки было? Ты же направляющая деталь, тебе сказали.       Уту, уже не поворачиваясь, бросил в приятеля носок. Границы дозволенного он выучил, как подопытная обезьяна — у Воли Солнца запретов и ограничений было не меньше, чем у обычного гражданина. Животное, говорил Шелл. Да, так и есть, животное. Но не только Уту — господин Крамер тоже дрессированное животное, из которого лепят главную деталь любыми методами.       И об этом Уту когда-то пытался рассказать Леру, наивно думал, что он просто не знает, как человек становится Волей Солнца. Лер всё знал. Даже Дил знал, потому что был пустотником, частью закрытой касты. Ни в коем случае не элитной — в Империи настолько неприличное слово применяли к сортам агрокультур, — всего лишь человеком с особой спецификой эффективности. Это Уту ни черта не знал, всё ему тогда казалось таким… несправедливым, он осознал позже, что справедливость — понятие условное. К ней можно стремиться, такое стремление похвально и почётно, на справедливости возведено величие Солнца, но абсолютной справедливости, как и совершенства, во вселенной нет — здесь Уту был согласен с Элохимом.       Перед ужином Дил ушёл в санчасть за псевдокожей, но вместо пластырей притащил из столовой брикеты, бутылку несладкой газированной воды и витамины. Уту приподнялся на локте, изучая добычу.       — А в столовую жрать не пойдём, что ли?       — Там народу куча, наш стол занят. Я подумал, что ты захочешь поесть в тишине.       — Правильно подумал, — Уту протянул руку за брикетом, захрустел обёрткой. Дил сел рядом, открыл свой брикет и начал жевать его с таким несчастным видом, что Уту подавился куском синтмассы.       — Тебя обидел кто? — насторожился он, положил подбородок Дилу на плечо и подул ему в ухо. Приятель смешно поёжился. — Въебать кому?       — Шестой курс шоколад лопает, — пожаловался Дил. — А мы синтетику. И поменяться не на что, талонов нет.       — Сейчас, погоди.       Уту доел брикет, запил водой витамины и высунулся в общий коридор. По нему уже совершала обычный вечерний променад до душевой штурмовая бригада. Штурмовики, все мокрые, блестящие от пота, шли с тренировки: что-то увлечённо обсуждали, шутливо толкались плечами, некоторые стянули майки, закинули их на шеи; самые модные оформили майки на манер парадных шарфов — ну прямо как учёные дамы на премьере голоспектакля.       — Эй, лбы, — позвал Уту. Штурмовики замерли, определяя источник звука, развернулись всем составом, подошли к нему и взяли дверь каюты в полукольцо. Уту закашлялся — по́том, антисептиком и р-гелем воняло страшно, учёные дамы даже в припадке одержимости так не пахли.       — Случилось что? — нахмурившись, спросил один лоб. Этот лоб был свой — он передавал в санчасть коньяк, который изъял начмед, и отхватил двое суток «губы» за свои деяния.       — Морду кому набить? — поддержал второй штурмовик, тоже свой — с ним Уту как-то подрался в столовой, а потом они сдавали в паре основы медпомощи в условиях невесомости.       — Морду я и сам могу, — вежливо отказался Уту. — В напёрстки хотите разок скатать?       Штурмовики оживились. Они всё не оставляли надежды отыграться и желания за победу придумали такие, что Уту только хлопал глазами, слушая, насколько непотребные вещи успел им задолжать.       — Не, вы с такими предложениями идите нахуй, — наконец сказал он, справившись с замешательством. Лбы совершенно по-детски надулись.       — Господин Крамер не отказывался.       — Ну, вот к нему и обращайтесь. А я играю исключительно на шоколад, — Уту посмотрел на них снизу вверх, прищурив глаз, и негромко, будто бы для себя, сказал: — Я бы всех вас отправил на процедуры, ваши мысли нуждаются в исправлении.       Штурмовики качнулись, попятились, осознав, что перед ними стоит не какой-то там курсант, а направляющая деталь с сегментом абсолютной власти, и Уту сначала понравилась их реакция — восхищение, преклонение, трепет и готовность подчиняться беспрекословно. Власть над чужими жизнями была сладкой, развращала, размывала разум: Уту почти сорвался, руки заледенели от предвкушения. Но потом он вспомнил размазанного сегментом мальчишку-третьекурсника, размазанного себя — Серафимович его не жалел, Серафимович никого не жалел — и власть стала горькой, как полынь. Уту чуть ли не плюнул от гадкого ощущения, а штурмовики отступили ещё на шаг — они по-настоящему испугались, совсем как салажонок из санузла.       — Спокойно. Завтра в рекреации после ужина, — решил Уту и засунулся обратно в каюту — настроение у него мгновенно испортилось. Дил всё заметил и увидел, но не стал задавать вопросов, пожелал спокойной ночи и завернулся в одеяло. Хорошо, что друг не стал ни о чём спрашивать: иногда инструкции по обращению с Волей Солнца оказывались полезны.       Уту положил под подушку брошь, полимерную собаку, ленты и таблетки — так ему было спокойнее, — крепко сомкнул веки и попытался уснуть.       Но так и не уснул, думал о Лере и власти. Уту о власти говорила Тарика — он должен принять её и не рухнуть. А кто говорил о власти Леру? Что, если власть не будет ему горчить и он превратится в полумашину, которую Уту встретил на станции сто пятнадцать два?       Не превратится. Лер сказал, что любит Уту всего целиком, с дефектами и неполадками, и тем самым подписал несуществующий договор, что отныне и навсегда принадлежит чудовищу, что он сокровище дракона, собственность, как и Дил, и доктор Ленн, и все, все, все. Все они будут собственностью Уту. Все они уже его собственность, и он имущество человеческое, и Цезарь властитель их судеб, тоже распоследний раб великого Солнца.       Уту понимал, что это не совсем правильно, что он не должен позволять себе таких мыслей, но думать о Лере как о вещи было радостно до боли в скулах и ломоты в зубах, будто он обожрался мороженого, и было волнительно вспоминать поцелуи Лера, представлять его лицо, прикосновения, от которых кружится голова и не держат ноги, его объятия и нежные ласки. И…       На этом месте Уту остановил мыслительный процесс и плавал эмбрионом в своей дивной бездне. Вокруг было темно, звучала вдалеке музыка — не то в голове, не то в полостях основных конструкций. Он задремал, стиснув в кулаке собаку, потом проснулся, потому что закололо в горле. Уту напился воды, сжевал таблетку, снова лёг, забывшись поверхностным рваным сном. Ему что-то снилось: бессвязный калейдоскоп образов, холодные тени со страшными лицами, Уту они казались знакомыми, но он не помнил, где мог их видеть, в прекрасной Империи у людей не было таких страшных лиц.       