Максимальная эффективность

      Империя не позволила своему центральному процессору предаваться меланхолии и отчаянию — бог из проводов и сплавов нуждался в действии, в контроле, перед ним всегда должна была стоять цель, к которой он мог тянуть свои мёртвые механические руки, и Цезарь задавал направление этому колоссу, запертому в галактике, словно в клетке. Места в клетке пока хватало, но Империя уже смотрела в пустоту через прутья внешнего направления, и пылало недрёманное око на её пластиковом лике.       Карем учили своих детёнышей: не верь людям. И ящерицы говорили головастикам в гнезде: не верь людям. Не верь их богу, малыш, зло — его суть, смерть — его радость. Если ты видишь Солнце, малыш, беги.       В их примитивной мудрости была некоторая истина — отец презирал и осуждал всякую роскошь и излишество, но для него не существовало яства изысканней, чем страх чужаков. Ксеносы называли его злом, Цезарь принимал их слова как похвалу и признание, ведь зло для ксеносов — это хорошо для человечества. Валериан же практически не употреблял понятие «зло», оно отдавало какой-то вульгарной древностью, он предпочитал прогрессивное, надёжное, ёмкое «рациональность» — так звучало гораздо лучше.       Дни текли, как песок в часах, мягко, неторопливо, незаметно. Валериан всё лучше справлялся с протоколами, всё реже просил помощи у господина Маре и всё отчётливей чувствовал, как яростный свет великого Солнца сжигает уверенность в собственных силах. Нести ответственность за себя и свои поступки было тяжело, а принимать решение за человечество оказалось невыносимо. Теперь сомнения были постоянными спутниками императора: правильно ли он поступил, принёс ли он людям благо, мог ли он сделать лучше?       Хорошо, что во вселенной существовал Уту со своими письмами. Существовал не до и не после, а именно сейчас.       «Лер, я сел на инъектор, у меня травма ягодицы. Ты садился на инъектор? Если не садился, никогда не садись, это больно».       Валериан не удивился бы, узнав, что Уту сделал это на спор. Его легко было спровоцировать на глупости, если знать правильную последовательность действий.       «А Шелли я въебал за дело. У него слишком длинный язык, его надо намотать на ось и использовать вместо струны. Мне кажется, он будет отлично звенеть. Трынь-трынь?»       Шелл вот не знал.       «Сегодня было практическое занятие по ведению боя в замкнутом пространстве. Я сломал фазор. Не спрашивай, как я его сломал, лучше спроси, как я сдал».       Валериан спросил. Ответ пришёл следующий: чудом. Достаточно жизнеспособное объяснение, потому что Лисицын не оценил сломанный фазор — выговор с занесением был однозначен. Уту не сильно расстроился.       «Теперь думаю о тебе. Если бы ты сел на инъектор, я мог бы мазать тебя гелем. Ты же разрешишь мазать тебя гелем? Я даже знаю, как это будет. Хочешь, расскажу? В общем, ты садишься на стул, а там <фрагмент подвергнут цензуре, поскольку содержит недопустимые выражения> Тебе нравится, да?»       Два слова: штурмовая бригада. Просто штурмовая бригада.       «Я говорил тебе, что учебка — самое унылое место в галактике? Меня спасают мысли о колбасе и доктор Кёль. Он должен мне грушу».       Теперь император окончательно запутался в его врачах и целый вечер посвятил чтению медкарты Уту — доктор Кёль был начальником медицинской службы «Дня Гнева».       «Ёлку на НИИ включили? Катись на ёлку, Лер, в твоей берлоге можно разложиться со скуки. Позови Фриде, она лучше, чем старая ведьма, только не приставай к ней. Это моя валькирия».       «Лер ты ещё любишь меня? Ты не передумал?»              На такие сообщения Валериан отвечал без промедлений, это был один из обязательных ритуалов, рождённых в горниле страшного опыта. Он откладывал в сторону Империю и писал Уту, что любовь — не решение, правильное или неправильное, любовь — чувство, его нельзя передумать.       Нельзя передумать, но можно удалить. Написать такое значило накормить безумных демонов до отвала; Валериан ещё не лишился рассудка, чтобы дать Уту новый повод для сомнений. Их и без того стало слишком много.       Нельзя было кормить его демонов, и Валериан говорил Уту, что скучает — он не лгал; без хаоса упорядоченный мир выглядел каким-то… тусклым, ненастоящим, — рассказывал про ёлку, хотя так на ней и не побывал: после трёхдневных новогодних каникул император вместе с госпожой Фрейе отбыл на объект сто пятнадцать-два. Это было естественным ходом вещей, ведь отец делал так всегда, и Валериан сделал то же самое, потому что не знал, как можно поступить иначе.       Станция не изменилась. Она никогда не менялась, но Валериан не ощутил привычного раздражения, когда выпрыгнул из «Наяды» на посадочную палубу. Раньше внутренняя среда любимого отцовского убежища была похожа на застывший янтарь, а теперь она напоминала склеп — у прежнего Цезаря не было ни ценного имущества, ни безделушек вроде полимерной собаки, но железные переборки, тьма в узких коридорах, безвкусный воздух были напоены его присутствием, и повреждённые платы памяти лежали грудами, как увядшие цветы на надгробии. Сидя в кресле императора и разглядывая Землю, Валериан ощущал затылком взгляд жёлтых глаз, аура чужой власти давила, словно отец стоял позади, положив руку ему на плечо, и госпожа Фрейе сделалась привычно молчалива и безразлична — куда делась вымоченная в молоке ядовитая змея.       Он будто бы вернулся в прошлое, когда прилетал сюда, чтобы испить мудрости императора, и всё ещё чувствовал восхищение и трепет перед его могуществом. Он вспоминал об отце, когда обрабатывал входящие протоколы, вспоминал, когда ложился в его жёсткую неудобную постель, когда читал письма с «сабакой» и «савой» — писал ли Уту такие письма императору? Совершенно точно не писал. Уту не любил Цезаря, зато он любил Валериана. Протезами. Протезы были настоящие, но в то же время оставались протезами — если долго думать об этом, то можно утонуть в сомнениях, как в пучине.       Уту хотя бы имел возможность эти сомнения удалить. Император — нет.       Медленно вращалась в пустоте Земля, хрупкий драгоценный голубой шар за бронестеклом иллюминатора. Она была такой маленькой, что Валериан мог бы раздавить её, словно горошину, и он иногда забавлялся тем, что прищуривал глаз и вытягивал руку — Земля как раз оказывалась между его пальцами.       Госпожа Фрейе осуждала эту потеху. Ей не нравилось, что Цезарь играет с колыбелью человечества, как с голограммой, валькирия знала другого Цезаря, настоящего, эффективного, с которым сама была настоящей, эффективной прима-сенатрикс, но выбора ей не дали, а нарушать протоколы она не умела, в её личностной матрице отсутствовала такая функция.       И ещё ей не нравилась пустая, практически заброшенная станция — настолько сильно, что Валериан в каждом движении бронированного чёрного монстра видел неприязнь. Ему станция тоже не нравилась — в Империи верили только в науку, материальный мир и протоколы, а в вечной неизменности объекта сто пятнадцать-два было что-то потустороннее, мистическое, необъяснимое. Раньше Валериан этого не замечал, всё скрывала ослепительная механическая власть центрального процессора, но когда она угасла, изъяны вылезли наружу: на двадцатые сутки произошло некоторое странное событие, которому не нашлось толкового объяснения.       чтобылотобудетчтобудеттобыло       Невесомый шёпот коснулся уха как ледяной ветер, и стих. Он мог быть разыгравшимся воображением, мог быть шумом охладительных установок или активацией стабилизаторов. Он мог быть чем угодно, но Валериан никогда бы не спутал работу стабилизаторов с несвязной речью.       — Ты слышала? — спросил император. Госпожа Фрейе посмотрела на него системой «Уаджет», визоры моргнули. Правый. Левый. Правый.       — Отец привозил сюда образец?       Валькирия молча кивнула.       По хребту пробежала волна, заставляя кожу покрыться мурашками. Это был не страх — настороженность, тревога, готовность действовать. Где-то на станции могла храниться ксенотварь в своём металлическом саркофаге и ждать удобного момента, чтобы нанести ещё один удар.       Кажется, за сотни циклов всевластия они стали уязвимо беспечны и перестали замечать настоящую слабость.       — Не беспокойся, его здесь нет, — сказала госпожа Фрейе. Она или читала мысли, или использовала вычислительный модуль — с валькирией практически не работали прогнозы. — Император вернул образец в хранилище и больше его не трогал.       За время консервации объекта ничего не произошло. Я отслеживаю и сохраняю все изменения, — добавил Элохим.       — Хорошо, — медленно проговорил Валериан, постучав пальцами по колену — это простейшее действие помогало ему в размышлениях. Они одни на изолированном объекте, линкор сопровождения получит сообщение о помощи мгновенно, но ему понадобится время, чтобы подойти к станции на достаточное для стыковки расстояние. Если станция уцелеет после псионического всплеска.       Размышления получились дрянные.       — Нет, к чёрту, Фрейе. Мы возвращаемся на Землю. Элохим, подготовь шлюз.       Он хотел сказать, что ИИ мог не распознать чужеродное воздействие на компоненты, поскольку диапазон пси-излучения был Элохиму незнаком, но оставил соображения при себе. Император больше не хотел видеть станцию, её гнетущую тишину и унылую неподвижность, может быть, потом, через сотню или две циклов, когда люди и их благо окончательно утомят центральный процессор, он уйдёт в добровольное изгнание и будет наслаждаться одиночеством, протоколами и Элохимом. Потом. Но не сейчас. А может, и никогда. Валериан — не отец, он уже совсем другая человеческая единица и не обязан делать так, как делал он.       Отец тоже не копировал Цезари Амарию, он был её сыном, а не её репликой.       — Пусть подгонят грузовой транспорт, нужно вывезти оборудование и сервера, — распорядился Валериан. — Фрейе, займись.       Валькирия ударила себя кулаком по броне, взяла планшет, чтобы провести предварительную опись имущества.       — Сервера после карантина пусть отправят на Катар-209. Исключим ненужные расходы, — сказал Валериан ей вслед. Госпожа Фрейе мигнула визорами и скрылась в неосвещённом коридоре.       Ожидание было бесконечным. Император не отвлекался на протоколы, они теперь выполнялись будто сами собой, перетекая через фильтры интерфейса — пригодились советы проконсула и Уту: в комбинации они давали идеальный результат. Странно, что отец не воспользовался таким преимуществом.       Или не успел распробовать его так, как это сделал Валериан.       — «Наяда» готова, Цезарь. Вылет через пятнадцать минут, — в темноте коридора появились два красных огня. Валериан вытащил штекер из разъёма, бросил его на пол и без сожаления покинул жилую секцию. В секции осталась незаправленная кровать и раздавленная карта памяти на полу, будто увядший лепесток прощального букета. Этому миру они больше не принадлежали.

