Максимальная эффективность

      Было глупо думать, что с уничтожением методички все дефекты Уту развеются, как утренний туман. Было глупо думать, что папка в компьютере отца окажется фальшивой. Валериан об этом и не думал. Всё, что могло произойти, уже произошло, сожаления о случившемся — постулат восьмой, подпункт второй. Бессмысленней только печали о неслучившемся.       Впрочем, с такими мыслями протоколы велели идти к валькирии.       Госпожа Фрейе медитировала с ИР-проектором в своей комнате. Валериан должен был постучать, прежде чем войти, но валькирию не заботили правила приличия. У неё в принципе отсутствовало какое-либо личное пространство — прима-сенатрикс всегда находилась в зоне прямого доступа для всех, кто в ней нуждался.       В комнате было тихо и душно — не работали вентиляционные системы, свет не горел. Госпожа Фрейе сидела перед компьютером, вокруг неё кружились в безмолвном хороводе миниатюрные звёзды, осыпали блёстками её строгое, неподвижное лицо, гасли в провалах глаз — казалось, будто чёрная дыра засасывает, поглощает свет и переваривает его во тьму.       — Фрейе? — позвал её Валериан, встал напротив, скрестив руки на груди. Валькирия кивнула, небрежно смахнула ИР-полотно — звёзды, как светлячки, разлетелись в разные стороны. Включился свет, зашелестели фильтры, в воздухе запахло дезинфекцией.       — Ты хотел что-то спросить, — сказала она. — Спрашивай.       — Что ты знаешь о «Моране»?       — Я думала, ты придёшь с этим вопросом сразу, — бесцветно, скучно уронила валькирия, не глядя на него. — То же, что и ты.       Валериан не был настроен на любимую госпожой Фрейе игру в иносказания и догадки, свёл брови к переносице.       — Я задал тебе вполне конкретный вопрос, и хочу, чтобы ты дала на него исчерпывающий ответ.       — О проекте «Морана» я знаю то же, что и ты, — повторила госпожа Фрейе, развела в стороны открытые ладони, будто возносила молитву языческим богам. — Ничего больше, ничего меньше.       Прима-сенатрикс говорила Валериану: молчание или правда, в её уравнении отсутствовала переменная «ложь». Лгать прима-сенатрикс не умела. Всё, сказанное ею, было правдой — она знала то, что хранилось в компьютере и недрах ЦКБ, где родился безумный проект.       — Почему отец скрывал его от меня?       — Проект был остановлен задолго до того, как ты начал сносно соображать.       Это могло бы показаться оскорблением, но госпожа Фрейе не совершала столь бестолковых действий. Она всего лишь озвучила факт, спорить с которым стал бы разве что Уту, и тот — назло.       — Я имел право знать, — отрезал Валериан.       — Теперь знаешь. Что собираешься делать с этим знанием?       Извращённую прелесть в ядовитых дуэлях с прима-сенатрикс находил тот же Уту. Валериан предпочитал не тревожить горшок со змеей без нужды.       — Собираюсь обсудить его с тобой.       Госпожа Фрейе склонила голову к плечу, точь-в-точь как Уту — она делала так, когда разговор развлекал её в самом негодном смысле этого слова.       — Я обработал отчёты по «Эве», — добавил Валериан.       Госпожа Фрейе склонила голову к другому плечу.       — Она меня беспокоит.       Эксперимент «Эва» был возобновлён спустя две недели после уничтожения основных подопытных образцов: научная группа, работая с остатками биомассы, применила к ней копию м-преобразователя, установленного на титанах. И вот тогда выяснилось, что уязвимая к примитивной плазме слизь регенерирует свои ткани быстрее, чем их расщепляет главный калибр Империи.       Срочно были запущены три аналитических центра с прямым доступом к Элохиму и Атене, с ними синхронизировали семь вычислительных модулей — задействовали всех вознесённых валькирий-сенатрикс, проконсула, госпожу Тэй и госпожу Нокс, госпожа Фрейе от имени Цезаря отправляла спецборт к Кромке, но ни Уту, ни Серафимович не добавили нужных линий в единственный ответ: достаточная мощность для уничтожения настоящей Эвы есть только у одного корабля.       Несуществующего.       Валькирия долго ничего не говорила, но Валериан её не торопил — из взаимодействия с императором вариант «молчание» тоже был исключён.       — Тебе нужно, чтобы я убедила тебя в верности принятого тобою же решения, — наконец произнесла госпожа Фрейе. Её глаза снова затянула чёрная пустота без проблеска мысли — кибернетическая ведьма смотрела в невозможные, непостижимые глубины, и Валериан испытал трепет перед мощью её человеческого разума. Он не боялся, валькирия никогда бы не сделала ему плохо, но ощущение было… странным, он будто бы встретился лицом к лицу с космической бездной и говорил с ней, и бездна отвечала ему.       — Прекрати.       — Прости, — легко сдалась госпожа Фрейе. На влажном белке, затканном тонкой сеткой капилляров, появился отблеск лампы. — Значит, ты опять хочешь разделить назначенные тебе функции со мной. Оставь эту привычку, пора принять нынешний порядок вещей и осознать, что Цезарь — это ты и ответственность за всех нас нести тебе. У меня — другая ценность.       Назначенная ценность была последним, что императору требовалось от прима-сенатрикс.       — Я не собирался разделять с тобой ни функции, ни ответственность. Я пришёл к тебе потому, что мне нужен совет.       Валькирия, несмотря на его резкий тон, смягчилась.       — Что же, — сказала она. — «Эва» беспокоит и меня. Она слишком алогична, чтобы быть результатом естественных процессов. А для её искусственного происхождения нужна биоцивилизация третьего типа. Ты же понимаешь, Цезарь, что колонисты с «Андромеды» ею стать не могли?       Вот теперь начался по-настоящему серьёзный разговор — госпожа Фрейе сцедила яд, выплюнула горькую пену и обрела голос, которым должна была говорить.       — Понимаю. Поэтому нам нужна «Морана», и я рассчитываю, что тебе есть, что сказать.       — Мне есть что сказать, Цезарь. Морана — это лотерея, — медленно, словно раздумывая над каждым словом, произнесла госпожа Фрейе. — И ты в неё проиграешь.       — Почему?       — Ты же всё видел. Деталь для Мораны сломана. Другой у нас нет и уже не будет.       — Уту нормальный, если с ним нормально обращаться, — запальчиво возразил Валериан.       — Иллюзия контроля, — оборвала его госпожа Фрейе. — Ты прекрасно знаешь, что предсказать его решения невозможно. И невозможно угадать, на чём его замкнёт. У тебя есть гарантия, что он не поступит так же, как его мать?       — Уту — не госпожа Салем.       Валькирия вытащила портсигар, щёлкнула крышкой, но папиросу не прикурила.       — Уту — не госпожа Салем потому, что я сделала всё, чтобы он ею не стал.       Она хотя бы не скрывала своего участия в судьбе проекта. Ответственность за свои поступки госпожа Фрейе несла сама, не пытаясь отдать всю вину мёртвому Цезарю, и Валериан оценил её честность.       Прима-сенатрикс не умела лгать. В отличие от отца.       — А он бы стал?       — Этого никто не знает.       — Я всё ещё не понимаю твоих рассуждений, — сказал Валериан с раздражением.       — Когда ты начнёшь их понимать, то перестанешь задавать вопросы мне и сначала будешь спрашивать себя. Почему Цезарь, вернув господина Кветзаля, оставил проект закрытым?       — Ещё год назад Империи было достаточно тех кораблей, которые у неё есть, — ответил Валериан, даже не задумываясь.       — Интересная точка зрения, — согласилась госпожа Фрейе. — Продолжай.       Валькирия определённо подталкивала его к выводам, которые он должен был сделать без чьей-то помощи, но Валериан всё равно не мог сообразить, что именно ей нужно.       — Корабль такого класса стоит как вся Империя.       — Цена не имеет значения, когда речь идёт об эффективности, — возразила валькирия. — Но здесь дело не в цене. Ну же, Цезарь, думай, ты должен правильно понимать ситуацию.       Ответ лежал на поверхности. Ответ был ненужной галькой на побережье.       Ну же, это просто.       — Что я скажу Уту? — Валериан с надеждой посмотрел на госпожу Фрейе — она наверняка знала, что можно сделать, как не избежать, но хотя бы минимизировать разрушительные последствия.       Госпожа Фрейе заинтригованно спросила:       — Что ты ему скажешь?       — Я не знаю.       Валькирия с сожалением вздохнула. Не разочарованно, как могло бы показаться — именно с сожалением.       — Прости, Цезарь, я тоже не знаю.       И замолчала.       Молчание было липкое, неприятное, как слизь. Валериан хотел, чтобы госпожа Фрейе избавила его от сомнений, а вместо этого получил новые уязвимости. Валькирия тоже ждала от своего императора чуда, а получила растерянное, человечески-глупое «я не знаю».       Чудес не существует. Есть только запланированный результат.       — Хорошо, — сказал Валериан, чтобы разбавить, растворить слизь, уточнил время — до швартовки пассажирского лайнера класса «Саломея» в первой секции космопорта оставался ещё час. — Хорошо, — повторил он. — Разберусь.

***

      Императором двигало не чувство вины и не обязанность правильно с ним обращаться, Валериан просто хотел встретить Уту в порту, так же как Уту встречал его. Это оказалось неожиданно приятно — когда тебя встречают.       Он прилетел в порт за полчаса до стыковки лайнера и теперь высматривал в толпе знакомую лохматую макушку — звездолёт уже ушёл в доки на техосмотр, поток проходящих через пропускной терминал пассажиров поредел, а Уту всё не было. Никаких изменений не поступало, а перепутать рейсы Валериан не мог, он лично подтверждал билеты для направляющих деталей.       — ЛЕР!       Уту подобрался к нему со спины, прыгнул, как пантера с дерева, и повис на шее, уткнувшись носом в разьёмы.       — Лер! Лерлерлер-р-р-р, — промурлыкал Уту, не разжимая рук, и его горячее дыхание просочилось даже через псевдокожу, вызывая сладкие спазмы вдоль позвоночника.       — Это было вероломное нападение, — сказал Валериан, смеясь, и сделал первый шаг на пробу. Рюкзак в виде Уту ни потяжелел, ни полегчал: он даже здесь не изменился, спасибо спецрациону и его абсолютному презрению к физическим нагрузкам.       — Это сюрприз, — не согласился Уту.       — Сюрприз был у меня, а ты подло выпрыгнул.       — Не выпрыгнул, а подкрался, — возразил Уту. — И не подло, а скрытно. Всё. Неси меня, мой Цезарь.       — Куда?       — Сначала попить, потом за мороженым, потом за щупальцами, — Уту одной рукой схватил себя за локоть, чтобы не свалиться, а вторую вытянул вперёд и принялся загибать пальцы, — потом в кофешу…       — Кафе, — машинально поправил Валериан.       — Нет, кофешу. Ниси.       Он ещё и звуки додумался коверкать — благое знамение. Это значило, что Уту счастлив до неприличия.       — Ты не заглянешь домой?       — Там никого, Гвин и Сэми на объектах, я уточнял. Ниси.       Грав был припаркован на спецстоянке, но путь позора с Уту на шее Валериан прошёл от начала и до конца. Люди замедляли шаг, чтобы посмотреть на них, и чужими жадными взглядами обливало, как горячим маслом. Масло предназначалось Уту — идеальная генная карта была не только у Валериана, неидеальный Уту был такой один. Проект «Шамаш», который больше не смогли повторить, как ни старались.        — Госпожа Салем, началось деление в пятьдесят второй ячейке. Два икса. Запись ожила. На мгновение в кадре появилась Хана — лаборант сваркой запаивал швы на её белом защитном костюме. — Готовьте иглу, один икс будем менять, — госпожа Салем закрыла лицо прозрачным щитком и выпала из обзора. Цифры на записи менялись — час, два. Пять. «Связь нарушена. Утилизируйте образец», — послышалось за кадром. «Отмена, отмена! Есть устойчивая связь». «Какой по счёту?» «Ровно сорокатысячный». «Великое солнце, — благоговейно выдохнул кто-то. — Будет хотя бы девяносто?» Хана сбросила шлем с прозрачным щитком, стерильной перчаткой вытерла мокрый блестящий лоб. Она торжествующе улыбалась, и на её щеках не было нежных красивых ямочек — этот кривой оскал на половину лица Валериан видел тысячу тысяч раз. «Будет то, чего вы и представить себе не можете, господа. Ave». «Ave!», — отозвалось эхом».       Валериан дотащил Уту до автоматов с водой, купил стакан несладкой газировки. Уту хотел напиться прямо так, болтаясь у него за хребтом, но облился сам, намочил Валериана и всё-таки встал на ноги. Выпив воду, он скомкал стакан и продолжал мять его в руке, пока неприличное счастье не превратилось в ровный пластиковый шар.       — Лер. А я на тебя злился, — наконец сказал Уту.       — Если из-за методички, то я оплачу тебе новую. Прямо сейчас. Хочешь?       — Нет, я не про неё. Шелли. — лицо Уту превратилось в рыбью маску, через мгновение сменилось пастью дракона и снова стало обычным его лицом с непривычной скорбной складкой у рта. — Шелли сказал, что ты любишь меня не просто так, а потому что тебе нужны сто процентов, а я не нужен. То есть ты меня даже не любишь, а просто возишься из-за синхрона.       Валериан остановился и целую минуту раскладывал услышанное по сегментам. Шелл всё-таки разобрался, как нужно провоцировать Уту, и с удовольствием опробовал новое знание. Получилось у него безупречно.       — Я сомневался в тебе, Лер, — виновато добавил Уту и уставился в пол.       — А я нет, — сказал Валериан без зла, без обиды, взял его за руку и привлёк к себе. — Я никогда в тебе не усомнюсь.       За его спиной был иллюминатор — как окно в комнате Уту. За ним плескалась бесконечная тьма, давила на бронестекло. Уту стоял истуканом и боялся пошевелиться — обмяк только когда Валериан переставил его на платформу и спрятал лицо у него на груди, вдыхая запах антисептика и пропитанной чистящим раствором ткани. Уту робко гладил его по волосам, протягивал пряди сквозь пальцы и хлюпал носом, хотя ничем не мог заболеть после карантина.       Госпожа Фрейе преподала ему очередной урок. Никто не угадает, на чём Уту замкнет: на чьих-то разговорах, собственных мыслях или чужих действиях. Валериан даже не знал, что всё это время Уту перебирал в сломанной голове сомнения — сомневался в себе, сомневался в нём, и для этого оказалось достаточно небрежно брошенного слова. И так будет всегда — нейропротезы передают только базовый эмоциональный набор, всё остальное Уту додумывает сам.       У него, в отличие от Шелла, получается плохо. Собранная для императора машина не отличалась от его старого грава практически ничем, кроме привязанного идентификационного номера. В ней был такой же тесный салон, такие же кресла, обитые искусственной кожей, панель управления с прямым подключением. Разве что задняя часть грава выглядела массивнее, чем у серийных проектов — в дополнительной секции располагались мини-ТМР и двигатели для выхода в околоземное пространство.       Уту сразу заметил разницу, с уважением погладил матовые шершавые пластины, проверил спайку швов. Валериан не торопил его с техосмотром, потому что сам в первую встречу с машиной занимался тем же.       — Уже пробовал?       — Момент не подвернулся. Залезай.       Уту повеселел, сразу прилип к окну. В тесной коробке грава он чувствовал себя гораздо лучше, чем на открытом пространстве — надышал на бронестекло, нарисовал змею с ножками, стёр её рукавом и прижался к стеклу носом.       