Под утро стало невыносимо тоскливо и страшно. Музыка стихла, гудел за обшивкой бесконечный космос, по коридору кто-то ходил — не то синтетик начмеда в старых ботинках, не то офицеры следили за жилыми секциями.       Цок-цок.       Уту спрятал собаку под подушку, прошлёпал босыми ногами по ледяному покрытию и забрался к Дилу в койку.       — Утыч, ты чего? — всполошился приятель, резко сел.       — Спать у тебя буду, — объяснил Уту, перебрался через его колени к переборке и лёг, натянув одеяло до подбородка. От Дила исходил жар, как от реактора — Уту прижался к нему, желая согреться, закрыл глаза.       Теперь они оба не спали. Уту валялся и думал, его больше не отвлекал посторонний шум, Дил рядом ворочался, пыхтел — он не был посторонним шумом, и Уту не замечал его метаний.       — Уту… — несмело позвал Дил, не выдержав.       — Чего?       — Я тебя поцелую?       — Валяй, — сказал Уту, не отвлекаясь от размышлений. Дилу целовать его было можно — такая маленькая милость для собственности направляющей детали, и Дил ею время от времени пользовался, чувствуя себя избранным.       Уту ждал поцелуя в щеку или в губы, но приятель, коварно воспользовавшись его задумчивостью, присосался к шее, как раз в том месте, где Уту уже имел один кровоподтёк, только с другой стороны. А ещё у Дила встал член, и об этом они совсем не договаривались.       — Дил, блядь. Ты же говорил про поцелуй, — вздохнул Уту. Дил сконфуженно засопел, но Уту не рассердился — задумался о том, как будет снова объясняться с начмедом, потом решил не объясняться. Утром, не отвлекаясь от чистки зубов, он налепил на шею второй пластырь, а взамен майки, которую испачкал Дил, напялил его запасную майку. Майка Дила тоже была Уту велика, но начмед не стал бы заглядывать к нему под куртку — вот такая херня врача точно не волновала.       На вводном занятии Уту отчаянно не зевал лишь потому, что выпросил у шестого курса лишний энергетик.       Лишний энергетик нашелся в единственном экземпляре, и на двоих с Дилом его было мало — Уту не зевал, но периодически выпадал из реальности в мир волшебной прозрачной ваты. Иногда через вату до него доносился голос господина Пейтона. Преподаватель что-то чересчур громко и воодушевлённо вещал, Дил под его бодрую речь накручивал на палец кабель, Шелл слушал Пейтона со всем вниманием, что-то переспрашивал, уточнял, и Пейтон был доволен его усердием.       Уту прикинул, получится ли доплюнуть до Шелли через голову Дила или лучше оставить акцию на потом, не определился с действием и снова провалился в полудрёму. В пограничном состоянии между явью и сном отсек расплылся, помутнел. Экраны терминалов превратились в маленькие чёрные дыры, диоды — в красные звёзды. Уту оказался в металлическом космосе, звенящем, дышащем, шумном, тело его стало лёгким, как при потере гравитации. Невесомость во сне отличалась от учебных тренажёров, она была убаюкивающей, мягкой, но для полного умиротворения в ней кое-чего не хватало, и Уту представил, что Лер парит в космосе рядом с ним. Надо только протянуть руку, чтобы поймать его за ремень.       — Господин Кветзаль?       Уту сфокусировал взгляд, встряхнулся. Пейтон стоял напротив и нетерпеливо постукивал каблуком.       — Я, — сказал Уту.       — Выговор с занесением.       — За что?       — Вы спали.       — Я не спал, — возразил Уту. Пейтон достал из кармана платок и вытер ему подбородок.       — Тогда я могу квалифицировать это как намеренный саботаж и нарушение внутреннего устава?       Уту мигом сообразил, что выговор с занесением выглядит лучше, чем болезненное отключение от сети в начале учебного цикла, и буркнул:       — Спал.       Пейтон удовлетворённо кивнул и вдруг повернулся к Дилу       — Господин Донаван, выговор с занесением. За что — вы знаете.       Отсек громыхнул. Дил принял наказание без возражений, только носом шмыгнул, Шелли злорадно оскалился, в упор глядя на Дила, и в эту секунду вопрос с действием решился сам собой: перед ужином (чтобы охват аудитории вышел максимальным) Уту написал на использованном пластыре «червячок» и прилепил его Шелли на спину. Червячок таки принёс ему два победных часа отключения, но Уту морально и физически подготовился ко всем неудобствам, а для игры в напёрстки синхрон вообще был не нужен.       В общем, новый учебный цикл начался неплохо.

***

      Пока зелень наматывала часы на орбите, пятый курс ковырялся в ангаре, на практике отрабатывая навыки сложного ремонта. Уту работал в паре с Дилом: торчал за пультом управления ремонтными дронами ангара. Потом они поменялись — приятель усадил задницу в кресло, а Уту полез в корвет, чтобы контролировать внутренние восстановительные работы на корвете даль-разведки.       Этот корвет, бортовой номер «N-I RS m-XXVII p-Psyche», название: «ENCHANTRESS», собирали и разбирали тысячу раз, он служил учебным пособием, генератором энергии, и местом, где можно было перевести дух и подремать пару минут, пока дроны производят замену компонентов: в «Энче» спал всякий уважающий себя курсант.       Уту в ней тоже спал, но чаще использовал корвет, чтобы читать письма Лера. Ему требовалось уединение в таком интимном деле — Лер писал невозможные слова, лицо от них горело ещё сильнее, чем от вопросов начмеда, и внутри всё трепетало, как при низкочастотной вибрации. Лер прекрасно научился снимать с него рыбью маску, и Уту не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал.       — Утыч, дрыхнешь? — донёсся из динамика голос Дила. Уту свернул вкладку сообщений, старательно зевнул.       — Дрыхну.       — Вылезай. На сегодня всё.       Уту посмотрел на планшет, поскрёб затылок.       — У меня с капразом занятия через час. Иди, я тут ещё пороюсь, чтобы время не терять.       Дил задышал в микрофон — рубка наполнилась пластиковым шипением, и Уту закрыл динамик ладонью.       — Знаешь, я часто думаю… — вдруг сказал Дил.       — О чём? — с интересом спросил Уту и убрал руку.       — Хорошо, что я не направляющая деталь. Об этом нельзя говорить, я понимаю, это малодушие и слабость, но правда… Я бы не смог.       Уту молча пожал плечами, чтобы более полно отразить эмоции для самого себя — он о такой ерунде думать перестал.       — Ладно, я погнал, — пробормотал Дил, не дождавшись ответа. — Не разозли там Лисицу, лбы говорят, он не в духе.       — Постараюсь, — сказал Уту, удобно откинулся в кресле и открыл очередное сообщение. «Угадаю с первой. В то, где был я?»       — Лер, блядь, — простонал Уту и прижал планшет к щеке. Общение со лбами действительно нужно ограничить, иначе он сгорит раньше, чем дождётся каникул.