***

      Станцию по его по приказу демонтировали через неделю, сервера отправили в новую колонию, оборудование распределили между административными центрами Меркурия, и ещё один персональный компьютер Цезаря вернулся на Землю спецбортом — его доставили валькирии гвардии палатина. Госпожа Летиция передала компьютер лично в руки госпоже Фрейе, и прима-сенатрикс, сверкая сочащимися ядом клыками, торжественно принесла его императору в спальную комнату.       — Зачем он мне? — не понял Валериан. Он не планировал ни восстанавливать объект сто пятнадцать-два, ни возводить новую станцию-убежище, так что второй компьютер был ему не нужен. — Передай его в обсерваторию.       — Не торопись с решениями, Цезарь, — сказала валькирия. — Ты ведь его даже не включал.       Госпожа Фрейе, в отличие от Уту, по-настоящему знала, что нужно человечеству и императору. Всё позналось в сравнении: Уту думал о бесполезном, прима-сенатрикс — об эффективности. Она должна была подчиниться, но отказалась исполнить приказ, и Валериан простил ей дерзость — сразу же, как только подключился к компьютеру.       Невероятное сокровище принесла госпожа Фрейе.       Отец оставил ему в наследство заметки. Цезарь делал их для себя, не думая, что в какой-то момент они окажутся для сына важными. Без nota bene Валериан не справился бы с работой, для которой его создавали как «Атену», как «Гею», как имперские протоколы и Элохима. Император тоже был творением науки, признающей только материальное в бесконечном многообразии, ему полагалось думать о благе человечества, а не об абстракциях и мозговой деятельности, почитавшейся древними за душу. Души нет, есть назначенная ценность единицы.       Валериан не представлял, какова была функция отца на самом деле — всё, что он полагал невозможным, было рутиной, обычным процессом, который Цезарь выполнял изо дня в день. Оказалось, он присылал сыну горсть песка из необъятной пустыни, горсть просеянного чистого песка, где каждую песчинку совершенный человек уже рассмотрел и обработал, оставалось лишь повторять за ним и запоминать.       Компьютер императора был сокровищницей. И древним курганом — под слоями заметок и напоминаний Валериан находил обломки погребальных даров: личные письма, адресованные Цезари Амарии. В общении матери и сына Валериан узнавал себя и отца — в них были те же мысли, та же странная привязанность процессора к своей копии, те же ожидания и та же любовь из двух слов.       «Ты превзойдёшь меня, сын. Такова природа совершенства».       «Мы все отдаём этому миру слишком много, чтобы позволить ему рухнуть. Контроль извне и изнутри — это наш важнейший вклад, мы держим в узде звериную сущность человека и смиряем самые чёрные порывы разума для того, чтобы эра беззакония осталась в прошлом. Никто, повторяю, сын, никто из нас не выше ближнего своего. Мы все равны. Мы все люди».       Отсюда, из этих слов, как семя из жирной, плодородной земли, произрастал гнев отца, его ярость и разочарование. Валериан невольно презрел наставления императрицы, ощутил себя лучше, достойнее несчастного инвалида и осмелился сказать это Цезарю в лицо.       Ему снова стало стыдно. Он будто бы предал и себя, и людей, и отца, и Цезари Амарию. И Уту. Уту был не виноват в том, что с ним случилось, и не заслужил презрения ни в одном из случаев.       А несуществующая императрица продолжала писать своему уже несуществующему сыну. Валериан пропускал её уроки и упражнения, его влекло к человеческой ипостаси Цезаря, отец ведь когда-то тоже был юным, настоящим, искренним, без железа и синтетических масок. И ещё не разучился любить по-настоящему — наборы символов не могли скрыть его нежную привязанность к матери.       «Это малая плата за великое, и ты обязан её принять. Я понимаю, что тебе тяжело и страшно, сын, мне знакомы эти чувства, ведь я всего лишь человек».       «Я не обещаю тебе лёгкой прогулки. Твой путь будет тернистым, и ты пройдёшь его от начала и до конца. Империя сожрёт тебя, но это долг — твой и мой. Не жалей и не огорчайся. Человечеству больше не на кого надеяться».       Отец ему такого не писал. Быть может, он считал, что время ещё не настало, может — что Валериан сам придёт к этой истине, потому что такова природа совершенства, а может — что грядут времена для других решений.       Но уже никто не скажет, о чём думал император. У глиняных черепков нет голоса.