А вот Валериан рядом с Уту чувствовал себя…       Ощущений на самом деле было много — тревога, напряжение, облегчение, радость, беззаботность, сосредоточенность. К каждому ощущению прилагались ассоциации — хорошо и плохо, удовлетворительно и неприемлемо; иногда они совпадали. Соблюдать ритуалы было хорошо. Соблюдать ритуалы было неприемлемо. Валериан хотел дотронуться до Уту, не измеряя прикосновения ритуальной шкалой. И тут же вспоминал всё, что извлёк из компьютера Цезаря, достал из прима-сенатрикс, приобрёл на войне с бездной.       Это — проект. Предсказать его действия невозможно.       Это — Уту. Он ручной и очень контактный. Он любит, когда его расчёсывают, гладят и целуют в угол рта.       И это — направляющая деталь. Постоянное взаимодействие с ней — испытание даже для императора.       — Что произошло у вас с Серафимовичем? — вопрос был самым безопасным взаимодействием, и Валериан начал с него. Уту как следует насмотрелся в окно и только потом сказал:       — Он у меня штекер выдернул в синхроне. С первого по третий уровень настройки слетели, всем медотсеком в эсэре ковырялись. Не скажу, что мне понравился процесс, скажу, что процесс мне очень не понравился — начмед в учебке, да осияет Солнце его… кхм… эффективность, делает это лучше. Но зато я выпросил у них батончик.       — Почему ты мне не написал? — осведомился Валериан.       — И что бы ты сделал? Серафимович поступил по протоколам — в чрезвычайной ситуации допустимо экстренное отключение.       — А это была чрезвычайная ситуация?       Уту отлип от окна, подобрался к Валериану. Его взгляд холодил висок, и Валериан не спешил поворачиваться. Казалось, что прямо сейчас он столкнётся с чудовищем, генетическим конструктом, сердцем «Мораны» — у такой детали не может быть ничего человеческого. И не должно.       Не должно.       Какая-то догадка неприятно шевельнулась на границе между разумом и бессознательным, склизкая, холодная. Валериан хотел ухватить её, рассмотреть, разобрать на части, как это делают ведьмы в белых халатах.       Уту нетерпеливо дёрнул его за рукав, и догадка рассыпалась пеплом, будто от порыва ветра, а потом её растёрло в активных процессах, перемололо и переработало — она была уже не так и важна для череды случившихся и предустановленных событий. Валериан задержал дыхание, медленно повернул голову.       Уту смотрел на него, подняв брови.       Уту. Не проект.       — Ты задаёшь какие-то дебильные вопросы, Лер, как будто учился не со мной, а с земляными червями, — какое знакомое высокомерие: его можно увидеть у любой направляющей детали перед плановой коррекцией. — Конечно, это чрезвычайная ситуация — у Серафимовича не было линии контакта, а у меня не было понимания, что с этим контактом делать, я даже не знаю, с чем мы столкнулись. Личинку бы размазало по экрану: на фронтальное направление работали три реактора.       — А в момент перезаписи или столкновения ты не заметил ничего… необычного?       — Необычного? — переспросил Уту, ткнул пальцем нашивку.       — Ну да, например, голоса. Или искажение пространства. Или что-то такое, что не предусмотрено даже в случае экстренного перемещения?       Уту сделал подозрительную паузу.       — Не было, — и взорвался: — Так, стой. Стой-стой. Ты намекаешь, что весь флагман ебанулся разом и контакт нам почудился?       — Нет, у меня просто есть некоторые подозрения, но я не мог о них написать, потому что это письмо не прошло бы никакую цензуру.       — А разве не ты определяешь уровень дозволенного? — немедленно уточнил Уту. Вот этот вопрос действительно был очень глупый, «дебильный», и ответ на него был очевиден любому гражданину Империи, однако Валериан спокойно ответил:       — Я. В том числе и для себя.       Уту хотел спросить что-то ещё, но передумал, опять уставился в окно. Он, кажется, представлял функции императора как-то по-своему: Цезарь всегда вызывал у него нейтрально-негативные эмоции, и Валериан впервые поймал себя на мысли, что отец полностью заслужил их своими действиями.       Разрешена ли ему такая мысль? Сомнение в действиях императора — страшный проступок.       Но ведь он и есть император. Разрешена ли ему такая мысль сейчас?       Значит ли это, что он сомневается сам в себе?       К чёрту эти мысли.       Он мог скинуть Уту компиляцию файлов прямо на интерфейс, но не скинул, потому что хотел с ним говорить. Прямо здесь и прямо сейчас.       — Мы выяснили, что произошло с Цезарем.       Уту пожал плечами — то, что произошло с Цезарем, ему было неинтересно.       — Реплика биомассы с «Андромеды», — продолжил Валериан, заметив, как Уту с любопытством прислушивается, пусть и делает вид, что ему всё ещё безразлично. — Она разумна.       Уту развернулся, уже не скрывая, что заинтригован.       — С чего вы решили, что она разумна? Это же слизь, Лер, у неё нет сложных нейронных связей.       — И тем не менее она развивается, учится и адекватно оценивает обстановку. Пси-импульс был сгенерирован ею в тот единственный момент, когда госпожа Фрейе не могла его перехватить и когда блок-модуль находился в положении «загружено». Для этого нужны сложнейшие вычисления.       — Как у ИИ? — предположил Уту.       — Самый точный пример — планетарная сеть.       Уту чудовищно впечатлился информацией и какое-то время молчал, разглядывая собственную ладонь. Такое неподвижное, тёмное, с заострившимися чертами лицо у него было единственный раз — когда он сражался с невыполнимой задачей.       — А ещё она разговаривала, — Валериан увёл грав в нижний эшелон, держа курс на высотную площадку с автоматами. — Но я не уверен, что она вообще с кем-то говорила. Это как будто была трансляция в эфир, старая запись. Я слышал её на объекте.       — О. — Уту посветлел, засиял, изобразил непонятную гримасу, потом улыбнулся одной стороной рта, словно проверял готовность систем к возобновлению работы. — Помнишь, когда ты притащил меня к Цезарю первый раз, я спрашивал, не слышал ли ты голоса? Ты не слышал, и я решил, что это обычная поломка, у меня раньше такое случалось. Чтобылотобудет, — скороговоркой произнёс Уту. — Это она сказала, да?       Теперь уже Валериан внимательно слушал сбивчивый рассказ — Уту постоянно отвлекался и соскальзывал с основной мысли то на «Стрелу», то на Пейтона. Он умел докладывать по-военному коротко и чётко, но сейчас почему-то цеплялся к каждой мелочи.       — Да, — сумрачно отозвался Валериан. — Получается, биомасса связана с аномалией? Уту отчаянно замотал головой.       — Не, вряд ли. Остаточное излучение, которое не переработал и сохранил в сегментах блок. Спроси у старой ведьмы, она тебе объяснит, мне в учебке объясняли, потому что я ходил к валькирии с этой хернёй — у меня это началось после колыбельной. А ведь ты в ней тоже был.       Объяснение выглядело разумным и логичным, тем более что Уту на третьем курсе довольно скверно управлялся с модулями интерфейса — аномалия могла ударить по нему сильнее, чем по остальному экипажу. Но что-то здесь было не так, что-то смущало, и Валериан, пока грав менял транспортные потоки, запросил медкарты всех, кто был на «Стреле» — за прошедшие три цикла ни Тит, ни Патрисия, ни господин Пейтон не обращались в пси-корпус со схожими симптомами. Валериан впервые услышал шёпот только на объекте сто пятнадцать-два. Уту слышал его там же.       Госпожа Фрейе не слышала ничего, но здесь было действительно простое объяснение: вскрыть ментальные блоки сенатрикс невозможно даже Эве. Сломать — да, просочиться — никогда.       Слышал ли призрачный голос отец?       Валериан написал валькирии. Ответ пришёл моментально.       «Он мне ничего не говорил».       Всё. Цепочка прервалась. В компьютере-дневнике никаких записей касательно Эвы не было, кроме короткого, беглого «масса проявляет интересные свойства». Какие? Увидел ли Цезарь то, что не нашли потом ведьмы, или описывал очевидные мутации?       — Но мы слышали одну и ту же фразу.       — Слушай, пусть с этим разбираются учёные, моё дело развернуть «День Гнева» туда, куда они скажут. А твоё — задать им направление. Ну и ещё купить мне пломбир. Валериан остановил грав у высотной площадки между небоскрёбами, спрыгнул с подножки, высматривая автоматы с мороженым.       — Сливочный! — крикнул Уту вдогонку. Он вылезать из машины не захотел, дождался, когда Валериан принесёт мороженое прямо в грав, ловко выхватил у него пломбир, отгрыз половину и сел с открытым ртом.       — Холодное, — с опозданием сказал Валериан.       Уту моргнул.       — Но я уже не удивляюсь — ты каждый раз ешь его как будто впервые.       Уту моргнул два раза и медленно закрыл рот.       — Явжнаю.       В нём по-прежнему не было ни божественного, ни великого. Уту грыз свой пломбир, с детским восхищением разглядывал серую пластбетоновую агломерацию под брюхом грава и трепался обо всём, что видели его глаза. Глаза его видели всё, что Валериан уже перестал замечать: соединительные пешеходные конструкции, собранные по новым ГОСТам, были светлее, чем стены зданий, аквилу на административном центре теперь подсвечивали два прожектора — по острым граням крыльев пробегали огни, и орёл, держащий в когтях затмение, выглядел праздничным, нарядным, будто новогодняя ель.       — Красиво, — отметил Уту, закопошился на сиденье. — У тебя комм с собой?       Валериан без лишних слов расстегнул браслет и передал ему устройство. Уту потыкал комм, и быстро спросил: — Я могу зайти под своим номером?       — А что ты хочешь?       — Проверить сообщения. Мне должны были прийти оповещения из госпиталя, но их нет. Даже на пень не пришли, но пень могли перековырять на «Иерихоне», у них же настройки под Серафимовича.       — Можешь пока его забрать. Потом купим тебе новый.       — У меня есть деньги, — гордо возразил Уту, но всё-таки надел комм на левое запястье и вытянул руку, чтобы полюбоваться, как блестит корпус. Ну, он не соврал, деньги у него на счету были: целых два креда, бесплатный проезд на орбитальном такси (серьёзный выигрыш) и один сиротливый талон на натурпродукты, талоны на спирт уже куда-то делись. «Обналичено в общественном синтезаторе зала ожидания, космический порт Коринфа-2. Предъявлен индекс».       В войне с индексом F8 начмед потерпел сокрушительное поражение.       В кафе Валериан успел купить Уту щупальца — пришло срочное сообщение о доставленных из РАЦ протоколах, и он развернул грав к резиденции. Уту не возражал. Он вообще был сильно занят: ковырялся в коробке с щупальцами, выбирая самые вкусные.       А Валериану было не до протоколов: он смотрел на изумительные белые руки, на тонкий профиль, глубокими бесчернильными бороздами нацарапанный на полотне реальности, и его мир сжимался до кабины грава, заключая в ней Уту — солнечного бога в железной клетке.       Валериан всё понимал, осознавал все риски. Да он уже много раз так делал. И прикоснулся к Уту, презрев ритуалы, провёл линию от локтя до запястья, надавил на круглую косточку, обтянутую тонкой, лишённой цвета кожей.       Уту дёрнулся, выронил коробку. Щупальца просыпались ему на колени, разлетелись по сиденью — весь салон теперь был в кунжутных зёрнах и сухой стружке.       — Лер, блядь, — Уту со свистом выдохнул сквозь зубы. Он не злился — Валериан знал, как Уту выглядит, когда злится, — Какого хрена, дай мне ответ?       — Я тебя напугал?       — Нет, я не испугался, просто было неожиданно, — сказал Уту и принялся собирать свои щупальца обратно в коробку.       — Мне было плохо без тебя, — признался Валериан. Всего лишь слова — но словно груз свалился с его плеч. Ему было плохо. Без Уту. С Уту ему было… хорошо.       Да, точно, Лер, спасибо.       — Правда? Совсем правда? Тебе тоже было плохо? — Уту отшвырнул коробку, схватил его за затылок, прижался лицом к лицу — безобразные глаза оказались слишком близко, в чёрной бездне плясали блики, отражения, звёзды и туманности, влага по краям век собралась тяжёлыми каплями, как конденсат на охладителях энергоконтура.       — Совсем правда, — прошептал Валериан ему в шею, нащупал застёжку на форменной куртке, расстегнул её, добираясь до кожи Уту, уязвимой, дефектной, сдавил пальцами бок — нарочно, чтобы остались следы. Ему нравилось, когда на Уту остаются следы, ими он отмечал своё безусловное право владения этой деталью, и Уту тщательно вылизал ему угол рта, прикусывая губу — он тоже оставлял на нём свои печати.       Внимание. Рекомендуется пристегнуть ремни — автопилот производит посадку.       — Блядь, — разочарованно сказал Валериан, а Уту оскалился всей пастью и выпрыгнул из грава, оставив его в крайне неопределённом состоянии.       Первым делом Уту бросился обниматься с собакой, потом с совой. Сову он удобно взял под мышку и вместе с ней таскался за Валерианом. Сова угукала из горизонтального положения, Уту откровенно веселился, и в резиденции сделалось так шумно и безалаберно, что Валериан вспомнил всю чёрную трущобную брань, которую когда-либо слышал.       Потом Уту захотел, чтобы его отнесли в душ и дали кусок земляничного мыла. Первое желание Валериан выполнил легко — на шее притащил Уту к санузлу, поставил перед дверью, поправил ему куртку, убрал за ухо волосы.       Со вторым желанием возникли трудности — в синтезаторе отца не было ни настроек для производства, ни ароматизированной основы. Цезарь не нуждался в ничтожных утехах плоти. Уту хотел земляничное мыло.       — Там есть зубной порошок, — сказал Валериан, будто извиняясь.       — Ну, ладно, — согласился Уту и ввалился в душ, прижмая к груди ком чистой одежды, добытой в императорском шкафу. Он хотел всего лишь безобидное земляничное мыло. Цезарь презирал все отступления от стандарта.       При этом они оба были чудовищами.       Мог ли Валериан, подобный им, называть чудовищем себя?       Наверное.       Индикатор замка сменил режим на «занято». Валериан начал загибать пальцы — на четвёртом Уту должен был раздеться, на шестом увидеть красные пятна на боках.       На восьмом ему на интерфейс всё-таки пришли сообщения из госпиталя с приказом явиться в хирургическое отделение. Эти сообщения Валериан откладывал до последнего, для него каждая минута вместе имела ценность, которую нельзя было измерить обычными критериями оценки.       На десятом послышался полный ярости вопль.       — Я тебя ненавижу, Лер! Как я буду объяснять это врачам? — Так же, как и начмеду.       Дверь приоткрылась, из щели высунулся Уту, огляделся и, не увидев опасности, прошипел:       — Он потребовал у меня справку о том, что мы совершали половой акт. Справку, Лер.       — И что здесь такого? — не понял Валериан. Это была стандартная процедура для профилактики внутренних повреждений — вот он, например, прошёл осмотр и получил запись в медкарту в тот же день.       — Ещё он спрашивал, мазал ли я жопу гелем, — пожаловался Уту. Валериан нахмурился. До него только сейчас дошли две очевидные вещи.       — А ты мазал? — серьёзно спросил он.       — Дурак, — с искренним отчаянием в голосе сказал Уту и бухнул дверью. Индикатор снова загорелся красным.