***

      У Лисицына Уту задержался, чтобы ни с кем не пересекаться и поужинать в одиночестве. Он не мог сказать, в какой именно момент закончилась эпоха любопытства и имитации — ему больше не нравилось взаимодействовать с людьми даже в стабильном состоянии, их эмоции не вызывали прежнего экстаза, а бесконечные взгляды, вопросы и восторги не пугали, а раздражали. Доктор Чейс говорил, что рано или поздно это случится, угаснет, потускнеет чудесный эффект новизны, и Уту не удивлялся переменам в себе, для полного насыщения ему хватало Лера.       На станции уже действовал комендантский час, но одной из крошечных привилегий Уту было свободное перемещение между отсеками в любое время — он часто где-нибудь пропадал: на тренажёрах, в ангаре с «Психеей», у валькирии или в санчасти. Или в столовой — сейчас, допустим, Уту вяло перебирал способы решения задачи, которую составил для него капраз, и так же вяло возил ложкой в лотке с кашей. Голод оказался сильнее нелюбви к каше, и скоро под вязкой массой показалось железное дно.       И всё было бы хорошо этим томным вечером — хорошо, мирно и тихо, если бы в столовую не припёрся Шелл.       Шелла Уту видел каждый день и даже летал с ним в паре, но за всё время они не обменялись ни единым словом. Шелл мог шутить с зеленью, ругаться со старшаками, обсуждать с преподавателями спорные моменты, но стоило в рекреации или столовой появиться Уту, как он мрачнел и уходил, обрывая любой разговор на середине. Уту сначала удивлялся, а потом ему стало плевать, чем вызваны новые странности: коррекцией или беседами с валькирией. Проблемы Шелли — это проблемы Шелли и врачей.       Шелл и теперь должен был пройти мимо, но он почему-то сел напротив поставил локти на стол, нарываясь на разговор. Уту молча продолжил жевать. В этом случае он был очень последователен.       Первым не выдержал Шелл, дёрнул головой, разминая шею. Уту тщательно облизал ложку и положил её на поднос.       — Понравилось? — промурлыкал Шелл; голос у него был бархатный, глубокий, с неуловимыми переходами. Уту невольно заслушался, словно не Шелли говорил, а Ми-Леди пела, потом обработал вопрос и заглянул в свой лоток.       — Не, не очень. Это же блядская каша.       Шелл прищурился. Загадочно сверкнул под ресницами тягучий янтарь, маркер идеальной генной карты.       — Я не про кашу. Понравилось, как Цезарь трахнул тебя в зад?       Перед визитом к Лисицыну Уту посетил процедурный кабинет и теперь смотрел на бренный мир сквозь призму философской лености — ни одно воздействие не могло уязвить его стабилизированный разум. Он даже не задумался, откуда Шеллу известны его взаимодействия с Лером.       — Завали-ка ебало, малышок, — невыразительно попросил Уту.       — Ты думаешь, он любит тебя просто так? Нет, Кветзаль. Ему нужен синхрон, а не ты. Ради синхрона Цезарь скажет тебе всё, что ты хочешь слышать, потому что по-другому с тобой не выходит. У-точ-ка.       Ни одно воздействие.       Кроме этого.       Уту вскочил, отшвырнув лоток, занёс руку для удара — Шелл не отпрянул, не стал уворачиваться, в движении схватил его за запястье, рванул на себя. Уту влетел лицом ему в грудь, распластавшись по столу, тут же дёрнулся назад. Шелл держал крепко, и взгляд у него был такой же безумный, как тогда, перед дверью комцентра.       — Тише, тише, — Шелл неожиданно похлопал его по спине, будто успокаивал, и Уту прекратил брыкаться, обмяк — больше от удивления. — Вот, хорошо, лежи смирно. Я хочу кое-что тебе сказать.       — Что ты, блядь, собрался мне говорить? — прошипел Уту.       Они прижимались друг к другу, будто любовники, волосы Шелла щекотали нос. Уту не выдержал, громко чихнул. Шелл языком провёл черту от виска до уха, прикусил ему мочку — было влажно и щекотно.       — Я вот что хочу сказать. Всё вокруг иллюзия, Кветзаль, не жди чудес, — он мягко надавил пальцами на разъёмы, залепленные псевдокожей, помассировал их; Уту всхлипнул от боли и от неуместного сейчас удовольствия, и Шелл всхлипнул вместе с ним. — Это они люди, а мы нет. Знаешь ведь?       — Знаю, — сиплым шёпотом сказал Уту. Шелл вместо ответа обнял его и вдруг резко оттолкнул, брезгливо скрившись, словно и не было этого мимолётного, близкого контакта.       — Встать! Оба.       В столовую влетел Лисицын. Шелл подскочил на рефлексе, щёлкнул каблуками, прижал кулак к груди. Уту, помедлив, сполз со стола, одёрнул задравшуюся куртку и сделал всё то же самое, но без положенного усердия.       — Нарушаем дисциплину? — с некоторым недоверием спросил Лисицын. Он, видимо, полагал, что застанет очередную отвратительную, недопустимую драку, но уж точно не нарушение уставных отношений между курсантами.       — Никак нет, господин капитан первого ранга, — дипломатически ответил Шелл.       — Пиздит, — сказал Уту, тряхнул кистью и со всей силы ударил Шелла в челюсть. — Всё мы нарушаем. Видите?       На зрение Лисицын не жаловался.       Блок-изолятор Уту мог считать личными апартаментами по праву ненормального. Его отключили от сети, выдали суточную дозу лекарств и оставили наедине с бездной. Уту не боялся бездны, потому что она была частью драконьей норы, его тайным убежищем, гробницей и целым миром, и решил как следует выспаться, пока есть возможность. Но не сомкнул глаз, крутился на нарах, опять думал. Грёбаный чудила Шелл щедро удобрил бездну сомнениями, которые скрывались под его хрупкой оболочкой эффективности. Уту всегда сомневался — сначала в своих возможностях, потом в себе самом, потом в реальности, и эта уязвимость с трудом поддавалась коррекциям.       Он не сомневался только в Лере… до этой минуты. Он не верил Шеллу, но Шелл знал этих совершенных людей лучше, чем Уту, потому что был одним из них.       Эффективность — главная добродетель, а император — самая эффективная деталь. Для него эффективность всегда будет выше чувств, которые можно взять и стереть. Ему нужны сто процентов, и он сделает всё, чтобы сто процентов работали для блага Империи.       Например, скажет чудовищу, что любит его.       И будто в насмешку вырвались на свободу воспоминания, яркие, подробные, отчетливые, будто сумасшедшая больная близость повторялось здесь и сейчас, и Лер был не рядом, не близко, а прямо внутри, Уту чувствовал его жар, каждое его движение, мучительно-сладкое, нереальное. Лер целовал его и погружался всё глубже.       — Хватит. Хватит, блядь! — крикнул Уту сам себе, укусил до крови руку — рот наполнился солёным металлом. Такой же вкус был, когда он, содрогаясь в оргазме, зубами схватил Лера за шею. — Великое, бл-л-лядь, Солнце…       Он вскочил с койки, прошёлся от переборки до переборки. Мягкую выемку под волосами кольнуло, легко, почти нежно, слишком знакомо. Уту яростно поскрёб кожу на голове — под костью начало чесаться, в глазах поплыли мелкие точки.       С тобой всё в порядке? — немедленно спросила Ариадна.       — Нет, не в порядке, Ари. Скажи, пусть ещё таблеток дадут, — сказал Уту в потолок. ИИ не ответил, но через минуту в блоке появился синтетик в ебучих ботинках, подхватил его под локоть и уволок в санчасть. В санчасти было гораздо лучше, чем в изоляторе — врачи отделили Уту от дивного мира, выскоблили все сомнения, прижгли процедурами опухоли неэффективности и зашлифовали медикаментами дефекты. Это было правильно. Так и нужно.       Больше ничего интересного не происходило. Разве что перед земным Новым годом Шелли попался на настоящих неуставных отношениях в «Энче». Там было что-то совсем непотребное: Лисицын сделал ему выговор перед строем, и Дил две ночи заёбывал Уту странными фантазиями. Уту заебался и накатал на него рапорт с рекомендацией внепланового вмешательства.       После коррекции Дил фантазировать о Шелле перестал.       Лер писал как ни в чём не бывало — Уту разбирал письма чуть ли не на молекулы, но так и не отыскал там ни единого намёка на притворство. А на день рождения Лер прислал ему сырные шарики и сообщение, что это временная компенсация — настоящий подарок Уту получит летом. Начмед был в ярости, но приказ императора оказался сильнее всех его рационов. Уту слопал шарики и принялся активно ждать конца учебного цикла.       Про свои сомнения он как-то резко забыл.