***

      Разбирая содержимое, Валериан едва не пропустил день рождения Уту. Он успел отправить ему сырные шарики спецбортом, понимая, что нарушает протоколы, и в качестве компенсации пообещал сюрприз летом — Уту ожидаемо пришёл в восторг. Император, правда, не определился, что именно сделает сюрпризом — мезжзвёздный круиз (плохая идея), вторую сову (очень плохая идея), ночь на мысе со спиртом и щупальцами или совместный просмотр всех свежих фильмов с учёными.       Но летом нового цикла Уту забрал себе Серафимович — его учебная программа была согласована ещё отцом, — и Валериану пришлось довольствоваться сообщениями и редкими голозаписями: например, Уту протащил комм в общую душевую «Иерихона» и запечатлел парад голых задниц, сопровождая зрелище комментариями. Сам он, конечно, не мылся — вёл репортаж. Потом в камеру прилетел кусок мыла, и Уту с диким ржачем бросился наутёк: за ним, ругаясь, погнались мокрые, вымазанные пеной легионеры — даже в первый соларианский легион, известный дисциплиной и абсолютным подчинением, он принёс свой проклятый нестандартный хаос.       Ещё Уту снимал, как Серафимович в столовой угощает булочкой хомяка, и экипаж, наблюдая процесс кормления, сидит в положении «смирно» — «смотри, Лер, вся морда в повидле»; господин адмирал не кидался мылом, молча подошёл и отобрал комм, и Уту негодовал где-то на фоне, пока запись не прервалась.       Больше записей не приходило, видимо, Серафимович изъял комм безвозвратно. Уту снова перешёл на письма, и они остались такими же глупыми, как и все его предшествующие записи. Валериан мог бы обвинить в этом цензуру, но Уту и без цензуры предпочитал писать неграмотную чушь, если только Валериан не обращался к нему с просьбой. К просьбам императора Уту относился очень серьёзно и не делал ошибок в ответных сообщениях: эта его рациональная сторона как раз соответствовала всем стандартам, и не просто соответствовала. Она была безупречна.       Валериан изнемогал от ревности, когда пробовал смотреть на Уту через призму совершенства — ни с кем он не хотел делить свою деталь, невыразимо велик был соблазн снова изменить установленный путь, выдернуть Волю Солнца из учебной части и больше не выпускать его из рук, кормить щупальцами, укладывать в кровать, целовать, расчёсывать и снимать с него одежду, но с Уту в итоге не справился даже Серафимович.       Тот, кто сразится с драконом, падёт.       Об инциденте на «Иерихоне» Валериану доложила госпожа Милана. Точнее, госпожа Милана сначала поставила в известность прима-сенатрикс, а госпожа Фрейе донесла происшествие до сведения императора. Ни Уту, ни Серафимович встречные рапорты не писали.       Валькирия вскользь сообщила о запуске сегмента F8 за обедом — Валериан поразился, как буднично выглядел её доклад. Чаще всего таким невыразительным, скучным голосом госпожа Фрейе говорила о режимах орбитальной системы климат-контроля. А в этот раз она и вовсе была увлечена планшетом — читала заготовку утренней новостной ленты и отмечала блоки текста, которые казались ей чересчур крамольными.       — Почему я узнаю об этом от тебя? — спросил Валериан, снова подражая отцу. На него самого механические, неживые интонации всегда действовали, как код А-1. Валькирия лишь пожала плечами.       — А от кого ты должен был об этом узнать?       — Например, от Серафимовича.       — Полагаю, он не считает происшествие важным.       — А госпожа Милана считает?       — Сенатрикс гвардии палатина обязана докладывать мне о любых воздействиях на вверенную ей деталь, — госпожа Фрейе, не отрываясь от планшета, подняла указательный палец. — Любых.       — Хорошо. Тогда я должен наказать Уту, — сказал Валериан, осознавая, что действительно хочет его наказать, по-настоящему, не маскируя гнев под игру, хочет почувствовать истинную власть над чудовищем, завладеть им по праву императора, а не выполнять глупые ритуалы. В конце концов, Уту его вещь, и она должна приносить пользу, а не проблемы.       — Успокойся, Цезарь, — валькирия протянула руку через стол, взяла его за запястье. — Успокойся. Не нужно никого наказывать. Господин Кветзаль всё сделал правильно. Как мы и планировали.       Её ладонь была твёрдой и приятно холодной — одно прикосновение превратило в льдину пламенный импульсивный порыв, вызванный передозировкой власти. Валериан с благодарностью кивнул ей и сделал несколько глубоких вдохов, приходя в равновесие: впервые самоконтроль, которым он гордился, дал серьёзный сбой.       А ведь отец предупреждал его. И Цезари Амария предупреждала его. Этот путь усеян терниями, никто не обещал, что он будет лёгким.       — Спасибо, Фрейе.       Валькирия аккуратно отпустила его руку и пододвинула к себе тарелку с неизменным брикетом — Валериан не видел, чтобы она питалась чем-то другим, даже инъекциями, к которым он сам прибегал из-за недостатка времени на еду.       — Самуил начал забывать, что он не единственная важная деталь Империи, и господин Кветзаль напомнил ему об этом за тебя. Но не он, а ты должен держать на поводке своих драконов.       Очередной щелчок по носу. Госпожа Фрейе заботилась о новом императоре, помогала советом, опекала и защищала, но никогда не мешала ему совершать ошибки и исправлять их последствия.       Но от одной, самой страшной ошибки, она его только что уберегла.       — И тебя? — спросил Валериан.       — И меня, — невозмутимо произнесла госпожа Фрейе. — Меня — особенно. Если я паду, то держать тебя будет уже некому. Ты видел, Цезарь, как это происходит.       — С отцом было то же самое?       Валькирия задумчиво посмотрела на него и принялась за еду. Её молчание было предложением сделать самостоятельные выводы. Валериан сделал. Действительно, он задал очень глупый вопрос: никто не говорил, что на пути власти существуют исключения.       — На твоём месте я бы обратила внимание на то, о чём Самуил тебе докладывал, а не растекалась мыслью по бесполезному, — госпожа Фрейе разрезала брикет на шесть ровных частей, вытащила фляжку — конечно же, серебристую — и плеснула в свой стакан спирта на два пальца. В отличие от пыльцы, спирт удивления не вызвал. — Господин Кветзаль уже никуда от тебя не денется.       Пока она ела брикет, Валериан просмотрел доклад Серафимовича, к которому сначала отнёсся без должного внимания. Отчёт напоминал коллективную фантазию третьего курса, а не отчёт господина адмирала первого флота.       — Личинка не могла вызвать перезагрузку ячейки титана, — отрезал Валериан. Госпожа Фрейе тяжело вздохнула и отложила вилку с насаженным на неё куском брикета.       — Не спеши, Цезарь. Посмотри ещё раз. Ты упускаешь ключевой момент — предположительно. Сенсоры Иерихона определили объект как личинку, но здесь мы возвращаемся к твоему справедливому замечанию: личинка не могла вызвать перезагрузку экрана. Есть подозрения, что это мог быть неизвестный ксенокорабль, но точных данных не будет, потому что после столкновения объект исчез.       — Исчез? — переспросил Валериан.       — Исчез, — с удовольствием повторила валькирия. — Провалился в односторонний прокол. Опять же предположительно: беспилотник не обнаружил никаких следов аномалии, равно как и фрагментов личинки. Сейчас в штабе изучают записи бортовых приборов всех кораблей флотилии, но я клянусь тебе великим Солнцем, Цезарь, — там тоже ничего не найдут. А если ты перестанешь вести себя как влюблённый подросток и начнёшь ответственно выполнять свои обязанности, не скидывая их на меня, то увидишь главное.       Щёлк.       Валериан снова загрузил отчёт, сосредоточился на цифрах. Ему не нужны были пояснения и расшифровки, которые непременно потребовались бы человеку, не служившему в космофлоте, прямые показания корабельных систем император читал как детскую азбуку — по сути, это и была азбука для любого космического офицера.       Странный момент он увидел сразу: протоколы перезаписи «Иерихона» были изменены под прямой контакт за две минуты до прыжка, хотя до этого всё шло в штатном режиме. Другими словами, вычислительный модуль сгенерировал новый прогноз, которому присвоили приоритетный статус, и флагман ушёл в перезапись уже с другими настройками. При этом номер вычислительного модуля принадлежал не Серафимовичу, линии вероятности получил Уту, находясь в синхронизации с кораблём.       Ну, вот теперь многое прояснилось — и активация сегмента, и рискованная смена протоколов. Валериан слишком хорошо знал свою деталь, чтобы искать другие объяснения. Уту ненавидел, когда в нём сомневались.       — Получается, объект появился одновременно с «Иерихоном», столкнулся с ним и пропал?       — Получается, так.       — Диверсия?       — Нет. Максимальная эффективность, — сказала валькирия. — Или чудо, если тебе будет угодно. Личинка не могла вызвать перезагрузку экрана, который был настроен на контакт, но вызвала. А если бы экран работал в обычном режиме? Понимаешь?       — Понимаю, — ответил Валериан. Контакт произошёл в опасной близости от скопления проколов на границе внешнего рукава. Через эти проколы вернулась домой изуродованная «Андромеда», через них в галактику попадал ксеномусор, карем видели, как чужацкие звездолёты растворялись в пространстве, почти как имперские корабли. Всё достаточно просто — если через проколы можно перемещаться, то кто-нибудь обязательно научится их использовать.       Уже научился.       Закончив с обедом, госпожа Фрейе унесла посуду — она не позволяла синтетику убирать за собой, робот был помощником, а не прислугой, — надела модный белый костюм и спросила, остановившись в дверном проёме:       — Я понадоблюсь тебе сегодня, Цезарь?       У прима-сенатрикс было много дел, которые требовали её личного присутствия и которые она совмещала с опекой императора, однако Валериан не предлагал ей отказаться от какой-либо из обязанностей: госпожу Фрейе, как и старика проконсула, заменить было некем. Ни одна из валькирий гвардии не подходила императору по протоколам эффективности и совместимости, ни одна из сенатрикс по уровню псионической силы не дотягивала до госпожи Фрейе, разве что госпожа Милана, но она, во-первых — не обладала нужными личностными качествами (открыта, неконфликтна, инертна), во-вторых — годами болталась в пустоте со своей деталью и функции прима-сенатрикс выполнять не могла.       — Думаю, нет, — пробубнил Валериан с набитым ртом — у него на обед осталось ровно пять минут, и за эти пять минут нужно было затолкать в себя брикет и чай. Валькирия не стала его отвлекать, прижала кулак к груди.       — Готовься, Цезарь, — сказала она перед тем, как уйти. — Обновлённый пси-блок получил сертификат. На следующей неделе начинаем эксперимент.