***

      Уту, как ему и велели, шлялся в парке с Каси, иногда выносил на улицу сову и нарезал с ней круги у фонтана. Валериан не всегда мог выделить время между обработкой процессов, поступающих на сервера со всей Империи, и наблюдал за ним через окно. Уту было вполне комфортно одному, синтетический зверинец удовлетворял его потребности в компании: людей он по-прежнему избегал и не стремился это исправить.       По субботам приезжали Фриде и Дилан со своей сестрой. Уту выбирался с ними в город, и тогда Валериан злился. Он понимал, что малыш Дилли никогда не получит собственный протез в голове Уту, и даже больше — он не выдержит направляющую деталь рядом с собой, но не мог усмирить в себе это неэффективное чувство — ревность. Уту принадлежит ему, только ему, и если император не может с ним гулять, то всем остальным тоже запрещено с ним взаимодействовать.       Но Уту — госимущество. У всех граждан Империи есть исключительное право пользоваться своей деталью.       У Дила это право тоже есть.       Свою злость Валериан нёс в спортивный зал и вымещал её на манекене. Если удавалось застать Фрейе, то получалось ещё лучше — валькирия умела вытрясти из него ненужные размышления. Она никогда не разговаривала с ним, била, принимала удары и ускользала чёрным жирным дымом. Заговорила она неожиданно:       — Если ты хочешь знать, господин Кветзаль тоже считает тебя своим имуществом, — заметила госпожа Фрейе, в очередной раз опрокинув Валериана на маты. Их время противостояния не изменилось — всегда три секунды.       — В самом деле? — удивился Валериан. Он никогда не рассматривал их взаимодействие в зеркальном отражении. В минуты одержимости считая Уту своей вещью, он забывал о том, что император — тоже собственность человечества. И Уту имеет право им распоряжаться, так же, как все граждане имеют право распоряжаться Уту — сказать ему: защити нас, сделай нам хорошо, иначе для чего ты здесь.       — Это Воля Солнца, — ответила валькирия, протянула ему руку, и Валериан воспользовался моментом: рванул её на себя, откатился в сторону, вскочил на ноги, ударил — всё это вышло одним стремительным движением. В следующую секунду он снова лежал на матах, а госпожа Фрейе, поставив босую ступню ему на спину, цокнула языком: — Великое Солнце, Цезарь, ты бы ещё выкопал яму и забросал её ветками. Ровно секунда.       — У меня есть хоть какой-то шанс?       — Ни единого, — честно сказала Фрейе. — Но не огорчайся, у нас разная ценность. Всё, что назначено тебе, меня убьёт.       — Слабое утешение, — буркнул Валериан, повёл плечами, и госпожа Фрейе убрала ногу, разрешая ему подняться.       — Я тебя не утешаю, Цезарь, — она взяла у синтетика влажное полотенце, вытерла лицо, шею, тщательно ощупала закрытые псевдокожей разъёмы. — Утешать тебя будет господин Кветзаль. Он уже едет на рельсе, но ты успеешь вымыться.       — Что за грязные намёки, Фрейе? — оскорбился Валериан и одновременно покраснел, словно от того же Уту заразился болезнью стыда.       — Ни единого намёка. Ты всё увидишь сам. Иди, — сказала валькирия, активировала голограмму — император стал для неё пустым местом, и Валериану ничего не оставалось, как подчиниться её приказу.       — Лер!       Уту возник у него за правым плечом, но хлопнул по левому. Эта шутка была древнее человеческой цивилизации, так что Валериан не попался, протянул руку, не оборачиваясь — Уту всегда притаскивал ему из города какие-нибудь приятные подношения, в основном из общепита. Он никогда без них не возвращался, даже когда ездил в госпиталь.       Ладонь осталась пустой. Валериан повернулся.       — Нрвца?       Уту стоял и светился, как золотая монета на солнце. Причину счастливо посиять он мог найти где угодно: в луже, в поликлинике, в листьях, до которых удалось добраться раньше муниципальных дронов, в новых мостах, дорожных знаках — это его свойство Валериан помнил ещё по письмам и оттого нисколько не удивился. Удивился он поводу для радости.       Уту впервые самостоятельно купил себе одежду — чёрный вязаный свитер-мешок с высоким горлом и длинными рукавами. Госпожа Гвиндолин пришла бы в ужас при виде этого свитера: она всегда одевала племянника в рубашки или красивые безрукавки, подбирала фасоны и цвета, нередко сама конструировала модели с помощью ИИ.       Отпущенный на волю Уту все её старания превратил в хаос.       — Ты похож на летучую мышь, — определил Валериан: рукава с лёгкостью могли бы заменить кожистые перепонки.       Уту засиял ещё ярче.       — Просто сдохнуть!       — Или пиратский фрегат, — на роль парусов рукава тоже годились.       — Заеби-и-и-ись, — простонал Уту и ускакал в санузел, чтобы посмотреться в отражающую панель.       Вдоволь налюбовавшись приобретением, он вернулся в зал со стаканом воды, но пить не стал — натянул горловину до самого носа, завернулся в рукава и задремал на стуле-антиграве, прижав к груди колени.       Он всегда спал после госпиталя и Валериан никогда его не трогал, но сейчас Уту так замечательно устроился на своём стуле, что император не выдержал — подтолкнул сиденье ногой, чтобы оно качалось, и Уту раскачался вместе с ним: вправо, влево, вправо, влево.       — Лер, отвяжись, — сердито сказал Уту из глубины свитера.       Вправо, влево, вправо, влево.       — Лер, блядь, хватит, — рявкнул Уту.       Валериан толкнул стул ещё раз. Это была истинно императорская забава — злить дракона.       — Меня сейчас стошнит тебе на голову, — пообещал Уту.       — Почему на голову? — Валериан на всякий случай убрал ногу от сиденья; оно качнулось и зависло на месте.       — Потому что я собираюсь подойти, — ещё более сердито ответил Уту. — И поделиться с тобой завтраком. Это кажется мне прекрасной идеей, — он протянул руку: — Дай водички. Валериан пододвинул ему стакан. Уту высунулся из свитера, напился и снова втянулся в горловину.       — Спсб, Лер. А теперь отвяжись. Ты мешаешь мне размышлять.       Валериан внимательно осмотрел его от стула до головы и заметил:       — Ты не размышляешь, ты просто спишь.       — Ну вот и не мешай мне спать.       — Хочешь я отнесу тебя в кровать?       — Я хочу спать здесь, — отрезал Уту и окуклился в свитере.       Сеанс ближней космической связи завершился. Валериан мог бы возобновить его метким броском упаковки от таблеток в макушку, но императорская забава была императорской потому, что лишь император знал, когда дракона нужно оставить в покое.       Он вернулся к процессам, встроился в поток — легко, естественно, небрежно, будто направлял Империю вот уже тысячу лет, начал обработку. Вчерашний день стал сегодняшним, сегодняшний — вчерашним, послезавтра будет похоже на позавчера, позавчера окажется началом полуцикла, а начало полуцикла выпадет на послезавтра. Валериан научился отыскивать в этом хитроумном плетении определённую красоту: даже совершенствуясь, Империя оставалась нерушимым, неподвижным монолитом. Новые открытия делали её сильнее, но не влияли на установленный путь Солнца. Новые исследования делали протоколы эффективнее, но не отменяли обязательность их выполнения. Проект «Шамаш» был безусловным чудом, но область его применения оставалась стандартной.       Уту хлюпнул носом, и Валериан всё-таки бросил мятую упаковку в горловину свитера. Проект «Шамаш» зашевелился, издал угрожающий звук.       — Лер, тебе пизда. Я клянусь всеми талонами и сумочкой старой ведьмы, тебе пизда.       Уту спрыгнул со стула, подтянул рукава-паруса и направился к Валериану. Если бы он умел изрыгать из пасти огонь и выдыхать дым, они бы испеклись и задохнулись. Уту ни того, ни другого не умел, но умел быть неведомой тварью из гололент — вот только что он стоял возле сиденья, мгновение — и прохладная ладонь опустилась на затылок императора.       — Один-один. Это тебе за тот раз на спорт площадке, — Уту отвесил ему второй подзатыльник, и Валериан закрыл голову руками, стараясь не заржать. — А это за сраную конфету. Я думал, ты будешь меня целовать, а ты дал мне сраную конфету. — Утка, это же было давно. Ты до сих пор помнишь?       — Госпоже Фрейе говорила, что я очень злопамятный. Так вот, она говорила правильно. Я очень злопамятный, — Уту склонился над плечом Валериана, коснулся губами ямки под ухом — губы были горячие, жёсткие от подсохшей кожицы, и дыхание было горячее, густое, оно затекало под воротничок, как расплавленный металл. — Ещё я не забыл, как ты сожрал мой последний сырный шарик, а у меня на него были планы, — и Уту прихватил зубами складку кожи на его шее, совсем рядом с кабелем.       Валериан зажмурился. Болезненная, сладко-острая волна от места укуса ушла к ногам, вызвала слабость в коленях и ноющую вибрацию под рёбрами.       Всё. Теперь он будет стоять так, пока ему не надоест. Ответа, когда Уту надоест, не знал даже Элохим. Уту и сам его не знал: пока не надоест — чересчур размытое понятие. Валериан включил Гелиос, перевёл его из режима проекции в режим моделирования. Он рассчитывал отвлечь Уту любимой игрушкой — Уту переступил с ноги на ногу и не отвлёкся. Дракон собрался стоять с императором в зубах вечно.       — Кинь мне игрек, пожалуйста.       Уту не глядя ткнул пальцем в ИР-полотно, безошибочно нашёл ось и притащил её к точке. Потом Валериан попросил передать ему ось икс, потом развернуть дальний трёхкипопарсековый рукав в проекцию. Уту все его команды выполнил безупречно, но челюсти не разжал. И чем дольше он так стоял, тем ужаснее становились желания императора. Валериану самому было страшно от мыслей, рождающихся в глубинах сознания, потому что он мог их воплотить прямо сейчас и прямо здесь.       — Лер, ты говорил, что отнесешь меня в кровать? — высокомерно спросил Уту, разжав зубы.       — Говорил, — выцедил Валериан, встал и сгрёб в кулак подол свитера, рванув Уту на себя. Он уже не мог думать о процессах, он думал о том, что под этим свитером есть его Уту, прекрасная, дивная скульптура, на которой остаются все следы взаимодействия, и защита на ней — всего лишь одежда.       — Так вот, я хочу, чтобы ты отнёс меня в кровать, — сказал Уту и повис на нём, вылизывая уязвимую мякоть под подбородком. Рукава сползли до локтей, обнажая руки, истыканные медицинскими скобами — всего лишь руки, но Валериан издал короткий стон, схватил его в охапку, прижал к груди и внятно сказал на ухо:       — Я отнесу, но спать ты не будешь.       — Я и не собирался, Леррр, — тихо выдохнул Уту и весь покрылся красными пятнами. — Я хочу, чтобы ты отнёс меня в кровать и что-нибудь со мной сделал. Только осторожно — не задень швы.       Ненужное предупреждение. О швах он забудет раньше, чем Валериан разденет его и поцелует в угол рта — это тоже дефект проекта.       Должно быть больно.       Обоим.       Будет.       Он донёс Уту до спальни, швырнул спиной на кровать, вытянул ленту из косы. Волосы ссыпались на пол, Уту не стал их поправлять, чуть повернул голову, глядя на Валериана из-под ресниц. Свет из окна тонкой золотой линией очертил его профиль, сделал глубже чернильную бездну в глазах.       — Разденься, Лер, я хочу на тебя смотреть. Ты красивый.       И Уту смотрел не отрываясь, как Валериан быстро сбрасывает с плеч китель, расстёгивает ремень; его зрачки то превращались в точки, то расплывались по всей радужке, губы дрожали и столь откровенное восхищение смущало и распаляло ещё сильнее.       — Закрой окно, — попросил Уту и резко сел, стянул с себя свитер, бросил его куда-то. Под свитером оказалось тонкая майка, заправленная в брюки — её снял уже Валериан, швырнул вслед за свитером. Бесцветная кожа в полумраке была белая-белая, прохладная на ощупь, будто мрамор. Валериан водил ладонями по его плечам, спине, гладил бёдра, и Уту щурился, вздрагивал от каждого прикосновения — он боялся, и здесь ничего нельзя было сделать. Совсем ничего. Только смириться. Только трогать, будто ничего не случилось, валять по постели, целовать его до состояния слизи.       Уту забрался на него, путаясь в своих волосах, выдавил в ладони лубрикант и густо размазал по ним двоим весь тюбик. Стало очень скользко и очень влажно, сильно запахло земляникой. Уту трогал то себя, то Валериана — ему всё ещё нравилось изучать реакцию тела, своего и чужого, нравилось, когда Валериан выгибался, толкаясь ему в руку, и нравилось, когда в руке сжимали его самого. Ему нравилось абсолютно всё, что с ним делают, даже кровоточащие от неаккуратных ласк швы и следы на теле. И так же быстро надоедало. Оттолкнув в сторону руку, Уту склонился к Валериану, обвил руками шею, прижимаясь к нему всем телом. — Выеби меня, Лер, — застенчиво попросил он.       От стыдливого шёпота и развратных, невозможных слов в голове всё перемешалось — это была уже не торпеда, а главный калибр, разлагающий вещество на ничто. Валериан подхватил его под ягодицы, одним движением посадил на член и не отпускал, пока Уту не соскользнул на него полностью, до упора.       Короткое мгновение они смотрели друг другу в глаза. Уту коротко всхлипнул, упёрся руками ему в грудь.       — Больно, Лер.       Да. Тесно, горячо, мокро. Больно. И невыразимо — словно протезы, как и боль, тоже были общими.       Может, и были, ведь император пробовал их на вкус.       Первое движение сделал Уту. Он приподнялся, всё так же ища опору на его груди, и медленно опустился. Пятна стыда на его идеальном, бесцветном лице стали тёмно-багровыми.       — Ты, Лер, писал, что я могу прыгать на тебе сколько мне хочется, — кое-как выговорил Уту, вытер слюну с губ ладонью и прижал эту ладонь к его губам. Валериан взял за запястье идеально слепленную руку, облизал каждый палец. — Вот я буду.       Если бы он молчал, им бы не было больно. Но Уту не молчал, а Валериан уже не думал. Он схватил Уту — на животе и боках останутся синяки — вздёрнул его вверх и с силой потянул на себя. От шлепков полетели брызги геля, Уту не мигая смотрел ему куда-то в переносицу, а Валериан захлёбывался бездной безобразных глаз.       Уже не война — обычное сумасшествие, беспорядочное соитие и наслаждение болью. Или принятие боли как ступени к слиянию. Уту по-другому не умел, а Валериан обещал принимать его любого.       Он не хотел делать Уту больно. Просто так было нужно.       — Я, Лер… Знаешь, я…       Уту не договорил, до крови вгрызся в пальцы, кончая, и Валериан с силой натянул его на себя, заполняя тело своего солнечного бога семенем. Синхронизация завершена. На сто процентов.       — Я, Лер, чуть не сдох, — хрипло сказал Уту и упал рядом.       В ответе он не нуждался.       Валериан накрутил на палец длинную прядь, вытянул её, поднимая руку к потолку. Уту лежал, уткнувшись лицом ему в грудь, что-то чирикал сам себе — не разобрать ни слова. Надо было встать, смыть с себя лубрикант, пот, сперму, но он продолжал лежать. В голове наконец стало восхитительно пусто — ни мыслей, ни процессов, только тёплые воды Панталассы, омывающие мозг, как единственный континент.       — Лер, я же просил — осторожно. Смотри, шов по пизде, — Уту сунул ему под нос запястье, то самое, которое держал Валериан. Медицинские скобы были испачканы кровью, под ними виднелась тёмная полоса. — Ни слова врачам, понял? Ни. Слова.       — Давай хотя бы гелем намажу?       — Сам разберусь.       Уту скатился с него, собрал разбросанные вещи, не разбираясь, где чьё, закинул их в санузел. — Кто не успел, тот не успел, Лер. Как там раньше говорили? Салями?       — С’est la vie, — отозвался Валериан, разглядывая его обнажённые ягодицы. Уту понял, куда он смотрит, закрылся руками.       — Точно, Лер, спасибо. Салями — это какая-то древняя колбаса.       И щёлкнул запорным механизмом.       Валериан, в общем, и не собирался спешить, закрыл глаза и слушал шум воды за стеной, представляя, как Уту обмазывается своим земляничным мылом, осторожно промывает швы. Врачам нужно было бы сообщить о повреждениях, но Валериан сказал, что будет молчать. Каким по счёту получилось это нарушение протоколов?       Уже не важно. Нарушить протоколы так, как это сделал отец, у него никогда не получится.       На полу валялась коробка с пластырями — выпала из кармана Уту, а он и не заметил. Валериан отодрал утомлённое, непослушное тело от постели, поднял коробку и коротко постучал. Уту открыл сразу — из щели повалил пар, словно в санузле шла тепловая обработка.       — Чего?       — Ты потерял, — Валериан протянул ему пластыри. Уту быстро сцапал их и скрылся в пару.       — Спсб, Лер.       По флотской привычке долго он не мылся. Весь процесс занял четыре минуты и семь секунд — Валериан засёк время, потому что начал нещадно чесаться, и заскочил в душ сразу как только Уту оттуда вылез.       Мыло Уту использовал почти всё — как будто ел его вместо щупалец. В талантах Уту Валериан, конечно, не сомневался, но это даже для него было бы слишком. Хотя…       Цезарь, заявка на аудиенцию, — сказал Элохим, прерывая важные императорские размышления. Валериан смыл пену и уставился в потолок, ожидая дополнительной информации.       От Кромки со срочным докладом прибыл господин Майер.       — Ко мне? — удивился Валериан и сплюнул — мыло затекло ему в рот.       К Цезарю, — сказал ИИ, но Валериан готов был поклясться, что слышит в искусственном голосе звонкие насмешливые переливы и невысказанное: а Цезарь — это ты.       — Десять минут.       Он быстро ополоснулся, вытерся, оделся — две минуты. Дошёл до зала — три. Ещё семь минут остались на подготовку.       Хорошо. Значит, Воль. Валериан сел на стул, на котором спал Уту, оттолкнулся ногой от пола. Вперёд, назад, вперёд. У него появилось странное желание предстать перед Волем настоящим императором без чувств, эмоций и привязанностей, доказать ему… что и зачем? Он владыка Империи с триллиардами деталей, миллионами звёзд и тысячами обитаемых планет, им будет назначена ценность мира. У него есть Уту в свитере-мешке, проект, равного которому нет и не будет.       — Элохим, сообщи господину Майеру, что я готов его принять.       Воль появился стремительно, ударил себя кулаком по груди и растерялся, увидев вместо Цезаря Валериана.       — Вэл?.. — изумлённо спросил он и тут же исправился: — Мой Цезарь.       — Присаживайтесь, господин Майер, — учтиво предложил Валериан и указал на свободный стул. Воль замешкался. — Не беспокойтесь, я вас не съем.       — Я не думал об этом, мой Цезарь, — натянуто отозвался Воль и сел.       Он не стал задавать вопросы, хотя Валериан чувствовал, что ему с трудом удаётся держать пластиковую овечью личину. Воль ведь тоже был человеком, не синтетиком, хотя пытался убедить в этом всех. А главное — себя.       — Слушаю вас, — небрежно уронил Валериан. Его не волновало, почему Воль ему не писал, почему быстро и безжалостно оборвал все связи. Он уже не воспринимал Воля как близкого когда-то человека — всё это стало прошлым, остались лишь центральный процессор и деталь. — Должна быть веская причина для личного визита.       Воль кивнул.       — Причина веская, мой Цезарь, — сказал он. — Я не мог отправить вам доклад, поскольку информация может вызвать ненужную дестабилизацию. У нас проблема — ксеносы напуганы и дезориентированы: среди ближних колен зреет раскол.       — В чём дело?       — Знамение, — быстро ответил Воль.       — «Знамение» идёт по внутреннему направлению, господин Майер, — поправил его Валериан. Отец бы открыто расстроился от такого невежества.       Но Валериан не был отцом.       — Мой Цезарь, я говорю не о флагмане. Я говорю о явлении, в которое карем вкладывают особый, мистический смысл. У их навигаторов было общее видение — огромный червь, пожирающий небо. Они спорили трое суток, но так ни к чему и не пришли. Колена Кромки не намерены покидать насиженные точки выхода, а колена спирали хотят сместиться в дальний трикп. Знамения они боятся больше, чем конфликта с дальними коленами.       — Вот как? Думаю, ваш доклад получится долгим. Кофе, господин Майер?       Воль смутился, но быстро взял себя в руки — не просто так он мог вести переговоры с иглозубами.       — Да, мой Цезарь.       Валериан сам сделал и принёс ему кофе — приторно-сладкий, как Воль и любил. Не потому, что специально помнил о его предпочтениях. Потому, что этот кофе въелся в его нутро так же, как запах антисептика, земляники и лекарств. Господин Майер пригубил горячую жижу и продолжил доклад — он и в самом деле получился долгим.       — Вы считаете, они решили спрятаться от знамения за нами? — задумчиво проговорил Валериан, глядя в окно, постучал пальцами по столу — металл отозвался тихим гулом.       — Я в этом уверен. Мы для них зло, но зло известное. Они много раз видели нас снаружи и один раз… изнутри, — гнев, скорбь и ненависть на мгновение омрачили красивое, совершенное лицо Воля. Валериан почему-то помнил его именно таким — с отблеском настоящих чувств на клыкастой овечьей маске: несчастные искалеченные учёные волновали его больше, чем он хотел показать. Наверное, потому всё и вышло так нелепо — Воль ждал от императора положенного равнодушия, Валериан искал в детали искренность, и оба они не оправдали чужих ожиданий. — Вэл? — вдруг позвал его Воль. По имени. Валериан повернулся, опасно сощурился, и Воль подавился словами, которые так и не произнёс. Вместо них он сказал другое: — Я закончил, мой Цезарь. Позволено ли мне идти? — Лер?       В проёме стоял Уту и рассматривал Воля, словно красивую игрушку на витрине, но взгляд у него был злой, мерзкий — он будто бы обо всём догадался, но не мог оформить догадку в слова. И потому стоял и смотрел, чуть наклонив голову. Валериан мысленно приказал господину Майеру бежать отсюда со всех ног, потому что уже видел этот взгляд в столовой учебной части. Воль наоборот замедлил шаг, поравнявшись с Уту, в абсолютном восхищении ударил себя по груди кулаком — он не задавался вопросом, что здесь делает Воля Солнца, он преклонялся перед самим фактом его существования, любовался им, гордился злобно и неприкрыто, потому что дракону суждено перемолоть в своей пасти ненавистных ксеносов.       — Господин адмирал.       Уту медленно прижал к сердцу раскрытую ладонь и посторонился, давая ему пройти. Однако этот жест был предназначен не Волю, а императору. Не сжатый для удара кулак, олицетворение имперской незыблемости и мощи, а ладонь. Доверие и покорность.       — Кто это, Лер? — Уту отвернулся только тогда, когда за Волем закрылась бронированная дверь резиденции. Взгляд у него всё ещё был мерзкий, но уже не злой, скорее недоумённый, растерянный — добыча ушла, а он так и не придумал, за что её нужно сожрать. Не ксеносов — волка.       — Сотрудник дипломатического корпуса, — как можно более нейтрально ответил Валериан.       — О! — глаза Уту мягко вспыхнули фиолетовым: из пограничного состояния он перешёл в состояние умиротворения мгновенно. — Не тот, который был у карем?       Валериан неслышно выдохнул. Гроза прошла стороной.       — Верно, он.       Уту подошёл вплотную, схватил Валериана за руку и так стоял, пока ему не надоело. А Валериан стоял и ждал, пока ему надоест — обычный ритуал, который император обязался соблюдать в обмен на взаимодействие со своей деталью.       — И что ему было нужно?       Гроза миновала, но первая ревность Уту ещё глухо громыхала на горизонте чёрной тучей — и ведь она выглядела почти настоящей, эта ревность.       Она настоящая, поправил себя Валериан, вспомнил пластиковый вкус протезов и непроизвольно провёл по губам ладонью. Уту не придал значения его жесту.       — Мы как раз говорили о карем. Господин Майер доставил новости, которые мог передать мне только лично, — Уту выгнул бровь. У него на лице как будто загорелись буквы по типу тех исполинских аббревиатур, которыми были отмечены все здания госструктур: ЧОТАМ?       — У навигаторов было видение, как огромный червь пожирает небо, и некоторые колена решили убраться ближе к центру млечного пути. В дальний трикп, если ты желаешь слышать подробности.       Уту защёлкал шестеренками и негромко, но очень чётко и по слогам, выдал «о-ху-еть». Не то чтобы Валериану было что добавить к этому емкому комментарию — добавить ему было совсем нечего, но он всё равно отметил:       — Господин Майер отлично разбирается в ксенопсихологии. Если он посчитал их знамение важным…       — Твой господин Майер может отлично разбираться в ксеноприходах, — не испытывая ни малейшего трепета перед императорской властью, перебил его Уту, — и я не стану ему возражать, потому что нихрена в них не понимаю, но колена спирали в дальнем трикпе — это же ебучая свалка, Лер.       Он моментально выхватил самую суть — Валериан тоже подумал об этом в первую очередь. Его взолновало не чужацкое знамение, а возможные проблемы на границе. В дальнем трикпе, в отличие от ближнего, было неспокойно: местные карем уже семидесятый цикл воевали с иглозубами за кусок туманности, где четырёхрукие держали контроль над точкой выхода из гипера, в том же квадрате изредка происходили короткие стычки с рептилиями, набегавшими на каремские астероиды и базы иглозубов с целью грабежа. Иногда участники заварухи в случайном порядке объединялись, чтобы после совместного боя сцепиться уже друг с другом, а победителей добивал имперский патруль.       Отца устраивала вялотекущая война: он использовал карем как раздражающий фактор для других ксеносов, чтобы не распыляться на мелочи вроде ящеров и иглозубов, и в другой ситуации Валериан оставил бы всё как есть. Но ситуация была именно эта. Ебучая свалка. Определения точнее люди ещё не придумали.       Миграция дальних колен — вопрос времени, Воль озвучил примерные сроки: два-три стандартных месяца, пока карем закроют все торговые сделки, распродадут убежища на астероидах и соберут караван. С их появлением чужацкий конфликт вспыхнет с новой силой и станет куда затейливее и разнообразнее. И затратнее: любой масштабный конфликт требует много ресурсов, которых у ксеносов попросту нет.       Зато эти ресурсы есть у Империи на рассредоточенных по линии границы добывающих станциях. Карем вряд ли станут рисковать налаженным торговым узлом, но вот иглозубы обязательно воспользуются щедрым предложением, их не пугает настоящее лицо железного бога, а свет факела просвещения только ярит.       Железному богу всё равно на их бесстрашие, он уже применял протокол EAI к планетам чужаков и применит его снова, но прежде это будут человеческие потери, нарушение поставок металлов, расходы на восстановление конструкций. Человеческие потери недопустимы.       Вариантов мало: либо назначать каждой станции боевую группу с линкором и валькирию в штат на случай штурма, либо отзывать от Кромки первый флот и бросить все доступные силы на зачистку квадрата от присутствия ксеносов. И то, и другое невозможно — Империя непобедима, но не всемогуща.       Пока.       Валериан вышел на крыльцо, прислонился спиной к колонне портика и задумался. В парке было тихо — за деревьями журчал фонтан, дрон подрезал ветви, и слышались короткое, с промежутками: щелк, щелк. Уту вылез следом, прижал ладонь ко лбу, изучая потемневшую перед дождём зелень.       — Что бы сделал ты? — спросил Валериан. Вот сейчас бы он не отказался от непрошеных советов, но Уту только почесал затылок — готовил к появлению на свет какую-то выстраданную мысль.       — Я бы спросил у Серафимовича, — мысль оказалась абсолютно ему несвойственной. — Ты не сомневайся, Лер, если скажешь, я что-нибудь придумаю, но Серафимович пока эффективнее.       — С тобой всё в порядке? — встревожился Валериан. Уту криво улыбнулся — точь-в-точь как в учебной части. И как на записи, где госпожа Салем получила свой триумф от сенаторов в белых защитных костюмах.       А ведь она тоже была чудовищем. Ни больше, ни меньше.       — В полном, Лер. Я всего лишь пересмотрел некоторые убеждения, и господин адмирал мне в этом очень помог, так что своим признанием я говорю ему большую спасибу, — Уту стёр улыбку пальцем. — Надеюсь, он тоже будет мне благодарен.       — За что?       — За то, что я знаю, когда нужно остановиться.       Ничего, кроме такого же чудовища, у госпожи Салем не получилось.       — Или у Тарики, она лучше Серафимовича работает с модулем, — добавил Уту, посмотрел в комм. — Пойду у фонтана посижу, пока орбиталка дождь не зарядила. Мне ещё час прогулок осталось добрать. Как определишься с ксенотенью, кинь сообщение на пень.       Он обошёл Валериана по кругу, укусил его за шею и упрыгал по ступенькам к защитному контуру, светящемуся голубым.       Или получилось — что-то другое?       Никто этого не знает.