***

      В конце цикла господин адмирал первого флота прислал за ним спецборт, и Уту не обрадовался этой великой чести. У него был составлен свой план действий — Лер и подарок. Если не Лер, так подарок и «День Гнева», но уж точно не Серафимович, по которому он ни капли не скучал. Серафимовича не заботили чьи-то планы, он взял Уту, как вещь, и переставил с одного места на другое, из учебной части на границу Империи. Шелла Серафимович отправил на «Знамение» к Стайвену; он бы и Уту вручил Тарике, но свою «Гею» Уту сломал, и общество Серафимовича стало долгосрочным последствием его решений.       По кромке Уту тоже не скучал: несмотря на всю опасность положения и задействованный протокол Эс-два, здесь было так грустно и печально, что даже поход в столовую выглядел праздником. Он повадился набегать к валькирии — на «Иерихоне» с ним занималась сенатрикс Серафимовича, госпожа Милана. Валькирия не вела с направляющей деталью бесед о вредном и ненужном, она использовала свои методы профилактики — часы тишины. Валькирия вышивала, уютно устроившись в кресле, а Уту валялся на её койке, свесив руку, и смотрел, как мелькают иглы на полотне: госпожа Милана управляла ими с помощью пси-волн. Из-за этого в её каюте всегда фонило, но Уту не ощущал неудобств, он годы провёл вместе с Каррой без модуля блокировки и как-то привык.       Ещё он любовался самой госпожой Миланой — Уту больше не любил взаимодействовать с людьми, но всё ещё любил их разглядывать. Валькирия была очень красивая, тонколикая, будто бы прозрачная, с почти идеальной генной картой — у неё были белые волосы и голубые, а не жёлтые глаза. И, в отличие от госпожи Фрейе, Милана сочилась не ядом, а патокой.       Патока была иллюзией. Во всей галактике не существовало твари опаснее, чем сенатрикс гвардии палатина. Червей вели примитивные инстинкты, кибернетические ведьмы имели железный разум бога.       Уту ни червей, ни валькирий не боялся. Он сам был тварью не лучше их.       Ну, вот так случается, и сделать с этим ничего нельзя.       Восьмой, да.       Накопившиеся письма Уту отправил Леру уже с «Иерихона». В этом был один неоспоримый плюс — для связи со штабом первый флот использовал собственное курьерское отделение, и Уту мог передавать личную корреспонденцию каждые двое суток, чем нахально пользовался. Наверное, его морда связистам снилась — он таскал им файлы для отправки без какой-либо систематизации, а отказать направляющей детали они права не имели.       Первый флот и пограничный бастион дрейфовали в безымянной системе между газовым гигантом и экзопланетой — это про неё спрашивал Лер, когда выбирал параметры для активации Эс-два. Теперь Уту получил возможность увидеть её «вживую», не в проекции, а на изображениях со внешних камер титана, и она его не впечатлила.       Планета была гнилостно-зелёная, обёрнутая в скопления грязных облаков, как в утеплитель с ферм. Облака всегда собирались над морями, восточным и южным, всегда в одних и тех же точках — учёные называли их «веретеном». Из-за климатических особенностей планеты центром каждого веретена был действующий вулкан — над ними грозовой фронт раскручивался, словно густое варево, становился плотнее, чернел, и веретено взрывалось извержением, выпуская тучи на экватор. В течение часа после извержения побережья трёх материков скрывались под пеленой затяжного ядовитого дождя, а облака всё ползли и ползли, затягивая не только материки, но и архипелаги у полюсов.       Уту по-прежнему считал, что планету нужно было сделать форпостом на рубеже, а не лепить из неё жалкое подобие Земли для ксенотени, но Лер послушал не его, а древнего проконсула. Этого проконсула уже заждался утилизатор, а он всё скрипел и скрипел, умудряясь светить лицом на мероприятиях и голоплакатах — Уту помнил старика и девочек в лайнере. Тогда плакат его воодушевил, а сейчас злил, потому что Уту лучше старика знал, что требуется людям: сто процентов были только у него, ни у кого больше, и никто лучше Уту не справлялся с эффективностью.       Коррекции понижали градус его гордыни, и Уту продолжал функционировать в стандартном режиме.       За прошедший год основное направление сдвинулось на сто пятьдесят градусов по рукаву Персея, попыток выйти в лимбо Внешнего рукава Серафимович не предпринимал — ещё прежний Цезарь объяснял Уту, что протокол экспансии приостановлен и переведён в режим ожидания.       Основной задачей Уту был удалённый контроль пограничного бастиона «Орфус», модификации «Алекто» и «Тисифоны». В отличие от бастионов Солнечной системы, «Орфус» считался стационарным объектом и с помощью маневровых двигателей держался в назначенных координатах — максимальное смещение космической крепости по осям составляло тридцать четыре метра с учётом вращения галактики вокруг центра тяжести Ланиакеи.       Уту отвечал за прямую связь с командой бастиона и дублировал им приказы направляющей детали, если Серафимович не имел возможности сделать это лично, и вместо Серафимовича корректировал перемещение «Орфуса», потому что у него был вычислительный модуль и индекс F8 — можно было гордиться подобной привилегией. И Уту гордился — до каждой плановой коррекции.       — Господин адмирал, «Кроносы» с сопровождением выходят через восемь минут, — доложил Уту, завершив сеанс связи с бастионом. Серафимович подощёл к его креслу, посмотрел в экраны.       — Первое соединение — по зеду на сто. Идёт «посуда».       Зелёные точки на трёхмерном радаре переместились влево, и на их месте через несколько секунд загорелись красные огни. Уту напрягся, подобрался, словно перед прыжком — это была группа сопровождения грузовых кораблей, но без обмена кодами системы флагмана считывали их как неопознанные объекты. Если в течение трёх минут не будет подтверждения, по протоколам безопасности группу сопровождения нужно будет уничтожить.       «Докладывает командир соединения капитан третьего ранга Хема. Запрашиваю идентификацию».       «Здравствуй, Мафр», — сказал Серафимович. Уту сделал круглые глаза. В эфире повисла гробовая тишина, после чего капитан с излишним рвением гаркнула в ответ:       «Аве, господин адмирал первого флота! «Данаи» доставлены».       «Освободить пространство. Второе соединение — по игреку на сто».       «Есть».       — Что привезли? — шёпотом спросил Уту у соседа, когда Серафимович ушёл. Офицер не то что не ответил — головы не повернул. Уту обиделся, заткнулся и решил игнорировать всех до конца вахты. Хватило его аж до самого ужина — обманывать себя Уту умел плохо. Взаимодействовать с людьми ему всё-таки нравилось.       Но совсем чуть-чуть.       Серафимович запретил экипажу флагмана разговаривать с Уту о чём-либо, кроме службы, и поначалу Уту горячо одобрил его приказ: ему хватало взглядов, будто-бы-случайных прикосновений, вопросов, но получилось, что доктор Чейс снова — снова! — оказался прав. Уту как направляющей детали было всё равно, как на него смотрят, что о нём думают и с каким лицом дрочат в душевой. Да и обижаться он не умел, так что во время приёма пищи потащился к экипажу общаться: посидел за столом со старшими офицерами, потом вместе с подносом уполз к штурмовикам. Там тоже соблюдали приказ и молчали — Уту печально дожевал шарик синтетики и пересел к Серафимовичу.       