***

      Эксперименту присвоили кодовое название «Эва». Курировала его лично госпожа Фрейе, у неё было достаточно знаний и опыта для координации работы всех задействованных частей системы. Валериан хотел присутствовать в лаборатории лично, но прима-сенатрикс определила его желание как угрозу безопасности, и императору пришлось наблюдать за процессом дистанционно — за два дня до начала эксперимента камеры подключили напрямую к Элохиму.       В данный момент камеры транслировали длинный стерильный коридор: учёные в белых защитных костюмах торопливо покидали лабораторию. Валькирия муниципалитета контролировала эвакуацию — заносила в планшет идентификационные номера и опечатывала гермодвери рабочих отсеков: во избежание человеческих жертв аналитический центр находился двумя ярусами выше.       Валериан переключил изображение. Теперь на экране появилось помещение, разделённое на три секции — одну вытянутую, узкую, и две симметрично-квадратных. В узкой секции собралось, наверное, всё руководство пси-корпуса сектора Солар: сенатрикс легиона госпожа Адельгейда, сенатрикс гвардии палатина госпожа Летиция, преторикс полицейского департамента госпожа Цецилия, преторикс муниципалитета госпожа Эрис и владычица этого ведьминского шабаша госпожа Фрейе. Валькирии были в броне и визуально опознавались только по нашивкам на плащах. Орёл с эгидой в солнце — палатина, орёл с лучами на солнце — легион, орёл и глаз — полиция, орёл и ладонь — муниципалитет.       Валериан представлял, как фонило в замкнутом помещении, даже с выкрученным на максимум пси-блоком головная боль на неделю была бы ему обеспечена. А вот валькирии в обществе себе подобных не включали экраны, они комфортно ощущали отголоски пси-волн и обменивались ими, будто коллекционными карточками. Неудивительно, что и отношения они заводили по большей части между собой, редким исключением была госпожа Тэй. И Цезари Амария — об этом Валериан узнал из писем.       Не отвлекайтесь, мой Цезарь, — Элохим выдернул его из праздной задумчивости. — Включаю сопроводительную запись.       Ход эксперимента. В течение пяти месяцев органическое вещество, полученное методом реплицирования, подвергалось воздействию искусственно созданных условий. Вещество в секции А1 имело регулярный кратковременный контакт с пси-активной единицей. Вещество в секции А2 находилось в полной изоляции.       Валькирии рассматривали через стекло два контейнера с печатями на замках — в закрытых секциях не было камер наблюдения. Валериан приблизил изображение, чтобы видеть то же, что и они.       Система «Периметр» запущена, — с глухим дребезжанием сказала Атена: динамик синтезатора речи под потолком был тщательно укрыт кожухом.       — Летиция, следишь за секциями, остальные готовьтесь принять волну, если она выйдет наружу, — распорядилась госпожа Фрейе вслух. Валькирия палатина прижала два пальца к сердцу — принято, в исполнении. Валькирия легиона повернула голову. Под капюшоном мигнула система «Уаджет».       — Если не сработает?       — Вещество уязвимо к физическому воздействию, — прима-сенатрикс подняла руку, зная, что её видит через камеры не только император, но и оператор-лаборант. — Обратный отсчёт. Пять, — она загнула большой палец. — Четыре.       — Установки на максимуме.       — Три.       — Расконсервация.       Крышки контейнеров откинулись автоматически, с хрустом сломались печати. Валериан в волнении постучал пальцем по столу.       Части биомассы в контейнерах были серыми, блестящими, жирными на вид, будто плотная слизь, они бугрились и вспучивались пузырями. Вещество из секции А1 пузырилось интенсивнее, вещество А2 вяло булькало, как варево на медленном огне.       — Два, — сказала госпожа Фрейе на экране.       — Подача напряжения.       — Оди…       Звон, похожий на истошный визг, забил звуковые каналы. Изображение пошло рябью. Мелко застучал, завибрировал металлический стакан на столе — Валериан не успел его поймать, и стакан упал на пол, покатился, подпрыгивая на стыках.       СИСТЕМА «ПЕРИМЕТР» АКТИВИРОВАНА.       Первую секцию залило раскалённой плазмой, за стеклом полыхал кромешный ад. Но визг не утихал, он становился всё громче, пронзительней. Стекло секции А2 пошло трещинами — жирная слизь вытянула отростки и потащила себя из контейнера. Палатина впечатала растопыренную ладонь в стекло, его поверхность затянуло золотистой плёнкой. Валериан тоже ударил ладонью по столу, словно помогал валькирии удерживать пси-излучение.       — Найден новый диапазон, идёт запись, — через динамик оповестил валькирий лаборант из аналитического центра и вдруг сорвался на неподобающий крик: — Держите, держите!       — Сколько? — невозмутимо уточнила госпожа Фрейе.       — Десять секунд! — проорал лаборант. — Десять!       — Летиция, — сказала госпожа Фрейе. Палатина прижала к стеклу вторую руку — золотое свечение стало ярче.       Диапазон записан, — вместо лаборанта проскрипела Атена. — Система «Периметр» будет активирована через три секунды.       Валькирии стремительно покинули помещение, там, где они стояли, закрутился густой чёрный дым, и через секунду изображение с камер превратилось в ослепительную вспышку. Валериан зажмурился, свет жёг глаза даже через закрытые веки.       «Отключай», — приказал он Элохиму. В голове плясало, словно пси-эманации докатились до него через трансляцию. ИИ выключил передачу и подал сигнал синтетику-помощнику. Робот торопливо принёс сладкий кофе и таблетку. Валериан поблагодарил его, выпил кофе в два глотка, но таблетку пока отодвинул в сторону.       — Отчёт.       Сформировано в шесть часов тридцать восемь минут. Эксперимент «Эва» завершён досрочно. Установлено, что биомасса эволюционирует по заложенным установкам. Любые внешние воздействия на общее развитие не влияют. Мутации в ходе эволюции происходят хаотично, процент совпадения событий и линий вероятности — пять процентов.       Император и прима-сенатрикс не ошиблись и ошиблись сразу. Валькирии пропустили опасную мутацию, но они и не могли её выявить. Здесь пригодился бы Уту со своим «три-это-дохрена», но первое — Уту сейчас болтался с Серафимовичем у кромки, второе — он в этом совершенно не разбирался. И третье — три процента были по-прежнему трёмя процентами, для абсолютной синхронизации достаточно, для всей остальной Империи — нет.       Валериан дождался госпожу Фрейе. Валькирия явилась к императору прямо из лаборатории, с грохотом и звоном вошла в резиденцию — от металла её брони страшно несло дезинфекцией, лекарствами и озоном.       — Что скажешь? — нетерпеливо спросил Валериан.       — Ты всё видел, Цезарь, — валькирия скинула капюшон плаща и сняла шлем. Чёрные кудри рассыпались по чёрному металлу. Лицо её было мокрым, словно в экзокостюме вышли из строя системы кондиционирования. Валериан протянул ей свой платок.       — Видел. Теперь хочу слышать.       Валькирия взяла платок, вытерла лоб, щёки.       — Тогда слушай. Образец взят из двух «Андромед»: той, которую обнаружила даль-разведка, и той, которую нам отдали карем, — сказала она. — На них стояли разные модификации варп-двигателя — наша «Андромеда» была собрана кем-то триста циклов назад, «Андромеде» ксеносов едва ли сотня, но биологический компонент у них общий.       — Уту говорил, что там было много кораблей, — перебил её Валериан. Госпожа Фрейе замолчала, ожидая продолжения, и терпеливо объяснила, когда продолжения не случилось:       — Господин Кветзаль ввёл тебя в заблуждение. Карем действительно находили обломки, но кораблей с варп-двигателем обнаружено всего лишь два. На остальных звездолётах был установлен классический подпространственный движок.       — Ксеносы, — сказал император.       — Ксеносы, — подтвердила валькирия. — Только сейчас мы говорим не о ксеносах. Гляди, — она ткнула пальцем в воздух, включая «Гелиос». Над столом появилась модель галактики, валькирия смахнула её в сторону, как ненужный мусор, и нарисовала три перекрёстные спирали; они закружились каждая по своей оси, создавая подобие бешеной пляски, — у образца очень странные ковалентные связи, изначально в ЦНИИ считали, что первая реплика была воссоздана неправильно, потому что есть девять различных вариантов продолжения основной цепи. Для «Эвы» мы воспроизвели все девять вариантов, но во всех итогах получилась одна и та же жизнеспособная особь.       — Там есть пропущенный атом? — предположил Валериан.       — Нет, цепь непрерывна, — госпожа Фрейе извлекла из голограммы одну спираль, увеличила её, чтобы Валериан мог рассмотреть всё в подробностях. — Это исключает искусственное происхождение образца, но в то же время его основная программа эволюции выглядит внедрённой кем-то извне.       — Блестяще, — Валериан вяло поаплодировал валькирии. Она отвесила ядовитый шутовской поклон. Со стороны это смотрелось бы забавно, но смотреть было некому — в резиденции находились только император и прима-сенатрикс в экзокостюме. — Значит, мы имеем пси-организм с зачатками интеллекта в роли биореактора.       — Да, это основная гипотеза. Пси-излучение используется в качестве топлива, как именно — неизвестно, чертежей двигателя у нас нет. Мы изучали только реплику, однако думаю, что энергии оригинала хватило бы для питания звездолёта уровня «Горизонта».       — Тот, кто это придумал, сумасшедший, — хмуро сказал Валериан. — Образец опасен.       — О, безусловно, — согласилась валькирия. — Он очень опасен. Смертельно опасен. Но скажи, Цезарь, где нет угрозы для людей? Космос — это бесконечная ловушка, ксеносы — враги, а человеческая оболочка слаба, и ты ничего с этим не сделаешь.       — Я слышу одобрение в твоих словах?       — Нет, ты путаешь одобрение с общей оценкой, — высокомерно ответила валькирия. Раньше Валериан не замечал за ней гордыни и вот сейчас понял, зачем нужно держать прима-сенатрикс на поводке. Она уязвима так же, как и все его драконы — власть развращает, а железная королева облечена в великое Солнце, до её падения есть один шаг в неправильную сторону.       Это оказалось неожиданно приятно — чувствовать, как невидимая удавка затягивается на горле королевы.       — Я не путаю. Ты оправдываешь слабость, которую легко можно устранить синтетикой.       — А, ты про это, — госпожа Фрейе тряхнула головой, принимая поводок, и всем весом своего экзокостюма опустилась на стул, массивный, железный; этот стул удержал бы «мелок» — лёгонькие изящные сидения на антигравах для валькирии в броне не годились. — Похвально твоё стремление разобраться во всём, но рекомендую тебе ограничить время пребывания в общей сети. Вся эта прогрессивная молодёжь, которая считает синтетическое возвышение панацеей, уже получила направление на курс коррекцией. Видишь ли, Цезарь, иногда фантазии не лишены смысла, но глобальная роботизация не решит наши проблемы. Она их создаст.       — То есть ты считаешь неуязвимость блажью?       — Неуязвимость? — госпожа Фрейе свела брови в гримасе изумления. Она могла позволить себе даже такое проявление человечности — это всё равно бы никого не обмануло. — Брось, Цезарь, ты же понимаешь, что синтетика — это не синоним вечности и не выход. Это сейчас ты мыслишь как человек, а слепок твоей личностной матрицы будет мыслить как ИИ. И спустя сто, двести, триста циклов наши дома, наши прекрасные театры, наши великие достижения уничтожат ксеносы, потому что ИИ предсказуем. Чужаки подберут ключи к алгоритмам и направят систему против себя самой. Хочешь, чтобы наши корабли летели во вселенную кусками бесполезного металла? Хочешь, чтобы карем гуляли по Земле, как по своему астероиду и твоё бессмертное тело прислуживало им за завтраком? Так и будет, если ты поддашься искушению. Синтетическое возвышение — признание слабости.       Валькирия достала сорочий портсигар, неуклюже попыталась его открыть — пальцы в мощных бронированных перчатках соскальзывали с миниатюрного замочка. Валериан достал папиросу, прикурил и передал ей. Фрейе благодарно кивнула и с наслаждением затянулась. Приторно-сладкий дым потянулся к потолку, и тут же загудели фильтры, определив тлеющую пыльцу как ядовитый газ.       — Ты должен относиться к чужакам, как они того заслуживают, но ни в коем случае не считай их глупцами, Цезарь, — валькирия ткнула в сторону Валериана тлеющей папиросой. — Глупцы уничтожают себя раньше, чем выходят в космос.       Те же самые слова из цикла в цикл повторял Лисицын. И глупую зелень, и заматеревших шестикурсников он учил опасаться чужаков, все считали это чрезмерной осторожностью старого космического волка. Но то был Лисицын, маленькая безликая шестерёнка в теле бога, от прима-сенатрикс слышать подобное Валериан не желал.       — Ты слышишь себя, Фрейе? — спросил он. — Чужакам помогли, в отличие от нас. Им дали готовое, а мы ползли, сражаясь с собой, как с самым ненавистным врагом.       — Не имеет значения. Ты не знаешь, сколько цивилизаций не смогло распорядиться этим подарком. И ты не знаешь, что стало бы с нами, получи мы это знание вместе с ксеносами. Представь, Цезарь — не Империя Солнца, а кусок какой-нибудь, — госпожа Фрейе насмешливо блеснула острыми жемчужными зубами и стряхнула пепел прямо на стол, — Федерации. Или союза. Или торгового анклава, как каремские колена в ближнем трикпе. Они в итоге сбежали от иглозубов в Персея, где их вырезали местные, но это не отменяет известного факта — ксеносы любят сбиваться в кучи, в этом у них есть что-то общее с людьми. Какой позор, не правда ли, Цезарь?       Валериан сплёл пальцы в замок, прижался к косточкам лбом. Если у него и была хоть какая-то надежда, то теперь она растаяла. Солнце нашло след своего потерянного сокровища; оно оказалось осквернённым порчей, и что делать с истиной, император всё ещё не знал.       — Отец планировал сообщить об «Андромеде» в день колонизации Альфа Центавра, — сказал он, глядя на валькирию из-под ладоней.       — Дань памяти, — заметила госпожа Фрейе, продолжая улыбаться. Валериан не разделял её радости.       — Но я не могу рассказать о ней людям. И не могу им солгать.       — Ты император, ты решаешь. Я подчиняюсь, я — твоя деталь.       — Мне нужна помощь, Фрейе.       Валькирия посмотрела на него ядовито-влажными тёмными глазами. Сначала в них не было ничего, кроме ледяной пустоты. Потом в пустоте появилась искра мысли.       — Смотри, Цезарь, между ложью и молчанием есть грань, — она вытянула руку и свела пальцы — большой и указательный. Между ними остался крошечный просвет — Валериан так держал Землю на станции сто пятнадцать-два. — Абстрактная линия. Если ты не можешь сказать правду, промолчи. Если ты считаешь молчание подлым, скажи правду.       Валериан встал, в волнении прошёлся от одного края стола до другого.       — Нет, я не могу. Правда отвратительна.       — Тогда молчи, — сказала валькирия, наблюдая за его перемещениями. — Ещё есть возможность скорректировать общие ожидания. Если ты прикажешь, я займусь.       Прима-сенатрикс легко развернула бы колесницу пропаганды в обратном направлении, её железная длань крепко держала поводья квадриги, в которую были запряжены медицинские вмешательства, сетевое вещание, информчипы и штрафы, но какая-то неясная, не до конца сформировавшаяся мысль мешала Валериану принять окончательное решение.       — А если мы ошибаемся, и где-то там, за кромкой, они ждут нас? Ждут помощи?       — Забудь, — слово упало, будто гранитная глыба, неподъёмная, мёртвая. Валериан подошёл к окну, сцепил руки за спиной. Ночь на улице стояла чёрной, гладкой неподвижной водой, тёплой, как подогретое молоко.       — Ждут уже тысячу лет, Фрейе, — сказал он.       — Тысячу лет, — повторила валькирия. В комнате резко похолодало, по бронестеклу пополз морозный узор, искрящийся, новогодний. Валериан развернулся к валькирии — иней блестел на её черных волосах, и полыхало солнечное гало вокруг радужки глаза. — Тысяча лет — это много. Что ты станешь делать, Цезарь, если они перестали быть людьми? Какую ценность ты назначишь ксеносам? Поставишь их рядом с собой как равных?       — Прекрати.       Свет растёкся по зале, заплескали протуберанцы на металлопластовой стене, и появлялись на ней письмена.       Мене, текел, фарес.       — Прекрати, — уже громче сказал Валериан.       Госпожа Фрейе сморгнула. Глаз её стал нормальным, и снова стало тепло — в стекле панорамного окна отражались лишь звёзды метрополии.       — Что ты станешь делать? — снова спросила она.       — Я не знаю.       — Не кокетничай, Цезарь. Ты знаешь.       Валькирия поднялась, тяжело оттолкнувшись от стола — на краю остались вмятины от пальцев. Алые сигналы дорожных знаков легли на голову её отражения как рубиновая корона.       — Огнём и железом, — сказала она. — Я буду ждать твоего приказа, мой Цезарь.       И ушла.       Валериан проводил валькирию взглядом, перекатился с носка на пятку. Да, он знал.       Искажение пути Солнца должно быть устранено в кратчайшие сроки. Постулат пятнадцатый. Редакция вторая дополненная.       Незавидна судьба потомков, если они перестали быть людьми.       А остались ли людьми сами люди?       Император встряхнулся, отгоняя неправильные, зловредные мысли. Отец наказал бы его за такие сомнения, но тысяча лет — это и правда очень, очень много. За тысячу лет человечество возвысилось и вознеслось от примитивной органики до великой цивилизации, зубами выгрызло право власти над галактикой, сохранило и приумножило свои достижения и открытия.       