***

      Валериан так и поступил. Отправлять спецборт на основное направление он не стал: под рукой была госпожа Тэй. А ещё госпожа Нокс и господин губернатор. И Уту — отец всегда использовал его модуль для наиболее полных прогнозов.       — Элохим, прокинь связь, будь добр, — Валериан отправил ИИ примерное мыслеописание того, что хотел бы получить в результате. Обычно Элохим сам определял наиболее эффективный метод, но сейчас уточнил:       Голосовое соединение, полная конференция или личная встреча?       — Полную.       Соединение будет установлено через час. Я предупрежу вас за пять минут до начала.       Следом Валериан отправил сообщение Уту. Тот явился одновременно с оповещением ИИ, весь в листьях, ветках, босиком, грязные сандалии болтались у него в руках — по одной на кулак.       Император поднял одну бровь. Затем вторую. Великое? Божественное? Идеальный проект имперской науки?       — Где ты был? — поинтересовался он.       — В луже, мой Цезарь, — доложил Уту. — Я отправил заявку в муниципалитет — полагаю, что вышла из строя часть оросительной системы.       — Но прежде ты в ней извалялся.       — Как свинина, — радостно поддержал Уту.       — У тебя три минуты, «свинина», — предупредил Валериан. Уту взмахнул сандалиями и вытек в коридор. Трёх минут ему хватило, чтобы переодеться в форму, привести в порядок голову и занять место слева от императора. Трансляция запущена, — объявил Элохим.       Первой Гелиос отобразил Тарику — госпожа ректор вышла на связь из своего кабинета в Академии. Она как всегда была аккуратно причёсана, застёгнута — по шаблону до миллиметра. Уту при виде её вытянулся по струнке, с силой стукнул кулаком по груди, словно находился в академии, а не дома, и лицо сделал удивительно… никакое. На языке его пластиково-рыбьих масок это означало «уважение» и «субординацию» — раньше столь высокой чести удостаивался исключительно Лисицын.       Тарика, зная все тайные смыслы мимики Уту, одобрительно кивнула ему и полностью сосредоточилась на императоре.       — Мой Цезарь, — сказала она.       Госпожа Нокс, напротив, выглядела, как техник-оператор буровой установки где-нибудь на Триста второй. На Триста второй сезон дождей длился двадцать пять земных месяцев, два стандартных цикла размокшей почвы и чудовищной грязи — госпожа вице-адмирал будто бы не выходила из-под ливня, её простой комбез был весь в потёках, пятнах, жирных брызгах: вызов императора нашёл её в реакторном отсеке «Тисифоны».       — Мой Цезарь, — госпожа Нокс прижала к сердцу кулак — хотя бы в этом она могла соблюсти устав.       — Мой Цезарь, — Уту повторил приветствие, щёлкнул каблуками. Ничего на его лице сменилось надменным презрением за долю секунды. О, сейчас он выглядел как модель с голоплаката, безупречная, неживая, которой известны только два протокола: безусловное подчинение и максимальная эффективность. Валериан испытал бы полное удовлетворение и немного, совсем немного гордыни, демонстрируя всем такую красоту.       Если бы Уту не стоял в блестящих серебристых сандалиях с равзязанными ремешками, и это определённо были сандалии прима-сенатрикс.       Бесшумно появилась госпожа Фрейе, встала за спиной Валериана, положив руку на спинку кресла. Она тоже оценила зрелище вне поля зрения камер проектора, сощурила глаза, будто смеялась.       Последним подключился господин проконсул. Он вежливо поздоровался и зашёлся сухим кашлем — синтетик-развалюха принёс ему чашку с чаем, и все терпеливо ждали, пока старик промочит горло.       — Прошу прощения, — грустно сказал господин Маре. — Увы мне — моё солнце уже касается горизонта, — и тут же осведомился совсем другим голосом, властным, сильным: — Что произошло, мой Цезарь? Валериан не стал тратить на объяснения время и слова, раскидал всем запись разговора. С этими деталями, в отличие от Уту, он разговаривать не хотел — в них его интересовали только функции и эффективность.       Эти детали, в отличие от Уту, тоже не видели пользы в отвлечённых беседах с центральным процессором.       — В дальнем трикпе слабая линия обороны, — озвучила госпожа Нокс, правильно оценив ситуацию — она тоже смотрела не на видение, а на ксеносов.       — Что если усилить её бастионами? — предложил господин Маре.       — Нецелесообразно, мой проконсул. Бастион — стационарный объект. Для перехвата налётчиков нужны мобильные соединения и борта спецсвязи на каждой станции, чтобы подать сигнал.       Госпожа Тэй кивнула, соглашаясь.       — Там сорок тысяч объектов только у границы. Мы не можем обеспечить спецбортами всех. Плюс понадобятся дополнительные группы РТ. Это иглозубы, — добавила она.       — У нас нет бастионов, чтобы закрыть всю границу, — подхватила госпожа Нокс.       — Снять с Магелланова направления?       — Исключено.       — Если уничтожить караван раньше?       — Кто этим займётся? Третий флот идёт по внутреннему направлению, открыть его нельзя. Первый остаётся у Кромки — протокол Эс-два в приоритете. Второй неактивен.       Старик молча слушал, делал записи в планшете.       — Может ли видение быть связано с Эвой? — вдруг спросил он.       — У нас пока нет ответа на этот вопрос, — ответила Фрейе, под «нами» подразумевая всю псионическую мощь ведьминского корпуса.       — Но он будет?       — Какой-либо ответ мы обязательно получим, — туманно ответила Фрейе.       — Нам нужна хоть какая-то конкретика, — сказала Тарика. — Без неё мы не сможем составить карту вероятностей.       — Я понимаю, но ничем не могу вам помочь, моя госпожа, — последние два слова прима-сенатрикс произнесла с едва заметной интимной хрипотцой. У Тарики на мгновение дала сбой ледяная маска — словно рябь помех пробежала по изображению, — но это не помешало ей подвести итог.       — Итак, диспозиция такова: мы имеем плотную сеть односторонних проколов на основном направлении, через них из неопределённой галактики к нам падают модификации «Андромеды». Следовательно, существует до сих пор или относительно недавно перестала существовать ветвь человеческой цивилизации.       — Всё так, — бесстрастно подтвердил старик Маре, сделал глоток чая. Его чашка, соприкоснувшись с блюдцем, громко цокнула в сверхчувствительных динамиках.       Как все они надеялись на встречу и как равнодушно приняли ужасную весть. Другое человечество уже не занимало их мысли — ценность его была назначена.       Ценность его была — ноль.       — Через два месяца в дальнем трикпе начнётся новый виток конфликта, и проигнорировать его не выйдет.       — И Эва, — вставил господин Маре.       — Я вижу единственный выход — эвакуацию промышленных объектов, — сказала госпожа Фрейе.       — Ремонт «Дня Гнева» завершён на восемьдесят процентов, титан готов к эксплуатации. Если ускорить интеграцию, то мы получим боеспособный флот, — следом за ней сказала госпожа Нокс.       Господин Маре снова стукнул чашкой. Прима-сенатрикс достала папиросу, закурила. Включились фильтры.       — Выпуск титана с повреждениями вызовет вопросы. Вы хотите посеять в Империи панику, Камилла? — ласково спросила госпожа Фрейе. Старик заморгал блёклыми глазами, штрихи кривой усмешки появились на высокомерной маске Уту, Тарика сцепила пальцы в замок — кожа на её неестественно-острых костяшках натянулась до белизны.       Искусственные сочленения фаланг, определил Валериан. Лучше думать об имплантатах, а не о том, что бывает, когда прима-сенатрикс вместо яда источает нежный молочный мёд. У этого голоса-пены есть одно толкование — госпожа Фрейе в ярости. Нет, она никогда не позволит эмоциям возобладать над разумом, она ведь для того и создана, чтобы держать себя и человечество в назначенных комиссиями границах. Но это напоминание, знамение, лунная тень, упавшая на первобытное стойбище — в великой валькирии нет совершенства, она всего лишь человек.       Госпожа Нокс не могла об этом не знать. Конечно, она всё прекрасно знала. И тем не менее не отступила.       — Я не хочу ненужных жертв. Если господин Майер прав и знамение ксеносов будет иметь за собой реальные последствия, — она замолчала, подбирая выражение.       Лицо Уту разгладилось, посветлело, будто госпожа Нокс только что принесла ему благую весть, и Валериан снова удивился метаморфозам — слишком уж они были непредсказуемы.       — Себастиан, подпишите акт о создании чрезвычайной комиссии, — попросила госпожа Фрейе. Старик был к этому готов — он уже составил документ и отправил его на подпись всем присутствующим.       Всем, кроме Валериана. Император не успел выразить неудовольствие — интерфейс отреагировал коротким, дрожащим: «жди».       — Мне сообщить об отмене празднеств?       Госпожа Фрейе встряхнула папиросой, и столбик пепла осыпался ей в ладонь.       — То есть, панику хотите посеять вы, Себастиан? Трансляция была заявлена цикл назад. Как вы объясните людям отмену протокола?       — Обстоятельства, — сказал старик.       Голос прима-сенатрикс стал сладким-сладким — концентрированная сахарная масса горчила сильнее, чем её змеиное воркование.       — Увы вам. Сначала вы спрячетесь за обстоятельствами, потом начнёте искать оправдания. А потом мы придём к тому, что все гарантии, которые Империя даёт гражданам, не более чем слова. Знаете, чем это закончится, Себастиан?       — Затмением, — угрюмо сказала госпожа Нокс. Госпожа Фрейе указала папиросой на её изображение.       — Именно, Камилла. Протокол должен быть исполнен. Никаких обстоятельств, минимум исключений. Великое Солнце, мне ли вас учить?       Подошёл синтетик с пепельницей. Валькирия поблагодарила его, выкинула окурок, и синтетик удалился, подволакивая ногу.       — Но я соглашусь с госпожой вице-адмиралом, нам нужен флот. Себастиан, прошу решить вопрос с интеграцией.       — Я решу, моя госпожа, — уязвлённо сказал господин Маре, но Валериану было его не жаль.

***

      За один-единственный проступок вселенная наказывала его десятикратно. Биологические образцы «Андромеды», созданные древней цивилизацией, волнения среди ксеносов, замена центрального процессора, проект «Морана» — всё это свалилось на Валериана тяжёлым грузом. И у него всё ещё не хватало опыта, чтобы эффективно расставить по местам куски галактической мозаики.       Даже господин Маре был не в силах ему помочь.       Вознесение и интеграцию специальным распоряжением решили объединить — Валериан не участвовал в обсуждении, он снова перешёл в неопределённый, подвешенный статус, когда он уже был императором и ещё им не стал. Даже слово Элохима сейчас имело вес больший, чем все его приказы.       Документ был заверен прима-сентарикс и одобрен комиссией. Нельзя отменить, нельзя затягивать, и с самого начала недели Валериан испытывал лёгкое волнение, оно как электрический разряд пробегало по позвоночнику, холодило внутренности. Хорошо, что Уту был рядом — он выглядел спокойным, не ощущал ни досады, приняв неизбежность как должное. Точнее, его давно убедили, что таков единственный итог его жизни, и Уту уверовал в это всеми протезами, просроченной синтетикой, которая защищала его от дестабилизации. Он даже чему-то радовался, с выражением зачитывал сове речь, которую должен был произнести на церемонии. Сова одобряла его. УГУ, говорила сова.       У Валериана не было совы. Была только полимерная собака, и он в одиночестве повторял те же слова, сжимая её в пальцах.       Каждое моё деяние — во благо человечества.       Детская поделка стала первым в его жизни подарком — отец не находил смысла в выражении привязанностей, Воль считал, что им хорошо вместе без устаревших церемоний, а все совершенные люди, которые тянулись к нему, видели в нём деталь. Центральный процессор не нуждается в поощрениях, его ценность определена и назначена. Эф-восемь — честь и приговор, сразу вместе, «или» не предусмотрено. Всё во славу Солнца и во имя людское, каждый будет жить в мире и справедливости, жизнь Валериана — топливо для этого вечного огня, а жизни людей — топливо для Цезаря.       Всё, что будет мною совершено, принесёт свет.       Хрустнул полимер. Собака сломалась на две половины, ровно по серому пятну на спинке — он слишком сильно сдавил её. Поделочный полимер, оказывается, очень хрупкий.       — Элохим, срочно нужен универсальный клей.       Запрос передан Джейтри. Ожидайте, мой Цезарь.       Синтетик с повреждённой ногой принёс спайку для полимеров, и Валериан успел починить собаку. Поделка стала как новая, на ней только осталась тонкая, едва заметная полоса — как шрамы Уту на его бумажной коже. Не увидишь, если не смотреть.       Уту не смотрел и не увидел. Он в своём свитере-парусе пролетел мимо Валериана к санузлу, ногой закатил дверь, открыл кран.       Шум воды навевал дремоту — казалось, что гудят водопады Ниерры, бурлят, пенятся, разбиваясь об острые камни.       Валериан разлепил один глаз, проверил время. Он спал целых полчаса.       Замок все ещё горел зелёным.       Он вскочил, вдавил в пазы легко поддавшуюся дверь и увидел то, чего боялся больше всего.       Уту держал ладони под холодной водой, таращился отсутствующим взглядом в стену. Он даже не обернулся, когда открылась дверь. Валериан погладил его по голове, и Уту зажмурился. Как всегда, когда ему нравились прикосновения.       — Нормально?       — Успокаивает, — объяснил Уту совершенно адекватно, выключил воду и вытер руки полотенцем. — Я, Лер, знаешь, очень волнуюсь. Вот вознесение — это вроде такая херня, мелочь, я уже видел всё, что должен. И делал, что должен, и ты делал.       — А мне страшно, — сказал Валериан. В этом он мог признаться только Уту, детали с дефектами и изъянами, потому что совершенные, безупречные люди отрицали его страх.       — Ба, Лер, ты не похож на человека, которому может быть страшно, — заметил Уту, обнял его и так стоял, покачиваясь из стороны в сторону, наверное час. Или тысячу лет. Валериан целовал его висок, дул на отросшие волоски у лба. — Но я тебе верю. Мне тоже пиздец как страшно. Что я… я-а-а. буду делать, когда… ну. Вот? Я не готов. Лер. Лер-Лер, что мне делать?       — Отставить истерику, господин адмирал. Ваша задача — почистить зубы и найти расчёску, — скомандовал Валериан.       — Расчёску! — встрепенулся Уту, извернулся мангустом и выскочил в коридор. — Джейтри! Джейтри, ты не видел мою расчёску? — отчаянные вопли возбудили сову — игрушка, выполняя алгоритм, размяла крылья, подняла уши.       — Ёбаное Солнце, — пробормотал Валериан, понимая, что запустил цепную реакцию.       Занесение со списанием. Причина: употребление обсценной лексики в отношении государственного символа — прилетело на интерфейс.       — УГУ, — сказала сова.       — Нашёл! — торжествующе воскликнул Уту.       — УГУ, — опять сказала сова.       — Господин Кветзаль, угомони свою птицу, или я оторву ей голову, — рявкнула госпожа Фрейе.       Сова заткнулась сама.       Улеглись они заполночь. Сейчас пригодились бы снушки с «Джамал», но госпожа Фрейе настрого запретила употреблять какие бы то ни было медикаменты, даже Уту получил за ужином всего одну таблетку и теперь ворочался, сопел, вздыхал.       — Лер, а ты точно не передумаешь, когда станешь уже… ну… прямо настоящим Цезарем?       Он всегда это спрашивал.       Ты не передумаешь?       И Валериан всегда отвечал — он говорил и писал ему одно и то же.       — Очень глупый вопрос, — Валериан подцепил край одеяла и накрыл им Уту с головой. — Спи. Одеяло Уту не остановило. Он сосредоточенно завертелся под боком, потом нашёл удобную позу и угомонился. Ненадолго.       — Дебильный? — глухо послышалось из-под одеяла.       — Дебильный.       — Ладно. Тогда скажи ещё раз, — Уту вылез наружу, навис над Валерианом на вытянутых руках. Из окна его лицо запятнали красными бликами дорожные знаки, из спальни его облил светом ночник. Двуликий бог, идол храма войны, человек и проект. Его волосы пахли земляничным мылом, земляничным зубным порошком и больницей. На губах тоже была земляника с горьким вкусом лекарств — в уголках рта особенно горчило.       — Я люблю тебя, Уточка.       — Сам ты уточка, — проворчал Уту и втянулся обратно. Валериан постучал ладонью по одеялу, определив выпуклость как ягодицу.       — Уточка, скажи «кря».       Ответа не было долго. Элохим уже погасил освещение, отключил все индикаторы, которые могли бы нарушить покой императора перед важнейшим мероприятием.       — Иди нахуй, Лер, — сказал Уту, закинул на него ногу, носом прижался к псевдокоже на шее. Кровать была тесной, как в кубрике на учебной станции, и Уту делал всё так, как в тот день, когда Валериан увидел его изъяны. Только он больше не бредил своим доктором и не боялся прикосновений — оставаясь неизменным, он стал немного другим Уту. И Валериан тоже стал другим, будучи прежним собой.       Дремота навалилась мягко, незаметно, заиграла бликами на поверхности воды, страх растворился в ней, осыпался на дно мелким песком.       Где-то за лесом послышался долгий, протяжный вой. >Я помогу вам, сказала девочка. >Ты не можешь нам помочь, сказали волки. Мы тебя съели. Ты мёртвая. >Я знаю.       Валериан резко открыл глаза, сел в постели. Сердце в груди отчаянно колотилось, лоб покрылся ледяной испариной. За ним проснулся Уту, с воплем вжался в стену, закрываясь одеялом. Валериан нащупал его руку, подтащил к себе — Уту ничего не сказал, его трясло, будто от сильного холода.       — Тише, тише, — зашептал он ему на ухо, обнял через одеяло и укачивал, пока Уту не перестал дрожать. — Всё хорошо. Всё в порядке. Прости.       — Плохой сон? — спросил Уту, успокаиваясь, положил голову ему на колени.       Уту знал толк в плохих снах.       — Не то чтобы плохой, — сказал Валериан, потёр переносицу, тщательно подбирая слова. — Странный. Я его будто бы уже видел. В ту ночь, когда погиб отец.       — Проверь пси-активность в пределах сектора, — неожиданно серьёзно посоветовал Уту, стёк с кровати на пол и, судя по звукам, принялся на ощупь искать одежду. Валериан не стал просить Элохима включить лампы — раздетый до майки и плавок Уту не любил свет. — На.       На плечо Валериану прилетел кабель, больно стегнул его штекером по обнажённой спине. За кабелем Уту швырнул коробку с пластырями и пополз дальше в поисках брюк.       Валериан протёр штекер, подключил кабель к шее. Соединение с планетарным компьютером было моментальным — он не успел сосредоточиться, и необработанные процессы обрушились на полусонное сознание, как тысячи тонн воды — оглушили, дезориентировали, остановили дыхание.       Уту выбрался в коридор, затряс ногой, чтобы сандалия села как надо, и куда-то упрыгал. Вернулся он с госпожой Фрейе, что-то отчаянно зашептал ей перед дверью — Валериан расслышал «поняла, разберёмся», и в чёрной стене появился ослепительно белый прямоугольник.       — Что случилось, Цезарь? — с тревогой спросила валькирия, села на край постели.       — Сон, — недовольно отозвался Валериан, закрывая лицо рукой. Ночью в своей спальне он был согласен видеть только Уту, но никак не прима-сенатрикс. — Всё нормально.       — Господин Кветзаль сказал, что произошла псионическая вспышка.       Валериан отмахнулся. Он успел перебрать все запущенные процессы евразийского сектора, в первую очередь запросив данные из лабораторных хранилищ — датчики контроля не зафиксировали аномальных активностей.       — Никаких вспышек. Это обычный сон, Фрейе.       — Ему такое снилось, когда Цезарь закончился, — сказал Уту, склонившись к уху валькирии. Госпожа Фрейе сузила чёрные, без единого блика, глаза.       — Что тебе снилось? — без обиняков спросила она.       — Сказка, — ответил Валериан. — Про девочку, которую съели волки.       — Почему ты не сказал об этом раньше?       — Потому что не считаю это важным.       Валькирия величественно кивнула, принимая объяснение, прижала пальцы к его вискам, мягко надавила. Руки валькирии были удивительно нежные, чуткие, от них шло умиротворяющее тепло — веки тут же налились свинцовой тяжестью, сознание стало тягучим, расплавленным, мысли в нём вязли, тонули, как в болоте.       Последним, что Валериан запомнил, была пряжка ремня Уту, которая оцарапала кожу на животе, когда тот перебирался на своё место возле стены. Потом Валериан снова уснул, и ему снилось ничего.       У ничего не было ни дна, ни края, ни цвета. У ничего был запах больницы и земляники. И острые зубы. Как у дракона.

***

      Проснулся Валериан в одиночестве. Гнездо Уту возле стены пустовало — он потому и проснулся, что в кровати было непривычно свободно и холодно.       — Где? — быстро, нетерпеливо спросил Валериан, ощупывая скомканное одеяло у себя под боком. Пустота ощущалась зияющей раной на половину тела — он, зарёкшись привязываться к людям, без Уту стал разорванным, неполноценным. Дефектным, как и его деталь.       Царапина на животе ныла и чесалась. Её надо было смазать гелем, но Валериану было плевать на царапину.       Господин Кветзаль сейчас едет в госпиталь — в семь утра у него снятие швов, потом выдача обмундирования, окончательная регистрация в пси-корпусе.       — Спасибо, Элохим, я понял, — сказал Валериан, сел, растирая ладонями лицо. Он снова начал волноваться, перебирать в модуле миллионы вариантов — у него даже начала подрагивать левая рука. Недопустимая уязвимость. Прямая зависимость, как от наркотических препаратов. Уту был нужен ему немедленно, прямо сейчас, в любом состоянии и в любой комплектации.       Вдох.       Завершение всех процессов. Перезагрузка. Соединение восстановлено.       Выдох.       Уту никуда от него не денется. Даже если захочет.       А Уту не захочет.       Валериан умылся, почистил зубы, быстро натянул трико, щелчком пальцев поднял ставни. Ночь метрополии-один была тёплой, бездонной, утро — ясным, звонким, с изморозью на траве: в пять утра по среднесолнечному системам климат-контроля поступила команда на плановую перезагрузку.       Госпожа Фрейе уже ждала его к завтраку. Лучи холодного солнца, протянувшиеся из панорамного окна, вызолотили её профиль, искрами расплескались по блестящему корпусу комма.       — Доброе утро, Цезарь, — сказала валькирия. — Больше ничего не снилось?       Под её рукой белела кучка яичной скорлупы: вот теперь Валериан увидел, как прима-сенатрикс ест что-то кроме брикета. Он сел, пододвинул к себе тарелку — в ней тоже лежали варёные яйца, кусок хлеба с маслом и крупно нарубленная зелень. Завтрак напоминал праздничное угощение, впрочем, он им и был.       — Нет. Я спал так, как будто умер.       — В любом случае тебе придётся пройти реабилитационный курс. Такие сны — дурной признак.       Валериан счистил с одного яйца скорлупу, разрезал его надвое — желток оказался яркий, насыщенный, Уту бы долго восторгался таким желтком, — и невозмутимо осведомился:       — То, что я слышал голос, тоже дурной признак?       — Нет, это была Эва, — столь же невозмутимо откликнулась госпожа Фрейе и подала ему соль.       Валериан посолил яйцо и прежде, чем полностью закинуть его в рот, добавил: — Уту тоже его слышит.       — Не только слышит, но и видит, когда злоупотребляет лекарствами, — валькирия всё сделала в точности, как император, и какое-то время они в молчании отдавали должное натуральной еде. Масло таяло на языке, нежный яичный белок шёлком гладил нёбо, терпкая зелень возбуждала вкусовые рецепторы — Валериан не помнил, чтобы при отце бывало такое пиршество.       — В целом между колыбельной и Эвой есть связь. Проверить её практически невозможно, для этого нужно доставить образец в аномалию, но, как ты понимаешь, на такие риски мы пойти не можем — это гарантированная потеря корабля и экипажа, — сказала госпожа Фрейе, дожевав яйцо.       — Добровольцы?       — Цезарь. Це-зарь, — взгляд валькирии потяжелел, потемнел; в зале вдруг тоже стало темно, неуютно. Валериан резко повернулся к окну — это Солнце затянуло огромным облаком, белоснежным, плотным, как комок синтетической ваты. — В какой момент ты стал с лёгкостью разбрасываться жизнями? Человек стоит безумно дорого.       Валериан хотел спросить её, сколько стоит человек, запертый в позорных глубинах великой цивилизации, стыдливо названных «полигоном», и какова цена у человека с «Андромеды» — этот человек когда-то был таким же, как они. Был лучше, чем они. Очень хотел — яд вопроса жёг рот, делал нестерпимо горьким нежный шёлк натуральной пищи — и передумал касаться горшка со змеёй: не она придумала все постулаты и протоколы, не она назначала ценность мира. Не она.       А центральный процессор, деталь, единая от сего времени до Возвышения Солнца. Центральный процессор всегда был одинаковым. В какой-то отрезок времени у него просто отличалось имя.       — Я понимаю, Цезарь. Тяжело. Но по-другому не получится. >Я знаю, сказала девочка. >И открыла пасть.       Валериан прижал ладони к щекам. Короткое видение пробило его насквозь, разорвало мякоть от виска до виска, будто стрела с зазубренным наконечником.       — Уберись из моей головы, пожалуйста.       — Чтобы понять, о чём ты думаешь, не нужно лезть тебе в голову — достаточно посмотреть на твоё лицо, — ответила госпожа Фрейе. — Тогда могла бы ты на него не смотреть? — Твоя воля, Цезарь, — сказала она. На поверхности стола заплясали отблески от лучей персонального энергоконтура. — Я не буду.       Валькирия сжала в руке второе яйцо. Скорлупа тихо хрупнула. Она стряхнула её в кучку, взяла соль.       Из динамиков донеслась нежная трель.       Срочное сообщение. Доставлено спецбортом первой экспедиционной бригады, сгенерировано и зашифровано искусственным интеллектом класса «Аустра» Обнаружен Вояджер-один. Базовая комплектация практически не нарушена. Аппарат был доставлен на ближайшую научную станцию.       — Надо же, — сказала госпожа Фрейе, но Валериан не заметил, чтобы она по-настоящему удивилась. Это, скорее, была положенная моменту реакция, и прима-сенатрикс изобразила её для единственного зрителя — императора. Он и сам не слишком удивился, пусть древний космический аппарат считался утраченным, как и его близнец, Вояджер-два, чьи обломки даль-разведка обнаружила в две тысячи восемьсот третьем.       Его футляр с пластинкой был разбит столкновением с метеоритом — дроны собрали лишь несколько золотых осколков и остатки детектора космических лучей. Отец ходил с маленьким Валерианом в музей и показывал ему, как хрупка была мечта человечества о космосе. Валериану были безразличны древние блестяшки — его создали в другое время.       — Цел?       На нём нет пластинки, — дополнил Элохим.       Валериан переглянулся с госпожой Фрейе. Вот сейчас валькирия действительно обеспокоилась, взяла со стола комм.       — Адельгейда, свяжитесь с комитетом исторического наследия и загрузите информацию по обнаруженному Вояджеру. Если потребуется, я подтвержу чрезвычайные полномочия. Нет, нужно выяснить приблизительное время и причину исчезновения пластинки, больше ничего, — она выслушала ответ. — О результатах сообщите мне сразу же. Благодарю.       — Футляр могло сорвать, — предположил Валериан. — Например, если удар пришёлся по касательной.       — Могло. Не трать время на догадки. Займёшься ими как только будут известны обстоятельства. Пока ты должен думать о церемонии.       — Я давно к ней готов.       — В таком случае доедай и собирайся.       Валькирия уже приготовила ему одежду: сорочку, брюки, форменную куртку со всеми нашивками. Пока Валериан одевался, валькирия достала из сейфа и поставила на стол контейнер, щелкнула замками. В нём на бархатной подложке лежал золотой венец — валькирия бережно взяла его в руки, подняла к лампам, глядя, как играет свет на мёртвом золоте листьев.       — Подойди, Цезарь, — скомандовала она. Валериан приблизился, чуть наклонился — пси-блок привычно завибрировал, нейтрализуя излучение. Госпожа Фрейе приподнялась на носках и возложила венец на его голову. Золото конца мира было тяжёлым и странно ледяным, хотя в резиденции всегда держали одну и ту же комфортную для человеческого тела температуру.       — Это потому, что ты ещё не зарегистрирован окончательно, — объяснила валькирия, сняла золото с его головы и снова спрятала в контейнер.       — Тогда зачем? — полюбопытствовал Валериан, вспомнив Уту и ириски в контейнере — он надевал венец один раз, когда его заставил Цезарь, а потом и вовсе сдал контейнер обратно в спецхранилище.       — Можешь считать меня сентиментальной старой ведьмой, но я хотела увидеть тебя вознесённым Цезарем первой. И я увидела.