Господин адмирал всегда ел в одиночестве — не нашёлся ещё смельчак, который решил бы составить ему компанию: экипаж соблюдал субординацию и сторонился давящей ауры модуля F8. Уту после Сириуса Серафимовича больше не боялся, он успел нажраться властью, своей и «Геи», пропитался ею, как бисквит сиропом, и господин адмирал первого флота признал его равным себе. Так что Уту громыхнул подносом по столу, привлекая внимание, и уже после приземлился на лавку.       — Приятного аппетита.       Серафимович не отреагировал, но Уту был настроен поговорить.       — Нашли ещё что-нибудь?       — У тебя есть полный доступ к базам, — ответил Серафимович, мазнув по нему безразличным взглядом.       — Я не увидел там ничего нового — последний образец датирован прошлым циклом.       — Тебя нельзя выпускать на поверхность, там ты стремительно глупеешь, — сказал Серафимович. Уту посмотрел на его неподвижное лицо, на тонкие, как нить, полосы у висков — в этих местах железо сплавлялось с костью, — заглянул в чёрную, беспорядочно движущуюся точку зрачка и глубокомысленно произнёс:       — Мнэ-э-э?       Серафимович его невнятное мычание никак не прокомментировал, стабилизировал зрачок и молча смотрел на Уту, пока он руками таскал из лотка синтетику. Господин адмирал, в отличие от дяди Сэми, не делал замечаний — ему было всё равно, как Уту вёл себя за столом: к эффективности это отношения не имело.       — Флот выполняет протокол патрулирования и охраны. Во время действия протокола поиск ксеноконструкций не подразумевается.       — А ксенотень? Они же говорили, что у них этих корыт жопой жуй, — не отставал Уту.       — Ксеносами занимается дипломатический корпус. Если хочешь получить доступ, подай официальный запрос с заполнением формы О-2 напрямую Цезарю и дополнительный запрос на подключение к ИИ с заполнением G-1 в службу безопасности. За G-1 благодари себя.       Уту подпёр щеку рукой, задумался. До официальных запросов Леру он ещё не докатился.       «Заявление №190-64-341.о2. Идентификационный номер 7654-941-F8. Получатель: F8-00. Прошу разрешить допуск к архивам и прочее бла-бла-бла, потому что старому пню впадлу сказать по-человечески. Ave Sol Invictus».       Ну, это в целом выглядело как-то дико.       — Обойдусь, — сказал Уту вслух. — А что насчёт «Андромеды»?       — Спроси у Цезаря.       — Хороший совет, господин Серафимович. Спасибо, да. Вы такое письмо не пропу́стите, ещё и выговор мне влепите, проходили уже.       — Сделай официальный запрос, — посоветовал Серафимович. Это означало, что глупые вопросы, на которые он согласен отвечать, закончились. — Через девять часов смещаемся за даль-разведкой. Квадрат уже обработан.       — Аномалии? — по-деловому осведомился Уту.       — «Банши» по курсу. Расчёт серии прыжков должен быть у меня за два часа до смещения.       — Так точно, господин адмирал, — ответил Уту с набитым ртом и даже постучал себя кулаком по груди. Серафимович встал из-за стола, забрал посуду и удалился. Данные по квадрату он переслал прямо на интерфейс — Уту чуть не подавился, когда пришло оповещение.       Делать вычисления для всего флота самостоятельно он не рискнул. Точнее, рискнул, но в процессе оценил собственные возможности и обратился к спецам из аналитической части. Там свежей, едва-едва из академии, зелени не было, все офицеры отходили с Серафимовичем больше десятка автономок — Уту вместе со своей соткой болтался среди них балластом.       Аналитики его ждали. Кажется, они удивились, если бы Уту к ним не пришёл. Но Уту пришёл, чем вызвал сдержанное одобрение и заработал ещё пару красивых камешков в коллекцию репутации.       — Господа, запрашиваю звено поддержки, — сказал Уту с порога. Валькирия на голоплакате вскинула руку, и следом за её движением расправил крылья орёл. Офицеры прижали ладони к сердцу, приветствуя направляющую деталь.       Импровизированный совет собрался в одной из трёх кают-компаний «Иерихона». На флагмане уже сложилось негласное разделение рекреационных зон — первую оккупировали медики и госпожа Милана, во второй собирались офицеры, третья всецело принадлежала штурмовикам и легионерам первого соларианского, центурия наземных ВС сопровождала флагман в обязательном порядке. Уту же вместе с пилотами истребителей и техперсоналом одинаково шнырял всюду. Он любил погреть уши у врачей, поиграть в шахматы с офицерами и попялиться на местных лбов. Легионеры, в отличие от родных штурмовиков из учебки, были воспитанными, учтивыми и обходительными — они не учили Уту писать Леру бесстыжие письма, не тянули к нему лапы и не звали в душ. В душ с ними Уту таскался сам, чтобы позлить Серафимовича. Какое отношение господин адмирал имел к душевой и легионерам? Самое прямое: Уту таскался туда с коммуникатором. Таскаться с коммуникатором вне службы Серафимович ему запрещал.       В общем, коммуникатора у Уту больше не было.       — Значит, баньша, — сказал первый аналитик, просмотрев исходники.       — Здоровая, — подсказал Уту.       По классификации аномалий «Банши» относилась к оранжевому, условно безопасному спектру, по сути это была микротуманность протяжённостью в несколько парсеков. Основная проблема аномалии заключалась в том, что при погружении в неё приборы начинали сбоить и передавать неточные данные.       — Точно, здоровая. Обогнуть не получится, только перепрыгивать, — вынес вердикт второй.       — У меня получается два прыжка с промежуточной точкой через центр, — Уту выложил на стол планшет с пробными расчётами, и офицеры налетели на него, как стервятники — прямой ход рассуждений детали с абсолютной синхронизацией был им крайне любопытен. Правда, там не было ничего сверхъестественного — сто процентов не гарантировали безусловную гениальность.       — Нет, господин Кветзаль, не стоит прыгать в баньшу без нужды, это задача долек. А нам надо пройти в один заход.       — По протоколам можем подойти к самой границе и начать перезапись уже оттуда.       — У РТ не хватит мощностей, — возразил Уту. — Вы херню предлагаете — они же второй прыжок будут высчитывать на колене. Прямая угроза безопасности экипажей.       — Всё у них хватит, энка идёт на кванту, щиты по минимуму, жизнеобеспечение на резервах — выйдут с запасом в два световых, — снисходительно объяснили офицеры. Уту открыл рот.       — А что, так можно было? Это нарушение инструкций.       — Допустимо. Дольки же сказали, за баньшой чисто.       — Охренеть, — искренне сказал Уту и потянул к себе планшет. — Разрешите, я попробую?       Офицеры нависли над ним, помогая и объясняя. Объяснить они могли, не вставая с места, но это был повод потрогать направляющую деталь, соблюдая приличия, личные границы и инструкции, которые на титане знали все. Уту сначала хотел распсиховаться, но ему быстро стало скучно, и он сосредоточился на вычислениях.       Серию прыжков Уту предоставил Серафимовичу точно в срок, и господин адмирал принял алгоритмы без изменений, так что у него осталось ещё пять свободных часов перед смещением. Драгоценное время Уту решил проспать и спрятался в свою берлогу.       