Они остались людьми.       А потерянная надежда человечества отдала себя слизи из контейнера в обмена на…       …что?       Жизнь?       Кусок Федерации?       Великое Солнце, да само это слово «федерация» звучало как страшное ругательство. Принимать чужаков как равных, отдать им часть своего наследия и взять взамен их примитивные верования и технологии, как неразумно предлагала Айла, пока не устранили расстройства её восприятия. Вместо реакторов тёмной материи, бесконечных источников энергии, использовать полуразумную биомассу и питать её собой.       Ferro ignique. Здесь не может быть иных вариантов.       До подъёма оставалось три часа, но Валериан этой ночью не ложился спать — «Эва» сработала надёжнее любых стимуляторов, ему даже пришлось принять успокоительное, чтобы сосредоточиться.       Перед глазами до сих пор стояли золотые вспышки, и ползли по сверхпрочному стеклу трещины, а ведь это стекло проходило испытания в промкомплексе — оно выдерживало столкновение с «Белонной», самым тяжёлым звездолётом из всей линейки имперских линкоров.       Он перетряхивал все линии вероятности, пытаясь воссоздать картину падения «Андромеды», понять, что произошло после того, как корабль-ковчег покинул пределы Солнечной системы. С вероятностью в семьдесят процентов «Андромеда» налетела на односторонний прокол в лимбо и провалилась в другую галактику. Оборудование на ковчеге стояло самое примитивное, он не мог ни увернуться, ни затормозить, ни проскочить червоточину — у несчастных колонистов не было шансов. Имел ли Цезарь право обвинять их в предательстве?       На втором компьютере отца вероятности были расписаны задолго до того, как корабли даль-разведки нашли новую «Андромеду». Цезарь собрал прогнозы, которые получил, используя Уту, прогнозы, созданные его интерфейсом, прогнозы госпожи Тэй, Серафимовича, Стайвена, результаты многолетней работы Атены и Элохима, расшифровки активности интерфейса Цезари Амарии, её прима-сенатрикс, её адмиралов, завершивших функционирование до вознесения нового императора, её проконсулов и аналитических центров. Валериан тщательно пересмотрел прогнозы и с отвращением закрыл их.       Яма с костями — вот что это ему напоминало. В папке всё валялось в куче и всё было одинаково, даже нестандартные линии вероятности Уту слились с общим процентом, потому что от них не отличались. Даже чудо ста процентов говорило императору — «Андромеду» они потеряли в тот самый миг, как только написали первую формулу для расчёта траектории её полёта.       Собрала бы Цезари Джерико новый мир, останься «Андромеда» на Земле, или человечество было обречено носить пластиковую маску на сшитом из старых лоскутов лице вечно?       В компьютере отца ответа на этот вопрос Валериан не нашёл, сложно было отыскать нужное в спаянном месиве из личного и официального, в том, что отец не доверил даже Элохиму. Это всё принадлежало только Цезарю, виртуальное имущество, не представляющее ценности: что-то вроде писем императрицы Амарии или рассуждений в пустоту — в каком-то роде компьютер служил отцу личным дневником.       Зато Валериан нашёл упоминания завершённых, нереализованных и закрытых проектов — от четвёртой, так и оставшейся в недрах ЦКБ «Геи» m-XII «LUX AETERNA», до чертежей абсолютно нового звездолёта, супертитана, по задумке инженеров должного стать апофеозом имперского тяжёлого кораблестроения. У звездолёта не было ни личного имени, ни назначения, только проект и модификация.       M-I p-Morana.       Император объяснял причины консервации флагмана (точнее, подал это как упражнение — найти аргументы и потом соотнести их с истинным положением дел нужно было самостоятельно), но никогда не говорил о новом титане.       В принципе, не имело смысла говорить о новом титане. Валериан пролистывал чертежи и зевал от скуки: голомодель «Мораны» выглядела как увеличенная «Гея», но «Морана» в разрезе была похожа на «Гею» так же, как «Алекто» на корвет даль-разведки. Автономных секций у супертитана было в четыре раза больше, а энергокабели имели лишние дубли по всему контуру, занимая дополнительный объём внутренней среды.       Какая-то максимальная неэффективность.       На первый поверхностный взгляд «Морана» была очень сложной, непрактичной и перегруженной ненужными деталями — Валериан воспринял её как близкое знакомство отца с военной астроинженерией. До того момента, пока не добрался до сопроводительных записей. «Морану» проектировал не отец, ею занималось всё ИЦКБ в течение пятнадцати лет, и на второй взгляд она поражала идеальным сочетанием масштабов и точности вычислений: сто двадцать три тысячи метров от кормы до киля, энергоконтур, сравнимый по своей мощности с энергопотреблением всей Империи, м-преобразователь чудовищного калибра — шестнадцать стержней, обновлённые бронепластины, адаптивные защитные поля, восемь двигателей телепортации для мгновенного перемещения в пространстве. Супертитан пережил бы гипотетическое падение в чёрную дыру, он мог пересечь горизонт событий и вернуться обратно, он сожрал бы любую аномалию и намотал на стержни параллельный мир, если бы тот существовал.       Уту сказал бы — просто сдохнуть, он всегда так говорил, когда сталкивался с удивительными явлениями. Валериан не нашёл подходящих моменту выражений.       Лишние кабели «Мораны» оказались не дублями, а отдельными направлениями с повышенной пропускной способностью — при повреждении даже половины общей площади корабля стержни и ДТТ продолжали работу в режиме максимальной нагрузки. И в отличие от «Геи», каждая секция «Мораны» была подсоединена напрямую к комцентру на случай сбоя или выхода из строя ИИ — супертитан проектировали на полные сто процентов, зная заранее, что у Империи будет деталь с абсолютной синхронизацией, ибо и девяносто девять для «Мораны» было мало.       В данный момент возможная эффективность не окупает риски и расходы. Сопряжённый проект повреждён.       Валериан озадаченно потёр переносицу — ещё и проект? Супертитан и без проекта был финансовой дырой — стоимость его базовой конструкции равнялась десяти готовым сферам Дайсона. Дополнительные модификации наверняка стоили не меньше.       Отложено до востребования. Дополнительные материалы по сопряжённому проекту содержатся <требуется подтверждение серийного номера СТ3, базовых и дополнительных модификаций через основной кабель>       Валериан носком ботинка подкинул валяющийся на полу провод, в воздухе поймал его за штекер и подключил к нижнему разъёму — в шее сухо щёлкнуло, резкий болезненный спазм сменился приятным теплом, тепло расползлось между лопаток и угасло. Кусок металла превратился в часть тела и более никак не ощущался. Синхронизация прошла успешно. <доступ разрешён> <переназначено> <p-šamaš>       Так.       Единственное, что появилось у Валериана в мыслях — так.       Но по прямой ссылке не было никакой информации о проекте: лишь тьма писем, голозаписей и снимков. Их отец писал одному-единственному человеку — госпоже Салем. Зачем Цезарь писал Гвиндолин, что могло их связывать — ксеносы, черви, образец с «Андромед»? Один из первых файлов был создан тридцать четыре года назад, тогда ещё не случилось ни Бельмины, ни Сириуса, ни кораблей. И какое отношение имела госпожа Салем к сопряжённому с супертитаном проекту, она была ксенобиологом, а не астроинженером.       Валериан хотел закрыть папку, медиафайлы и письма императора другим людям были не его имуществом, но любопытство оказалось сильнее. Он выбрал случайный код, развернул сообщение.       Лучше бы этот ящик Пандоры остался невостребованным от восхождения Солнца до его заката.       Отец писал не Гвиндолин, а настоящей госпоже Салем, руководительнице ЦНИИ генетики и евгеники.       Теперь Валериану было доступно всё прошлое и настоящее Уту: стадии лабораторных опытов, изменения генной карты, выписки, эпикризы, копии, старые снимки. Синеглазый малыш в сером комбинезончике сидит на руках госпожи Салем. На вид ему не больше двух циклов. Он пока ещё не чудовище. Чудовище появится много, много позже, и это единственно верное развитие событий — Уту не стандарт. И не брак.       В папке тысячи изображений. Хана Салем с мужем, капитаном линкора. Хана Салем с детьми. Хана Салем вместе с императором. Хана Салем в лаборатории. Снова с императором. Один Уту — он стоит перед клумбой и тянется к цветку. На нём тот же серый безликий комбинезончик, но это не Уту, а его сестра; по крайней мере, так подписан снимок. Карра Кветзаль. Уровень её пси-излучения — сто.       У госпожи Фрейе девяносто два.       Уту и Карра — полностью идентичные близнецы.       Великое Солнце.       