В каюте он жил один, и за это был благодарен Серафимовичу безо всяких условностей. Уту не хотел с гипотетическим соседом разговаривать и одинаково не хотел с ним молчать, потому что молчать было скучно, а разговаривать — неинтересно. В общем, Уту сам не знал, что ему надо.       Он плюхнулся на койку, проверил почту. Новых писем не было, Лер вот уже вторую неделю отвечал как-то странно, торопливо, словно выполнял повинность. Уту ничего себе не надумывал, этот брак он перерос и переварил, но непонятная тревога копошилась внутри, как клубок червей. Червей Уту всегда травил таблетками, когда это не делали коррекции.       Чтобы отвлечься, Уту накатал длинную простыню для господина Ленна, где подробно описал всё, что его тревожит. Доктора порадует откровенность, ведь Уту в последнее время снова перешёл на короткие «живздоровспасибо» и господин Ленн в ответных письмах просил его проговаривать чувства, как при личной встрече.       Что ж, всё, что господин Ленн пожелает.       Сэми и Гвин он отчитался, что хорошо ест и спит и не заработал ни одного выговора — вот это обрадует уже Гвин. Уту написал даже доктору Чейсу, чопорно, очень вежливо поблагодарил его за заботу и предупреждения. И это не было насмешкой или пренебрежением. Без доктора Чейса Уту не знал бы, что ему делать.       Остался Лер. Уту пальцем вытер корпус планшета, отложил девайс и пошёл в санузел. Ему срочно нужно было выпить воды. И пожевать зубной порошок, чтобы он сухо скрипел на зубах и щипал язык.       Зубной порошок закончился вчера, зато на раковине валялась упаковка с лекарством. Уту машинально выдавил на ладонь две таблетки, слизнул, напился из крана и вернулся к планшету.       «Лер, если ты обманываешь меня, лучше признайся. Я всё равно уже никуда не денусь».       Он стёр сообщение, сделал круг по каюте, опять выпил воду и таблетки. Мысли путались. Шелли Уту не верил ни на полкреда. Точнее, он бы поверил, иди речь о ком-то другом, но Лер не мог ему солгать в такой важной вещи. В самой главной вещи.       «Ты бы наврал мне? Ну, чтобы всем сделать хорошо?»       Это сообщение Уту тоже стёр, повторил заход «санузел-вода-таблетки» и сел на койку, не притронувшись к планшету. Что-то было не так. Он закрыл глаза, пытаясь разобраться в хаотических изломах собственной личностной матрицы. Запущенные процессы не индексировались.       Уту обозначил себе цель. А средства его никогда не волновали.       Ответ нашёлся быстро. Сомнения, вот что было не так.       Сомнения разъедали установленные коррекцией настройки. То есть дефекты всегда были сильнее вмешательств, но никогда это не происходило столь стремительно.       «Лер, он сказал правду?»       — Врёт. Врёт. Пиздит эта блядь!       Лер не давал ему повода сомневаться.       Уту добил таблетки, удалил письмо и вместо него нарисовал собаку. Собака получилась отличная, не короткая и не длинная, с четырьмя лапами, так что Уту вдохновился и добавил к рисунку сову.       На сову он потратил час, потому что никак не мог провести ровную линию — дёргалась рука, её пришлось придерживать за запястье второй рукой. Но сова тоже вышла отличная, как и собака: ушастая, круглая, пёрышко к пёрышку.       Я считаю, у вас талант, господин Кветзаль. Аутентичная шишка, — сказал Михаил. Оказывается, ИИ всё это время наблюдал за тем, как Уту рисует, и решил поддержать его усердие похвалой.       — Да иди-ка ты нахуй, — страшно оскорбился Уту. — Это сова.       Она похожа на шишку, — ответил ИИ. Вот он нисколько не оскорбился.       — Сервер твой похож на шишку! — в ярости сказал Уту, поднялся, взял куртку. В глазах поплыло — он влепился боком в переборку, на ощупь нашёл сенсорный замок. — Если меня будут искать — я моюсь.       Хорошо, господин Кветзаль, — предупредительно отозвался ИИ. Уту хлопнул дверью.       Своего душа у него не было, и полотенца с собаками не было, так что Уту пошёл в общую душевую, там получил обычное полотенце и нижнее бельё, форму затолкал в чистку и взял дополнительный кусок мыла. К мылу полагалась объяснительная — ну, в объяснительных Уту был сказочно хорош, он тысячу раз писал их по всем возможным поводам, и к мылу писал тоже. Так что на аналоговом дисплее синтезатора он ввёл: «цель — мыть башку», и залез в кабинку.       Мощности титана и учебной станции были несопоставимы. В дрейфующем режиме на флагмане энергию расходовали щедро — одной ТМРки с лихвой хватало на все системы жизнеобеспечения, в том числе и на горячую воду без ограничений. Плескайся, если позволяет время. Время позволяло.       Дополнительный кусок мыла Уту целиком извёл на волосы, обсушился, натянул трусы, майку, чистые брюки, заклеил разъёмы пластырем — синтезатор выдавал по пластинке псевдокожи в одни руки, — и оттянул перед отражающей панелью нижнее веко, тщательно рассматривая влажную поверхность глаза. Ему показалось, что пигмент наконец-то начал расщепляться и среди черноты появилось бело-красное от лопнувших капилляров пятно.       Не начал — это был всего лишь блик лампы.       Ёбаный Энни со своей краской. Это он во всём виноват.       — Ндеюсь, ты тм сдоххх и стл свим лбимым червёёом, — сказал Уту, прижался лбом к отражающей панели. — Кллльчатым.       Что-то мокро шлёпнуло, словно упала на настил живая рыба. Звякнули ограничители на соседней кабинке, пахнуло лежалой ветошью, просроченным антисептиком, куревом. Уту развернулся на пятках.       Энни вышел из душевого бокса, окутанный клубами пара. Он не изменился: был всё такой же худой, длинный, с красно-жёлтыми глазами; из ран на животе сочился зеленоватый гной — кто-то как следует прошёлся по нему заточенным прутом.       — Сдох, Утта, — Энни подошёл вплотную к Уту, смахнул большим пальцем слёзы с его реснниц. — Все мы сдохли. А вот ты почему-то нет.       — Събсь, — сказал Уту сквозь зубы. Не могло быть здесь никакого Энни, он остался там, внизу. Там, там, там же, где и прежний Уту. И Карра.       Липкие, холодные пальцы схватили Уту за шею, нажали на разъёмы. Энни растянул в глумливой улыбке губы с синими пятнами, наклонился — его лицо было совсем близко. По синим пятнам тянулись тонкие багровые трещины.       — Крутая штучка, Ут-та. Дашь поносить?       Уту, задыхаясь от ужаса, ударил Энни по виску — рука прошла насквозь, край ладони впечатался в раковину. В бездне взорвались одна за другой красные звёзды, слипшимся раскалённым шаром упали от плеча к пяткам. Уту прижал ушибленную руку к груди, на миг зажмурился и тут же распахнул глаза. Санузел был пуст. Мерно, звонко капала вода.       Уту вернулся в кабинку, отключил воду и там же, осторожно сняв пластырь, потрогал шею. Разъёмы были на месте: первый гражданский, второй военный, и третий — индивидуальный проект, эс-ти-три, прикосновение бога, право владения «Геей» и максимальная эффективность. Сто процентов.       — Ут-т-т-та, — горячий шёпот плеснул между лопаток, как кипяток. Уту вздрогнул, но не обернулся, закусил ноготь. Это — не передозировка, это призраки пришли за ним. Старуха Борга говорила, что призракам нельзя смотреть в лицо. — Поц, это же я, чё ты как этот?       И Бобби явился. А ведь он тоже дохлый.       Уту не будет на него смотреть. Уту ещё живой. Да?       — Что будет, то было, Утта, — сказал Бобби и хлопнул Уту по плечу. Рука была мокрая, мыльная; она всё соскальзывала с плеча, и Уту схватил эту распухшую чёрно-зелёную руку, заглянул призраку в лицо — мулат в поношенном комбезе отпрянул.       Бояться призраков должен человек. У чудовища нет страха.       — Здсь вс бдет так, кк ршу яа, — сказал Уту, склонил голову сначала вправо, потом влево. И впился острыми зубами в разлагающееся плечо — между лямкой комбеза и шеей.       Бобби закричал. Над головой включилась сирена гравизака. Снова закапала вода. Уту оттолкнул призрака, выскочил из санузла в коридор, заметался от стены к стене. Во рту остался сладкий привкус тухлятины, на самой границе слышимости тоже кто-то орал — непонимающе, зло. Уту зажал уши ладонями, бросился к единственному убежищу на флагмане, тому месту, где до него не доберутся мертвецы, ударил носком ботинка по металлу — диод замка изменил цвет с жёлтого на зелёный, дверь легко ушла в пазы.       Госпожа Милана не спала, в её каюте ярко горел свет.       — Что-то случилось, Уту? — ласково спросила валькирия. Уту остановился на пороге, с трудом проглотил тухло-сладкую слюну.       — М-м-мжно я сгдня бду спть ссс вами? — спросил он, заикаясь.       Валькирия его не прогнала и даже не удивилась, будто с такими странными просьбами к ней приходили каждый день, повела открытой ладонью, приглашая зайти.       — Ложись, пожалуйста. Только не храпи мне в ухо, я не люблю, когда храпят.       Валькирия не усмотрела в его словах непристойного смысла, а Уту никакого смысла и не вкладывал. Он быстро разделся и нырнул под одеяло — госпожа Милана всё это время смотрела в вышивку, чтобы его не смущать, хотя о каком смущении могла идти речь, если им предстояло провести ночь в одной постели.       — Я н хрпл, — сказал Уту, снова сглотнул — изнутри к горлу поднималась горечь.       — Замечательно, — улыбнулась валькирия, подошла и положила ему на лоб ладонь, от которой по телу пошли волны жара. Тошнить стало меньше. — Обойдёмся без капсулы. Руку.       Уту протянул ей предплечье; госпожа Милана будто из воздуха достала инъектор, сделала укол. Он тоже был обжигающий, как её ладонь — организм стандартно реагировал на антидот.       — В следующий раз я буду вынуждена сообщить об инциденте господину адмиралу и начальнику медицинской службы, — сказала валькирия. Уту замотал головой, и она сильнее сдавила пальцами его лоб. — Не двигайся, мне тоже тяжело: ты не выключил пси-блок.       — Я-яяя сччаас.       — Отставить. Закрой глаза и спи.       — Ннн мгу.       Госпожа Милана с силой ударила его ладонью по лбу. Уту резко провалился в темноту, будто его толкнули в шахту. И он там нахуй сдох.       Проснулся Уту отдохнувший, свежий и жутко голодный. На тумбочке вместе с вышивкой лежали три использованные ампулы — Уту взял их посмотреть: снотворное, антидот и обычный, даже не пустотный комплекс витаминов. Он выкинул осколки, не спеша оделся, наслаждаясь отличным самочувствием и непривычной тишиной, уточнил внутрикорабельное время и рванул на завтрак. До начала вахты оставалось двадцать минут.       В комцентр Уту влетел за семь минут до начала движения, торопливо подтянул застёжки на форме и, перепрыгивая через кабели, устремился к своему креслу. В кармане лежал кусок брикета — Уту планировал доесть его, когда Серафимович отвлечётся на перезапись.       — Господин Кветзаль, подойдите, прошу вас, — сказал Серафимович и поднялся из адмиральского кресла. Уту остановился, во рту мгновенно пересохло. За брикет в командном центре пощады не будет: комцентр «Геи» — это святыня, в ней положено восхвалять эффективность. Недоеденный брикет — это кощунство и скверна. — Подойдите. Время.       Уту сглотнул, поднялся на мостик, ожидая расправы за дерзкую вольность, но Серафимович всего лишь посторонился, пропуская его к креслу. Основной кабель не был подсоединён к интерфейсу Серафимовича, он висел на подлокотнике.       — Запускайте, господин Кветзаль.       Ничего необычного не было в его словах — Серафимович подключал Уту к флагману каждые сутки, оттачивая синхронизацию. Уту уже не трепетал в благоговении перед кораблём и не чувствовал зависимости от слияния с богоподобной машиной, ведь у него была своя «Гея», самая чудная, самая совершенная, седьмой модификации, ни «Иерихон», ни «Знамение» не могли с ней сравниться.       Но теперь детские забавы с титаном закончились, господин адмирал хотел, чтобы Уту не просто двигал «Иерихон» по осям, как игрушечную машинку, а протянул в пространство руку бога, и тут был бесполезен опыт управления «Днём Гнева», ведь ему предстояла не возня в звёздной системе, а настоящая перезапись целого флота.       Уту взял кабель, огляделся в поисках антисептика. Нераспечатанная коробка с пластырями лежала на консоли. Он неуклюже распечатал её одной рукой, достал пропитанный антисептиком лоскут и протёр тёплый штекер. Ему стало страшно так, что подгибались колени и мелко тряслись руки. Это не симулятор, не «Иштарка» с её истребителями и даже не огрызки второго флота, это — первый флот Империи, полностью укомплектованный, готовый исполнить любой приказ Солнца.       Уту наклонил голову и ввёл штекер в разъём.       — Подключение эс-ти-три, — сказал он.       Идентификация персонального нейроинтерфейса — подтверждено. Переключение систем на F8-02. Доступ разрешён. Проверка. Разъём эс-ти-три не нуждается в прочистке и калибровке. «Иерихон» — синхронизация завершена. Запуск синхронизации с общей сетью. Уровень допустимой нагрузки?       — Сто.       Офицеры все как по команде развернулись в креслах, уставились на него с лихорадочным обожанием, и Уту ещё больше запаниковал. На станции ненужное внимание ощущалось не так остро, по большому счёту, Уту было плевать на курсантов, таких же зелёных и глупых, а здесь от него ждали безупречного выполнения функции, привычного чуда. Направляющая деталь должна изъявить волю Солнца. А направляющая деталь дрожала от страха.       Вы уверены, господин Кветзаль? — пластиковым голосом спросил Михаил.       Уту вытащил пластину с таблетками, смял её в кулаке, швырнул на пол и провёл ладонью по лицу, будто опускал забрало шлема.       — Уверен. Подобные вопросы я буду воспринимать как повреждения структуры с обязательной реакцией по протоколам.       Серафимовичу понравился ответ. Господин адмирал на мгновение поднял угол рта и сощурил глаза, значит, всё прошло так, как он и рассчитывал. Уту бесшумно выдохнул.       Синхронизация с общей сетью — завершено. Поступающая информация будет корректироваться с учётом задержки отклика. Связь с боевыми группами установлена.       — Готовность — пять минут, — произнёс Уту и сел в кресло. — Все отчёты напрямую, дублирующие сообщения выводятся на первый основной, второй дополнительный — флагман, с третьего по пятый — флот.       Красные звёзды навигационных огней погасли, и на экранах появились столбцы данных. Уту туда не смотрел, ему все данные приходили сразу в голову, и он раскладывал их, как кучки своих сокровищ: фантики, камешки, ленты, перья, кунжутные зёрна.       Износ бронепластин — 99%. ТМР 1-9 — загрузка до 30%. ТМР 10 — в резерве. Это «Иерихон».       Тринадцать тысяч двести семь единиц с флагманом без учёта группы РТ и звена даль-разведки — для них Уту определил отдельную кучу.       Как же Лер справляется со всей Империей, мелькнула непрошенная мысль. Это же не флот, это… это… это всё. Планеты, станции, города на планетах, протоколы на станциях, нужды человеческие и синтетические. Лер говорил, что любит его. Уту — часть непрерывного процесса, он необходим им всем как воздух.       Поэтому Лер скажет всё, что Уту хочет слышать. Ложь.       Правда.       Ложь. Лер никогда его не обманывал. Он возился с Уту, не зная о синхроне. Леру нужны не сто процентов, ему нужен Уту, бракованный и идеальный. Любой. Правда.       Ложь.       Поток символов на экранах остановился и уполз вверх; поверхность стала матово-чёрной.       — Кветзаль, — сказал Серафимович и раскурил трубку. Запах табака ударил в голову, как стакан спирта, Уту встряхнулся, вытер рукавом нос. Он вдруг понял, почему Лер так странно пишет.       Императору тоже страшно.       — Простите, господин адмирал.       — Твоя слабость опасна. У тебя не должно быть слабостей.       — Простите, господин адмирал, — повторил Уту. Серафимович прав. Упиваясь своими пластиковыми переживаниями, он рискует чужими жизнями. Он должен сделать людям хорошо, а делает плохо.       Лер будет разочарован.       Не будет.       — Готовность — минута. Первое соединение — едем. Второе — через тридцать секунд после подтверждения.       Сигналы гасли. Тринадцать тысяч двести. Тринадцать тысяч сто. Двенадцать пятьсот. Десять триста. Семь. Три восемьсот. Тысяча. Пятьдесят.       Три. Растворилась в космосе «Аэта», любимый линкор Серафимовича.       Два. Пропал с радаров «Деион», корвет даль-разведки.       Весь флот ушёл в перезапись. В системе остался один «Иерихон».       — Медлишь, — сказал Серафимович. Уту скосил на него глаз. Силуэт в чёрной форме запрыгал по пространству, растянулся грязными линиями — Уту закрыл глаз ладонью, и всё наладилось. Кажется, у него тоже пошли в разнос связи.       Интерфейс перебирал линии вероятности, и все они были предсказуемы: флагман выйдет на назначенную позицию и остановится в тридцати тысячах километров от начальной точки, применив экстренное торможение. Так будет во всех вариантах, кроме одного.       Стоп.       Уту вытянул плохой прогноз, как нить из клубка, развернул. Он выглядел, как обычная перестраховка, но из миллионов вероятностей именно эта линия была самой реальной.       — Вероятность прямого контакта — семьдесят восемь процентов, — негромко сказал Уту. Серафимович вытащил изо рта трубку. На дне чаши кроваво-красным полыхнул табак — дурное знамение, звезда Полынь на холодном небосклоне.       — У тебя сбой в вычислительном модуле. Отменяй.       Уту жестом велел замолчать — он всё равно не успел бы заглушить разогнавшиеся ГИПы даже через консоль. И не стал бы: семьдесят восемь процентов — это слишком много для сбоя.       Началась перезапись, от носа до кормы прошёл гул, первый и третий реакторы застыли на отметке 90, вырабатываемая энергия ушла на квантовые установки. К ним подключился четвёртый — за две минуты график энергопотребления скакнул от сорока до восьмидесяти.       — Пятый, седьмой, девятый реакторы — убрать ограничения. Распределение будет осуществляться напрямую.       Через две минуты одну секунду «Иерихон» проявился за аномалией и начал торможение после прыжка, присоединяясь к остальному флоту — амортизационные системы автоматически перешли в режим интенсивной работы, на них Уту отвёл шестой реактор целиком, но не рассчитал нагрузку.       Это было некритично: прямого контакта не случилось. Серафимович посмотрел на Уту сверху вниз и прикусил зубами мундштук трубки.       — Появление в командном центре с неисправными компонентами наказывается удержанием довольствия сроком от двух месяцев либо отключением от сети. Срок отключения определяет уполномоченная комиссия, — ровно сказал Серафимович. Уту опустил голову. Он не мог ошибиться, не мог, вспомогательный модуль был абсолютно исправен, запись о пройденной диагностике стояла в медкарте, подтверждённая начмедом «Иерихона».       Выходит, он просто опозорился у всех на глазах. Деталь со ста процентами. Чудо. Мусор.       Зафиксировано столкновение. Перезагрузка ячейки — две десятых секунды. Внимание. Зафиксировано столкновение, — зазвенел Михаил. Серафимович посмотрел на основной экран, где всё ещё ползли строки данных, выплюнул трубку.       — Кабель. Немедленно, — приказал он.       — Подождите! — крикнул Уту. Серафимович схватил его за куртку на груди, вырвал из разъёма штекер, подключился к флагману и через него к флоту.       — Отчёт, — сказал он, бросил Уту в кресло, как сломанную куклу.       Мир снова выцвел, исчез во взрыве — так уже случалось на «Дне Гнева» очень давно и мгновение назад. Комцентр пришёл в движение, подчиняясь Воле Солнца.       Уту обхватил одной рукой лицо, другой шею и закачался в кресле, скуля от боли. Повреждённые уровни СТ3 передавали тысячи импульсов — он ещё был подключен к титану и уже нет, кровь из носа хлестала потоком, капала сквозь пальцы на хромированное покрытие. Вот только самую чудовищную муку доставляла не физическая боль — сомнение.       Серафимович посмел в нём усомниться.       Сомневаясь в других, сомнения в себе Уту ненавидел.       «Первое соединение. Докладываю — перезапись по плану».       «Второе — по плану».       «Третье — смещение по игреку в пределах установленного».       — Михаил?       ИИ молчал.       — Михаил? — повторил Серафимович, схватил Уту за плечо, чтобы он не упал.       Зафиксировано соприкосновение экрана с неопознанным органическим образцом, предположительно, личинкой червя. Образцу нанесены повреждения, не совместимые с жизнью. После столкновения предположительная личинка была перемещена по неизвестным координатам.       Серафимович изменился в лице, выпустил Уту. Человеческие эмоции на его маске со швами выглядели неуместно.       — Найти. Доставить. Дежурная бригада — в комцентр. Повреждение F8.       — Не нужно, я дойду сам, — зло сказал Уту. Боль огненной стеной прошла через вселенную и угасла в районе его личного великого аттрактора.       Бездна уцелела, но огонь немного её изменил. Это было хорошо? Это было плохо?       — Курсант Кветзаль, я приказываю…       — Господин адмирал второго флота Кветзаль, — всё с той же промёрзлой рыбьей злобой поправил Серафимовича Уту, встал, не отнимая ладони от лица, посмотрел ему в глаза — бесподобные янтарные глаза направляющей детали, и Серафимовича расплескало по комцентру, так же, как в учебке размазало по крохотной каютке самого Уту. Точки его зрачков превратились в чёрные дыры, и там Уту разглядел звёзды. Красные. — Присядьте. Дать вам таблетку?       Серафимович рвано качнул головой. Уту развернулся и спустился с мостика. В ладони стало липко и холодно.       Есть воля Солнца. Воля Солнца абсолютна. Никому не позволено ей перечить.       Кто-то из офицеров, нарушая все протоколы, подскочил его проводить — Уту вытянул руку, чтобы к нему не приближались, доковылял до выхода из центра управления на чистом упрямстве и там уже позволил себе сесть на пол в ожидании врачей.       Его власть всё ещё была немного дефектной, хрупкой и нестабильной, но наконец-то она получила нужную заботу и уход.       И расцвела.