Дальше нет ни Уту, ни его сестры, есть только ведущий генетик Империи и её центральный процессор. Хана Салем за трибуной. Хана Салем в инкубаторе — за её спиной бесконечными линиями тянутся капсулы с эмбрионами. Снимки летят, как часовая стрелка в обратном направлении. Госпожа Салем и Цезарь в каньонах, госпожа Салем и Цезарь в опере, отец счастлив — Валериану кажется, что рядом с ним всё-таки Уту. Он держит императора за руку и улыбается. Всем ртом.       Уту — копия матери, калька, практически идентичная ей человеческая единица. У госпожи Салем очень красивая улыбка, ямочки на щеках.       Уту копия матери, но похож на своего отца, Каина Кветзаля — у него кривой парализованный оскал и упрямый вид. И на госпожу Магдалену, валькирию с «Джамал», он тоже похож.       На самом деле нет, не похож, все они люди, а Уту — дракон. Вынужденно созданный конструкт для восславления человечества. Его сделала госпожа Салем, и общее редактирование генома повредило бы все тонкие настройки, которые богиня вложила в своё творение, плоть от плоти своей. Уту — недостижимое и утраченное совершенство не в голове Валериана, а по-настоящему. Империя больше не сможет его повторить, только поддерживать в рабочем состоянии, ибо богиня, родившая Волю Солнца, сгнила, истинно — истинно, говорю вам — вознеслась. Стала вселенной и вселенная стала ею.       Валериан яростно потёр лицо, вдавил пальцы в глазницы, чтобы по чёрному фону пробежала красно-белая рябь. Он не был готов к тому, что у отца была самая настоящая слабость, которая не позволялась сыну, не был готов к тому, что Уту не случайность, а результат. И что «Морану» специально готовили для него — не руку, а целого железного бога с шестнадцатью стержнями. Супертитан гасил бы не звёзды, а целые галактики. Жрал их, как Уту ест щупальца с кунжутом, и никто бы его не остановил. Ни трансцендентальные сущности, которых чужаки считали всемогущими, ни люди.       Тем более люди.       — Просто сдохнуть, — произнёс Валериан, не совладав с чувствами.       Что там, Цезарь? — немедленно спросил Элохим.       — Письма.       Он не нашёл в себе решимости удалить папку, она притягивала, как гнойный нарыв, отвращала и влекла вновь. И он сдался, читал эти дистиллированные, изысканно-грамотные переписки без комментариев и оценок одну за другой, забыв обо всём. Приходила госпожа Фрейе — она оставила на столе стакан с кофе, Валериан к нему не притронулся.       Когда-то отца и госпожу Салем объединяло чистое, возвышенное чувство, концентрированная эффективность. Мать Уту восхищалась императором, император… кажется, её любил — так, как умел, но это была уже не та искренность, которую Валериан видел в письмах к Цезари Амарии. Императрице писал человек, госпоже Салем — машина.       Он сравнил себя и Уту — в их сообщениях не было пластика, приличий и правил, одна только «сава» его направляющей детали имела сотни градаций. Уту не стеснялся писать ерунду, Валериан озвучивал свои фантазии, не страшась осуждения — его любили не за генную карту и не за сегмент F8. А просто так.       Уту не копия матери ни в одной из сторон. Он не видел препятствий и не соблюдал технику безопасности ни для себя, ни для других. Госпожа Салем была слишком правильной человеческой единицей и следовала всем протоколам. Уту зависел от императора, а император сидел на его протезах, как на наркотических веществах. Госпожа Салем была слишком правильной, но отдельной единицей. Она от императора не зависела.       «Предварительная запись эфира от 30 июля. Съёмка ведётся управляемым инфодроном».       На экране появилась заполненная людьми рельс-станция. Судя по освещению и расположению ближайших к поверхности линз — раннее утро. Старика Маре Валериан увидел сразу: своей осанкой, гордым римским профилем, снежно-белыми волосами и военным мундиром без знаков отличия он выделялся в толпе, как белая галька среди углей.       Рядом с проконсулом шла госпожа Салем в простом брючном костюме, они о чём-то беседовали, слов было не разобрать из-за городского шума. Дрон спикировал к госпоже Салем, огибая спешащих на работу людей, повис на уровне груди.       — Прошу прощения — обязательный социальный опрос. Как вы относитесь к ликвидации полигона по изучению деструктивных моделей человеческого поведения?       Госпожа Салем остановилась, на её лбу появились сердитые морщинки. Они не испортили её красивое лицо, как не испортили тщательно созданный образ дешёвые украшения из промышленного синтезатора — на госпоже Салем они смотрелись как редкие штучные комплекты. Даже госпоже Фрейе, и тем более Уту далеко было до такого безупречного чувства уместности.       — Отрицательно, — сухо ответила Хана, отстранила дрон рукой. Дрон описал в воздухе восьмёрку и снова оказался перед госпожой Салем.       — Комитет планирования и развития считает дальнейшее содержание полигона неэффективным и негуманным. Анализ целесообразности назначен Цезарем на новую пятилетку. Вы можете принять участие в общественном голосовании. Запись доступна в личном кабинете по идентификационному номеру.       — Негуманным? — повторила госпожа Салем вслед за оператором инфодрона, подняла бровь, но не так, как Уту. Совсем по-другому. — Действительно. Что ещё мой Цезарь считает негуманным?       Лицо господина Маре, благостное, довольное, изменилось в один миг. Старик поджал губы, нахмурился, но Валериан не видел осуждения в его блёклых глазах — это было больше похоже на осознание, пробуждение. Корреспондент тоже растерялся: дрон повис в воздухе, снимая движение рельс-станции.       Запись резко оборвалась.       «До эфира не допускать. Г-ну Маре и г-же Салем настоятельно рекомендуется отправить объяснительное письмо на идентификационный номер 435-8-3-F8 в течение 12 часов».       Конечно, это госпожа Фрейе, великий инквизитор новой эпохи. Прима-сенатрикс всегда стояла на страже допустимых мыслей. Любое отклонение она выжигала огнём и железом, чтобы стояла вонь палёного мяса как напоминание для каждого — искажение пути Солнца должно быть устранено в кратчайшие сроки.       «Обязательная коррекция личностной матрицы раз в неделю. Контроль пси-корпуса, — написал в заметках к файлу уже отец. — Симптомы кризиса определения».       Цезарь не уточнил, кому был вынесен приговор подчинения: старому другу или возлюбленной. Или обоим. Все человеческие чувства центрального процессора были извращены, вывернуты, изломаны во имя общего блага. Он пытался воспроизводить их по старой, ещё не тронутой властью памяти, но итогом всё равно получался отвратительный кадавр, для которого любовь и ненависть, сочувствие и жестокость имели неизменное значение — ноль.       Для направляющих деталей хотя бы написали инструкции: если правильно обращаться с Уту, то можно избежать разрушительных последствий. Инструкций для императора не существовало.       «Изъять детей и все данные с личных терминалов. Госпоже Салем не препятствовать ни в одном из её начинаний, если они не попадают под пункты 1.2 и 1.3. О всех перемещениях докладывать напрямую F8-00».       Отец ждал, что она забудет и продолжит исследования. Госпожа Салем отказалась забывать и сбежала из-под взора недрёманного ока вместе с детьми.       «Последнее местоположение — орбитальный порт. Всем кораблям отдан приказ вернуться на Землю немедленно. Ведётся досмотр».       «Найден информчип. Госпожи Салем на корабле нет».       «Все носители в ЦНИИ отформатированы, личные файлы в общей сети повреждены без возможности восстановления. Обнаружено зашифрованное сообщение».       Валериан колебался, но всё-таки нажал воспроизведение. Он должен был знать, что произошло между императором и его деталью.       «Разве тебе мало того, что есть?» — это госпожа Салем, её деактивированный айди высветился рядом с сообщением.       «Тень войны рядом. Мы уже не можем остановиться» — а это отец. Его Валериан узнал бы и без идентификационного номера. Отец видел войну везде, она досталась ему от матери, матери от отца. Отцу от отца. А отцу отца от ксеносов. Хана Салем не знала войны, потому что чудовища на границах хранили её мир.       «Тень существует лишь в твоих глазах, потому что они закрыты. В мире нет тени».       <удалено>       «Мои дети не будут твоими чудовищами. И не прикрывайся Солнцем, Марк. Солнце всего лишь звезда, ему всё равно».       Хана Салем была образцовой, идеальной гражданкой Империи. Она признавала зло свободы, потому что не видела перед собой других примеров. Она выросла в идеальном мире, считала его эталоном, и оттого бессмысленней и глупее выглядел её ненужный бунт.       «Ты борешься за право выбора, но отказываешь в нём остальным?» — снова Цезарь. Его слова выглядят разумно, Валериан задал бы госпоже Салем тот же вопрос.       <набор случайных символов>       «Именно так. Я знаю, что правильно, а что нет».       Это не было лицемерием. Человек устроен гораздо сложнее двух положений на шкале, и даже в самой безупречной особи есть тень уязвимости. В госпоже Салем тень превратилась в вечную ночь, но даже в этом она оказалась непохожа на Уту. Уту считал, что знает, как лучше, а не как правильно, у его абсолютной эффективности были свои критерии оценок.       Уту, кстати, на поздних записях тоже был. Он сидел в полицейском участке и качался на железной лавке вперёд-назад. Валериан не узнал его, костлявого, грязного, с кровоподтёком на пол-лица — это был мелкий безобразный зверёныш, для которого даже базовые понятия о человеческом достоинстве существовали в другой вселенной. Да и вряд ли они его волновали — на нижних ярусах сложилась своя система правил. Рядом с охранным контуром стоял полицейский, на плечевом щитке его экзокостюма были выбиты капитанские звёзды. Он на указательном пальце держал кабель, штекер на его конце медленно описывал круг у самого пола.       — Что ты забыл в шахте? — спросил полицейский Уту.       — Что надо, то и забыл, кэп, — тягуче, гнусаво ответил Уту, продолжая раскачиваться на лавке. — В шахту нырять не запрещено.       — По делу отвечай, — рявкнул второй полицейский — с тканевыми лычками сержанта на комбезе. Уту втянул в себя соплю.       — Вот я и отвечаю — в шахту нырять не запрещено.       Капитан устало покачал головой, подтянул кабель в ладонь и вернулся к компьютеру.       — Выпиши ему штраф, — сказал он сержанту.       — Кэп, ну ты каждый раз как первый, — Уту прекратил болтаться на лавке, снял с ноги рваный ботинок и кинул на линию контура. Полыхнуло. Чёрный дым от сгоревшей синтетики потянулся в вентиляцию. — У меня бабок нет. Смешариками возьмёшь?       — Сорок восемь часов обязательных работ на шлакоотвале, — определил капитан, с интересом рассматривая сгоревший башмак.       Уту молча вытянул руку и показал полицейскому средний палец. Светящаяся линия потухла. Сержант схватил Уту за шкирку, вытащил из контура. Вдалеке лязгнула дверь.       — Установили, что он таскал на пятый?       — Пробы почвы в лабораторию, — буркнул вернувшийся сержант, отряхнул ладони, побрызгал на них антисептиком. — Эти умники с ферм пропустили лифт и отправили шпану, чтобы не получить штраф.       Капитан рассмеялся, поражаясь не то хитроумности, не то глупости сотрудников агрокомплекса.       — Давай рапорт наверх, пусть разбираются. Утте занесение загнал?       «Пиздец, ты тупая шляпа, кэп! — глухо, но яростно донеслось издалека. — Я Уту».       Полицейские задумчиво посмотрели в сторону воплей. Сержант разблокировал служебный планшет и начал набирать текст. Писал он долго, тщательно, негромко консультировался с капитаном, рассказывал ему что-то — мужчины смеялись. Они уже привыкли к этой грязи, для них каждый день был обычной работой, не лучше, не хуже любой другой, когда-то они успели разделить людей на достойных и нет, верхних и нижних, граждан и образцов для изучения деструктивного поведения. И Уту в их глазах не имел никакой ценности.       Валериан в ярости хрустнул пальцами и удалил запись.       Он знал, что под его благополучным миром свила гнездо чудовищная гидра с шеями из переплетённых коридоров, шкурой из вонючего тряпья и кровью из мяса. Он собирался стать лучше отца и уничтожить глубинные ярусы раз и навсегда.       Только опоздал с решением.       — Элохим. Результат анализа целесообразности ярусов 0-5, — приказал Валериан. ИИ зазвенел колокольчиками, принимая запрос.       Анализ был отменён.       — Причина?       Распоряжение Цезаря.       — Аргументация?       Император не поддерживал заведомо нерабочие протоколы, значит, трущобы были для чего-то нужны и эффективны.       Была выявлена новая форма деструктивного поведения.       Император плевал на протоколы. Полигон был нужен для того, чтобы любимая деталь отца одумалась и ужаснулась. Вседозволенность трущоб — это ад, Хана Салем привыкла быть частью целого, ощущать себя значимой и полезной, она должна была вернуться сама, чтобы не получить полную коррекцию личностной матрицы. Ради неё император поставил личное превыше общего, он хотел получить прежнюю Хану, а не оболочку с нейропротезами. Но она не вернулась. Отец опомнился слишком поздно — когда он отдал приказ найти госпожу Салем и детей, искать было уже некого.       С Уту Цезарь свою ошибку не повторил.

***

      Хорошо, что Уту этого не знал — он радостно строчил Валериану письма с «Иерихона», жаловался на Серафимовича, рисовал похожих на змею собак и довольствовался объяснениями, что глубинные ярусы — это личный выбор, последний рубеж свободы. Он даже немного гордился тем, что у него когда-то такой выбор был. Хотя гордился — не совсем верное определение, Уту скорее считал это эксклюзивным пунктом в личном деле. Гордился он тем, что из него сделали.       На самом деле глубинные ярусы никогда не были ни личным выбором, ни рубежом свободы. Они были огромной лабораторной секцией со самовоспроизводящимся материалом, наглядным пособием для средней и старшей школы. Цезарь солгал Уту для общего человеческого блага, потому что правда уничтожила бы все его пластиковые костыли, расплавила бы их в синтетические лужи, и Валериан благодарил отца за эту последнюю милость — лгать Уту пришлось не ему.       А пришлось бы?       Он упорно искал в Уту тайные знаки, отметки, соответствия и находил стандартные маркировки имплантатов, диагнозы в медкарте и оплаченные штрафы. В Уту не было ни крупицы божественного, с супертитаном его связывало лишь название сопряжённого проекта и имя. Уту и Шамаш — это одно и то же, старая сказка из глубины веков. Госпоже Салем не хватило воображения, чтобы придумать что-то грандиозное, но её с самого начала интересовали комбинации генов, а не их красивое название.       Император мог сколько угодно отрицать реальность. Уту — opus magnum Империи, сломанная деталь для супертитана.       И теперь им нужно как-то с этим жить. Валериану — точно.       Госпожа Фрейе сказала, что лучше узнать правду сейчас, чем потом. Валериан спросил её, должен ли он молчать.       Госпожа Фрейе сказала, что должен. Здесь нет грани.       Основной проект «Морана» и сопряжённый проект «Шамаш». Великое, блядь, Солнце. Уту так бы и сказал — блядь. И ещё добавил «просто сдохнуть». Он всегда так говорил.       Просто сдохнуть, никак иначе.

***

      В напоминание Уту оставил императору свою методичку. Он ею уже давно не пользовался, но сдавать в поликлинику почему-то не спешил — затолкал в шкаф с одеждой и так оставил, словно про запас. Валериан наткнулся на неё случайно, когда искал свежую майку. Он взял методичку, покрутил в руках, рассматривая. Она выглядела как обычный планшет, в ней даже меню было стандартным, но устройство изготовили в единственном экземпляре — на задней части планшета стояла маркировка комбината нейромедтехники, серия и номер устройства.       Валериан бросил майку на кровать, включил методичку, через кабель подсоединил её к интерфейсу и выбрал базовый заместительно-реабилитационный курс. Не то чтобы он ждал откровений — обычное любопытство, очередная попытка понять, что происходит в голове Уту, посмотреть на мир его эффективностью, почувствовать себя богом из пробирки.       На экране появилась надпись: «Загружено. Сконвертировано. Воспроизводится», интерфейс зафиксировал поступающие в мозг сигналы, но протезы были слишком примитивны, чтобы вызвать отклик у не искромсанного полным вмешательством сознания. Ощущения появились потом, когда император запустил последнюю из реабилитационных программ — его едва не стошнило. Все эти протезы напоминали просроченную синтетику… да перед кем здесь оправдываться, они и были синтетикой!       Валериан вырвал кабель из разъёма, взял методичку двумя пальцами и швырнул её в утилизатор. Диод изменил цвет на красный, началась переработка.       Уту обязательно рассердится — вот этой просроченной синтетикой, которую будет считать настоящей, — но император готов был исполнить все нужные ритуалы, лишь бы не видеть напоминание о его дефектах. О дефектах детали, для которой сделали железного бога.       «Я выбросил твою методичку. Прости», — написал Валериан и распорядился, чтобы это сообщение доставили на «Иерихон» немедленно. Госпожа Фрейе понимающе-ядовито улыбнулась драконьей пастью.       Уту был очень привязан к устройству, почти как к таблеткам, но его ответ оказался неожиданным:       «Да и хрен с ней. Только штраф сам заплатишь».       Валериан так и сделал. Чёртова методичка обошлась ему чудовищно дорого.