***

      Вход на церемонию был свободный — значение имела не эффективность или определённая ценность, а примитивная очередь, Валериан стоял бы в ней вместе со всеми, индекс F8 не подразумевал привилегий. И он бы стоял, как и все, делал бы положенный полуметровый шаг в минуту, продвигаясь ко входным аркам, но сегодня Империя дала ему привилегию — вознесение.       Площадь Непобедимого Солнца занимала двадцать квадратных километров ограниченного земного пространства — это было единственное место, где поклонялись эстетике, оставив эффективность в стороне. Площадь начиналась от зоны культурного наследия старого Рима, узким коридором проходила между холмами, захватывала Марсово поле и сверхпрочным покрытием, будто панцирем, укрывала Тибр, пересохший в две тысячи шестьсот третьем — в две тысячи шестьсот пятом приказом Цезаря Аврелия в Апеннинах установили гидрогенераторы, в две тысячи шестьсот одиннадцатом полноводная река легла в прежнее русло, разделённое несущей конструкцией на два тоннеля.       Валериану нравилась площадь Солнца, потому что она была просторной, открытой и светлой, высотки окружали её, как стены окружают неприступную крепость. Если не смотреть в небо, расчерченное ячейками силового щита, то можно подумать, что это небо древнего несовершенного, неэффективного мира. Уту ненавидел площадь Солнца, потому что она не была замкнутым отсеком космического объекта.       От старого Рима не осталось практически ничего — Империя была построена на конгломерате человеческих идей, из рассвета цивилизации позаимствовав всё лучшее и отсеяв безобразное. Неолатынь оказалась выше эсперанто, республику сменила авторитарная технократия, слившаяся с научным коммунизмом — невозможное, нежизнеспособное сочетание строев и эпох оказавшееся в конечном счёте наиболее эффективным.       Старый Рим пал, чтобы возродиться кадавром, чудовищем. Мёртвым железным богом.       Триллиардами железных богов.       По пышности празднеств церемония Вознесения могла соперничать только с восхождением Солнца. В эти дни на всех освоенных планетах система ставила себя на паузу, чтобы её шестерёнки прикоснулись к собственному величию и сполна насладились им. В восстановленном Колизее метрополии-один пела Ми-Леди, и запись её концерта по Империи развозили спецборта, чтобы все могли посмотреть концерт. Сама госпожа Диана после выступления на Земле летела на границы Империи и пела там — на шлакоотвалах или буровых установках, под куполами внутренней среды и на научных станциях. Её можно было потрогать, вместе с ней поужинать и потанцевать — Ми-Леди обожала людей и танцы, беседы за общим столом, где из деликатесов были хлеб и консервированное мясо, бесстрашно спускалась в шахты и неумело, но старательно сбивала учебные мишени вместе с легионерами. Она казалась такой бестолковой, ненужной, эта чудесная птичка в клетке, но назначенная ценность госпожи Дианы была велика.       Так велика, что Империя ни на что бы её не променяла: госпожа Диана обожала людей. Люди обожали её. Перед Ми-Леди преклонялся Воль и Уту тратил последние деньги на её новые записи. Валериан ею восхищался, а госпожа Фрейе дарила ей настоящие живые цветы.       Цветы Валериану не дарил никто. Даже Уту.       Гравилёты оставляли на парковочных местах в агломерации и на площадь шли уже пешком. Это правило касалось всех, так что Валериан и госпожа Фрейе тоже оставили грав на общей стоянке. У прима-сенатрикс была своя машина, но в этот раз она предпочла лететь вместе с императором. Шелла обещал привезти господин Маре. Уту из пси-корпуса добирался общественным транспортом, скорее всего, опять выиграл проезд в лотерее.       Они прошли через северную арку, самый короткий путь к техническому выходу дома Солнца, где должна была состояться церемония. Валериан, миновав без очереди пропускной пункт, спиной почувствовал, как люди смотрят на него — алчно, восторженно, возбуждённо. Кипящее масло эмоций, предназначенных центральному процессору, самой безупречной детали системы, оставило на нём болезненные волдыри, и он поспешил спрятаться за госпожой Фрейе: плотная шкура прима-сенатрикс за столетия выдержала и не такие пытки.       Что делали с ней, вытачивая из заготовки деталь?       Валериан не был уверен, что желает это знать.       Дом Солнца не был очередной шаблонной постройкой — его проектировали индивидуально, взяв за основу амфитеатр Флавиев, но возвели из белейшего полимрамора, чтобы каждая секция сверкала в солнечных лучах и ослепляла своим величием и совершенством.       Дом Солнца как проект был безусловным архитектурным чудом: каждая скульптура, каждый орнамент для него вырезали вручную, используя примитивные древние инструменты, а не промышленные синтезаторы и сгенерированные модели, и Валериан рассматривал мёртвые, застывшие во мгновении лица. Цезари Джерико, Цезари Амария, их валькирии, их направляющие детали, храбрые герои, учёные и рабочие — Империя всем им возносила хвалу, вплавляла в себя их жизни       Скоро там появится и отец — белый, как Уту.       И Уту тоже будет там. Он даже не изменится.       «Ебучая площадь, ебучий праздник», — немедленно написал Уту, будто чувствуя его настроение. Он тёрся где-то в нарядной толпе и жрал варёную кукурузу, которую купил у восточной арки — об этом с тихим смешком рассказала госпожа Фрейе. Не меньше Элохима восхищала её непоследовательность Воли Солнца.       — Когда я забываю, что господин Кветзаль — проект, то очень хочу его исправить.       — Его не нужно исправлять, — возразил Валериан.       Прима-сенатрикс согласно качнула головой, увенчанной золотым венцом, положила руку на плечо императора, используя его как опору. Горячие губы мазнули по уху.       — А ты хочешь кукурузы, мой Цезарь?       — Ты серьёзно?       — Вполне.       — Не хочу.       — Это тоже правильный ответ.       Госпожа Фрейе проверила периметр, обменялась кодами подтверждения с валькириями охраны, пробила отклик от полицейских патрулей и легионеров.       — Орбита, приём. Через двадцать минут закрываем космическое пространство, что с рейсами? — сказала она в комм.       «Запрос обработан. Госпоже прима-сенатрикс по протоколам эффективности отвечает искусственный интеллект класса Нут. Борт 900-109-1 «Самонефа» вышел на тормозной путь. Метрополии два и три запретили межсистемное перемещение два часа назад».       — Господин Серафимович здесь?       «Спецборт первого флота завершил стыковку в восьмой секции в десять сорок два».       — Принято, — ответила валькирия, потянулась к замку. Валериан перехватил её руку — сейчас он оказался быстрее, но госпожа Фрейе не собиралась с ним соревноваться, молча повернула лицо, ожидая пояснений.       — Почему закрыли метрополии? Разве проконсулы не прибудут на церемонию?       — Тебе мало старика Маре и адмирала флота? Я вообще удивлена, что Серафимович примчался от кромки ради какого-то вознесения. Он был на церемонии единственный раз в жизни. Когда возносился сам.       — Не каждый цикл возносится император.       Госпожа Фрейе посмотрела на него с любопытством.       — Ты что же, собирался въехать в вечный город на колеснице под рёв толпы, и чтобы под копыта твоих коней кидали лепестки роз? И чтобы сенат тебе рукоплескал? Вереницы рабов, золото, поверженные боги. Романтика ушедших эпох, верно? — она встряхнула рукой. В ладони Валериана остался чёрный дым, жирный, скользкий, как водоросли. — Очнись, Цезарь, Рим пал три тысячи лет назад, это тебя сделали для людей, а не людей для тебя.       — Меня тошнит от твоего яда, — ответил Валериан и брезгливо вытер пальцы. Теперь он отчасти понимал привязанность отца к Элохиму — ИИ был приятен, предупредителен, а змея в молоке оставалась змеёй, даже если в молоко был налит мёд.       Госпожа Фрейе отошла на шаг, осмотрела его внешний вид и осталась довольна — воротничок был застёгнут идеально, волосы уложены в намеренном лёгком беспорядке.       — Что я скажу тебе, Цезарь? Терпи. Никто, кроме меня, не даст оценку твоим действиям. Всё, пора, — она открыла дверь и пропустила Валериана вперёд.       Светлый, украшенный мозаикой коридор казался бесконечным — они всё шли и шли, слух обострился до предела звонко, чётко был слышен стук каблуков, шелест ткани, шум крови в висках, однотонный гул толпы, проникающий сквозь стены. У дверей, ведущих в зал ожидания, стояла валькирия палатина. При виде императора она ударила кулаком по нагруднику экзокостюма. Звук соприкосновения железа с железом грохнул сильнее набата.       — Respice post te. Hominem te memento, — сказала госпожа Фрейе за его спиной.       Механическая змея.       Зал ожидания оказался небольшой комнатой для персонала. Здесь стояли две лавки с высокими спинками, столик и панель управления ИР-проектором — по экрану плавали формулы и анимированные слайды: прошлый раз дом Солнца использовали для научной конференции.       Шелл вместе с господином Маре был уже там. Он негромко переговаривался со стариком, скалил зубы; господин проконсул оставался доброжелателен и невозмутим, все копья Воли Солнца ломались об его древнюю морщинистую броню — Шелл был не первой направляющей деталью, которую старик видел. И которую пережил.       Рядом с Шеллом стоял в экзокостюме гвардии палатина… Уту. Это была его небрежно заплетённая коса, его нос с горбинкой, его белое лицо. Валериан от неожиданности запнулся, «Уту» поймал его за плечо и распахнул невероятно синие, изумительные глаза.       — Благодарю, госпожа Кветзаль, — сказал Валериан, поморщившись от кошмарной вибрации пси-блока. Валькирия робко кивнула и, словно опомнившись, отдёрнула руку.       Наблюдая за Каррой, Валериан в полной мере понял формулировку «полностью идентичные» — две части проекта «Шамаш» были абсолютно одинаковые. Даже не соприкасаясь друг с другом, они повторялись во всём — в движениях, в мимике, в интонациях, в предпочтениях. У Карры была такая же скорбная складка у рта, те же жесты, та же неправильно заломленная бровь. Она и говорила так же — короткими рублеными фразами, думала над ответами, словно копалась в себе, что-то искала в бездне и не могла найти. Ей осталось только спросить: «как это, Лер, я не понимаю?», и ткнуть император пальцем в плечо.       Но это всё равно был не Уту.       Валериан упал на скамью рядом с Шеллом, хлопнул его по плечу, выражая поддержку. Господин Крамер лениво, тягуче развернулся, улыбнулся сладко-сладко, как госпожа Фрейе в гневе.       — Привет, Вэл. Или тебя уже пора называть Цезарем?       — Для тебя я сделаю исключение, — милостиво ответил Валериан. — Можешь называть меня как тебе угодно.       — О, это признание? Я, конечно, ждал его в других обстоятельствах, — Шелл положил руку ему на колено, несильно сжал пальцы, определяя границы. Его не смущало присутствие валькирий и господина проконсула — он щупал Валериана, как долгожданное приобретение, как свою самую лучшую вещь. — Но мне хватит и этого. Теперь никто не имеет права что-либо тебе запрещать, верно?       И подмигнул.       Господин Крамер не готовился к церемонии. Он густо накрасил глаза чёрной краской, собрал волосы на затылке в неряшливый пучок и закрепил его стержнем, даже не заколкой. Это была его обычная небрежность — Шелл прекрасно знал, что всегда выглядит одинаково: как порнографическая картинка. И ему безумно нравилось ею быть. Он жрал вожделение и эмоции, как Уту употреблял таблетки — бесконтрольно и бессистемно, и Цезарь тоже был источником его питания, блокатором побочных эффектов синхрона.       Пси-фон за спиной стал плотнее. Валериан не выдержал, оглянулся. Госпожа Фрейе хищно рассматривала Шелла, измеряя его своей эффективностью.       — Так, — сказала она и включила сорочий комм. Ничего серьёзного, для действительно серьёзного валькирия использовала бы прямую связь интерфейс-интерфейс. — Летиция, что у нас с Крамером? Мне не нравятся линии вероятности. Час до церемонии, не успеем. Не стоит, Летиция, благодарю. Я передам ей сама, — и попросила: — Цезарь, подойди.       — Что у вас? — негромко спросил Валериан. Он был благодарен валькирии за своевременное спасение — прикосновения Шелла после Уту казались отвратительными, холодными, как речная грязь, хотя тело реагировало на них, как и положено телу здорового человека — Шелл, в отличие от Уту, умел делать хорошо, а не больно.       И при этом он тоже был чудовищем, таким же драконом.       — У нас, кажется, не дотянули Крамера. Скачет эмоциональный фон, — озабоченно пробормотала госпожа Фрейе. — Я думала, проблемы будут с Уту, но ты погляди, Цезарь, он ест свою кукурузу и плевать на всё хотел.       Она указала на экран. Валериан проследил за её движением — изображение на полотне сменилось трансляцией с камер дронов. В третьем зрительском ряду он разглядел Серафимовича и Милану: господин адмирал и валькирия беседовали, склонив друг к другу головы. Коса госпожи Миланы лежала на руке Серафимовича, и господин адмирал задумчиво перебирал в пальцах неровно обрезанную кисточку. Люди рядом таращились на них во все глаза, мальчик в верхнем ряду осторожно потрогал плечо валькирии — Милана, повернувшись, пожала ему ладошку, и мальчик запрыгал от радости.       От трибун дрон сместился к тоннелям, ведущим из амфитеатра на площадь. В одном из них Уту быстро объедал початок. За его спиной Фриде в боевом доспехе, держа на согнутой руке шлем с антеннами-крыльями, тоже грызла кукурузу. Оба они выглядели очень довольными, как будто ради варёной кукурузы тут и собрались. И ни валькирия, ни Уту не обращали внимания на взгляды, которыми их пожирали с трибун — как ту самую кукурузу.       Шелл жадно впился взглядом в экран, облизнул нижнюю губу. Карра шмыгнула носом — прямо как Уту.       — Не представляю, что сказал бы Цезарь, увидев это, — заметил господин Маре.       — Ничего, — ответил Валериан. — Он всё знал.       Церемония вознесения была расписана отцом давно — он смоделировал её, когда получил первый отчёт полицейского департамента. Ему доложили только о разбитом информчипе, а император уже знал, кого нашли полицейские и что его лучшая деталь займёт место, которое ей приготовили. Он не сомневался, что Уту вернут в человеческое общество, используя для этого все средства. Более того, отец выделил на его реабилитацию сумму, равную годовому бюджету крупной промышленной колонии: разработки лекарств, имплантатов и нейроинтерфейса под сто процентов обошлись Империи в миллионы кредитов, но это было уже не личное желание Цезаря, а проявление эффективности. Направляющая деталь, безраздельное имущество человечества, стоила гораздо больше потраченных средств.       <Трансляция стандартная>       Беззвучно ушла в стену дверь. Первой появилась Фриде, внимательно осмотрела помещение, щуря глаз, и только потом посторонилась, впуская Уту. Госпожа Фрейе сделала заметку у себя в комме.       Уту Валериан знал слишком хорошо, может быть, даже лучше, чем себя. Он давно выучил все оттенки рыбьей маски — у неё на самом деле было много режимов.       Так вот, сейчас Уту о чём-то думал.       — Уту! — воскликнула Карра, протянула руки, будто хотела его обнять.       — Здравствуйте, госпожа Кветзаль, — сказал Уту равнодушно и прошёл мимо. Валериана он и вовсе будто не заметил, но такое в моменты размышлений с ним случалось.       — Уту, стой, — зашептала Карра быстро, схватила его за рукав кителя. Уту повернул голову, рассматривая сестру из-под ресниц, и ему было неинтересно, что она скажет. — Я ведь не знала и ты не знал.       — Отъебись, пожалуйста, — сказал Уту, и маска на его лице лопнула, разлетелась осколками. Из-под маски вырвалась осязаемая густая злоба, почти что ненависть. Валериана ошпарило этой злобой, Карра отшатнулась, закрылась ладонью. Шелл засмеялся.       — Достаточно, — мягко произнесла госпожа Фрейе, сделала какой-то знак рукой. Карра шагнула за спину Шелла, Фриде увела Уту в другой край комнаты, Валериан подобрался, проверил воротничок, застёжки на мундире.       — Вы, кажется, решили, что у нас сегодня выступление бродячего цирка? — продолжила валькирия. — Так вот, вы решили неверно. Госпожа Кветзаль, госпожа Нагель — заслуженное наказание вы примете после церемонии, господин Кветзаль, господин Крамер — занесение со списанием.       Фриде и Карра обменялись быстрыми взглядами и опустили головы, валькирии-сенатрикс, железные королевы, выглядели, как нашкодившие школьницы. Шелл обиженно скривился. Уту было плевать — он закрыл глаза и перекатывался с носка на пятку, пока ИИ не объявил о готовности.       В этот момент что-то у него внутри переключилось — глаза открыло уже чудовище, безразличное, холодно-надменное, с кривой, парализованной улыбкой на половину рта. Ещё мгновение назад его и Карру можно было перепутать, теперь уже — нет. Валькирия Шелла была человеком, её переломанное отражение — монстром.       Такой Уту госпожу Фрейе устроил, ведь она сделала всё, чтобы он не стал госпожой Салем.       — Себастиан, вы готовы?       — Вы оскорбляете меня сомнениями, госпожа, — с достоинством ответил старик, протянул руку, чтобы валькирия помогла ему подняться: старый синтетик, верный друг проконсула остался в граве, потому что не был предусмотрен церемониальными протоколами.       Госпожа Фрейе осторожно сжала хрупкую старческую лапку, в которой вместо костей осталось одно только маркированное железо, потянула её на себя, и господин Маре легко вскочил на ноги.       Он проводил церемонию в отсутствие вознесённого императора. Старик пересёк круг амфитеатра, поднялся по ступеням к трибуне под гром аплодисментов и раскланялся с залом, словно каждый, кто присутствовал сейчас в доме Солнца, был его добрым другом.       — Рад приветствовать вас, граждане Империи, возлюбленные дети Солнца, — скрипучим, но безупречно поставленным голосом произнёс господин губернатор. Инфодроны закружили над его головой, передавая трансляцию в сеть. Зал как по команде умолк, ни звука, ни шороха не доносилось от зрительских мест, старик тоже выдержал паузу, и его персональный энергоконтур ощетинился десятками лучей. Публика, не сдержав восторга, ахнула. — Наша сегодняшняя встреча — ещё один шаг в великое будущее. Мы стали свидетелями перемен, подобных которым не случалось от эпохи возвышения Солнца, и это благие перемены. Такого не видели до нас и не увидят после, мы первопроходцы, первые колонисты, только вместо Сириуса под нашими ногами расстилается максимальная эффективность.       «Вот шпарит», — раздался еле-еле слышный шёпот. Это Уту делился впечатлениями с Фриде. Шелл смотрел куда-то в одну точку. Янтарные глаза потускнели, словно их занесло пылью, а старик продолжал говорить, скрип его голоса завораживал, вселял уверенность, заставлял человеческие лица светиться гордостью и превосходством.       — …Многое нами сделано и будет сделано ещё больше. Только благодаря вам, гражданам Империи, всем без исключения, сегодня мы встречаем новый рассвет, новую великую эпоху…       — Запускайте, — сказала кому-то госпожа Фрейе.       Лампы погасли. Зал погрузился во тьму, ослепительно сиял лишь круг бело-золотого света у подножия ведущей к трибуне лестницы, будто солнечный диск в пустоте. Господин Маре остался в темноте, на ступенях. Он называл имена, индекс, синхронизацию, и зал вместе с его словами восхищённо замирал и выдыхал. Залу вторила площадь, где в небе были растянуты экраны — ликующие крики сотрясали мощные стены. Проконсул представлял всех по очереди — сначала вышло гражданское направление, будущие кураторы колоний и крупных транспортных узлов, — давал им знаки отличия: нашивки, значки, броши, и публика каждую милость Солнца встречала аплодисментами. Когда закончились гражданские нашивки, старик взмахом руки велел всем замолчать. Его жест был подобен взмаху клинка — стремительный, неразличимый, безжалостный. За две сотни циклов старик отточил до совершенства это короткое движение — и вновь никто не посмел его ослушаться. Господину проконсулу даже не понадобился модуль F8, он так давно врос в систему, что стал модулем сам.       — Абсолютная Воля Солнца. Эф-восемь-ноль-ноль. Цезарь.       Задрожали колени, сердце прыгнуло от горла к пяткам. Валериан не мог сделать ни шага — так ему стало страшно.       — Иди, — беззвучно, одними губами сказала госпожа Фрейе, подтолкнула его в спину, и Валериан вышел к свету, как на лобное место. Он будто бы стоял тут один, но тьма облизывала его тысячами глаз, с жадным обожанием и восторгом протекала под лоскут псевдокожи, под одежду, рвала его, обнажённого, на куски. Детали пировали своим центральным процессором, наматывали его провода на пальцы.       Империя тебя сожрёт, сказала Цезари Амария. Так оно и было. Империя уже вкусила его плоти, причастилась кровью, будто вином.       Повторяй за мной, сказала госпожа Фрейе. Сомнение — недопустимая уязвимость. Страх — слабость. Не ошибись.       И Валериан повторял заученные слова, глядя в сердце тьмы.       Это долг — твой и мой, сказала Цезари Амария. Через отца императрица обращалась к нему. Она знала всё, что с ним случится, потому что уже прошла этой дорогой, и Империя намотала её на шестерёнки.       Господин Маре взял венец, поднял его, чтобы всем было видно, Валериан преклонил колено, и золото конца мира коснулось его головы.       — Мой Цезарь, — благоговейно сказал старик.       — Мой Цезарь, — повторила тьма.       И с их словами пришло необъяснимое чувство свободы, словно лопнули оковы — это были сняты последние ограничения. Валериан больше не чувствовал веса золотого венца, потому что уже знал тяжесть дарованной ему власти. Все они — его власть. Его ответственность.       Топливо.       Валериан ударил себя кулаком по груди, и люди в едином порыве ответили ему тем же. Император тонул в их обожании, оно было таким естественным, таким правильным, что он на миг потерял контроль — всего на миг, который стал тысячей лет.       Окончательная регистрация.       После Валериана была очередь Шелла. Госпожа Фрейе беспокоилась напрасно — Шелл сделал всё так, как расписал в модели отец. Он был безупречен, идеален, невероятен, в нём не было неуклюжести Уту, его страхов и уязвимостей, изуродованных глаз и нестандартной генной карты — поистине лучшая деталь Цезаря. Комитет пропаганды в ту же секунду запросил серию голоснимков с его лицом для агитплакатов, и госпожа Фрейе охотно им дала разрешение.       — Эф-восемь-ноль-два.       Добавочный д.       Уту тоже боялся, но смело шагнул из темноты в освещённый круг. Свет стремительной полосой пробежал по нашивкам, вспыхнул на вышитых золотых листьях на воротнике и втёк в бездну космических провалов на лице. Тьма сделала один длинный вдох и застыла. Тьма знала Уту, видела его на снимках и записях в сети и ждала. Ждала того, кто уже защитил её, и кто сделает это снова, если так повелит Солнце.       — Господин Кветзаль, — обратился к нему старик. Уту не пошевелился — в круге света он превратился в монумент. Грань между его белым лицом и чёрной парадной формой была ровная и чёткая, как между правильно и неправильно. Хорошо и плохо.       Добро и зло. Набор звуков, в которых железный бог не находил смысла.       В Уту невозможно увидеть божественное, потому что это его обычное состояние.       — Сомнение — недопустимая уязвимость. У меня нет уязвимостей. Страх — слабость. У меня нет слабостей. Я — Воля Солнца. Каждая моя мысль — о возвышении человечества, каждое моё деяние — во благо человечества, — Уту наклонил голову, исподлобья глядя на господина Маре, и свет полился обратно — из бездны на листья, с листьев на нашивки, с нашивок — на свежий бинт, виднеющийся под манжетой: ещё не зажили швы после обновления имплантатов. — Всё, что будет мною совершено, принесёт свет. Ave Sol Invictus.       Он ударил кулаком по груди и опустился на одно колено. Господин Маре двумя руками извлёк венец из контейера — Валериан видел мелкую дрожь его пальцев; дрожь бисером рассыпалась по искусно вырезанным желобкам, разбилась дождевыми каплями о переплетение ветвей, — и возложил золото конца мира на голову Уту.       Присвоен окончательный индекс. Индекс не подлежит изменению до полного завершения функционирования. Регистрация.       — Можете встать, господин Кветзаль, — разрешил старик. Уту поднялся, протянул руку и осторожно потрогал лицо господина проконсула, словно изучал его морщины и незаметные белые шрамы на стыках имплантатов.       Где-то за кругом ослепительного света тысячами голосов взревела тьма. Уту вздрогнул — слишком заметно.       Этого не было в изначальной модели церемонии — в ней отец наслаждался экзотикой, а не безумием. В реальности Валериана Воля Солнца, та самая прекрасная деталь в золотом венце стремительно дестабилизировалась от переизбытка эмоций, и старик Маре не знал, как остановить этот процесс.       Он никогда не сражался с драконом, ибо дракон всегда был на его стороне.       — Господин Кветзаль?       Уту искривил рот в виноватой улыбке.       — Простите. Мне стало любопытно.       — Вот и всё, — сказал Шелл. Ни тихо, ни громко. Его лицо осталось неподвижно-пыльным. — Теперь можно с ним не возиться, Вэл.       — Блядь, — пробормотала Фрейе. Брань из её уст Валериан слышал первый раз. — Карра!.. Освещение! Выключить освещение!       Империя не должна знать о поломках главной детали.       Госпожа Кветзаль обхватила ладонью лицо Шелла — осторожно, чтобы не поранить, но в то же время крепко, чтобы он не успел произнести ни звука.       Шелл пошатнулся, обведённый чёрной краской янтарь вспыхнул злым огнём. Но перед тем, как холодная железная лапа смяла его губы, он успел сказать:       — Мусор.       И оскалился.       Глаза Уту стали огромными дырами в маске. Он прижал руку к груди, попятился. Валериан понял, что сейчас произойдёт, слетел по ступеням вниз, но не успел — Уту бросился в темноту, как в воду, и пропал.       Следом погас прожектор. Совсем рядом колыхалась тьма, она была сыта и довольна, ей дали щит, меч и сердце, а всё происходящее казалось ей частью представления.       Всё же не каждый цикл возносится император.       «В техническом коридоре, — пришло сообщение. Это прима-сенатрикс подсказала Валериану направление. — Быстрее, Цезарь».       Император нашёл Уту в самом дальнем, в самом тёмном углу. Он сидел, свернувшись в клубок, и раскачивался из стороны в сторону, золотой венец валялся рядом, как ненужный металлолом. Валериан осторожно приблизился — Уту вскинулся, услышав его шаги, посмотрел перед собой пустым взглядом и отполз дальше.       — Уходи. Уходи, — зло, хрипло, невнятно выговорил он. — Ты ненастоящий. Это я настоящий. Ты больше ничего мне не испортишь. Я не мусор. Не мусор.       Валериан растерянно огляделся, похлопал себя по карманам, словно рассчитывал найти там лекарства. Лекарств для Уту у него с собой не было.       — Уту. Главное, успокойся. Всё хорошо.       Валериан сделал осторожный шаг. Уту не шарахнулся, снова спрятал лицо в коленях.       — Лер, хватит. Зачем? Я нормальный. Нормальный, слышишь?       — Абсолютно, — подтвердил Валериан, подскочил к нему в два прыжка, пока Уту не передумал.       — НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ!       И сжался ещё крепче. Валериан сел рядом, привалился к стене и вытянул ноги. Слабого человека от Цезаря Империи Солнца отделяли три стандартных минуты. Три минуты назад он вознёсся и тем самым подтвердил, что его приказы будут отныне изъявлять волю Солнца. Спустя три минуты он сидел на полу технического коридора и использовал императорский венец как гироскоп — золотые листья оказались превосходными стабилизаторами.       Уту молчал. Валериан тоже — он не знал, что ему нужно сказать, и боялся сделать ещё хуже.       — Ты хотел от меня отказаться, Лер, — Уту нарушил молчание первым.       — Кто тебе это сказал? — откликнулся Валериан.       — Шелли.       — Когда?       — Сейчас.       — Он делает это нарочно.       — Да я знаю, знаю, но он сомневался во мне.       Логические цепочки, сгенерированные изломанным разумом, Валериан перестал понимать практически сразу — хаос вытекал из Уту, как топливо из резервуара, собирался вокруг в бездонные лужи.       — Я от тебя не откажусь, не верь тому, кто будет говорить тебе обратное. Особенно Шеллу.       — Я знаю.       — Тогда почему?       Уту рвано вздохнул.       — Ничего не могу с собой сделать.       Так тоже будет всегда. Бороться с этим бессмысленно. Единственный рабочий способ — сбросить процессы и переназначить цель. Валериан в совершенстве овладел навыками управления последним императорским доводом. Это, в целом, было очень просто: Уту ожидаемо идеален, если правильно с ним обращаться.       — Поедем в парк? — предложил Валериан как ни в чём не бывало.       Уту закивал, не поднимая головы.       — Потом посмотрим кино про яйцеголовых. Любое. Хочешь?       — Хочу, — глухо сказал Уту в пол.       — Тогда идём.       Валериан поднялся, дал ему руку. Уту не глядя нащупал его пальцы, вцепился в них и встал.       — Сначала мне нужно в аптечный пункт, — сообщил он, пока Валериан уверенно вёл их к запасному выходу — так было легче ускользнуть незамеченными.       На самом деле из системы нельзя было ускользнуть — никак. За ними следили, записывали каждый шаг, архивировали каждую мысль, чтобы использовать её, как вакцину от возможной ереси. Всё было взаимосвязано и переплетено Получается, они не сбежали, а покинули церемонию, получив на это разрешение — госпожа Фрейе прислала сообщение:       «У тебя есть два часа, мой Цезарь. Потом я отправлю борт по координатам».       Что же, господину проконсулу придётся и дальше отдуваться на церемонии вместо императора. Валериан понимал, что это безответственно, неэффективно, но Уту был равнозначен Империи, и прима-сенатрикс с этим согласилась.       В городе хорошо был слышен шум праздника — музыка, возгласы, овации, скрипучий голос господина губернатора; обычно оживлённые улицы будто вымерли. Кто не попал на площадь, смотрел церемонию в сети: нагрузка на энергоузлы в течение часа выросла на двадцать процентов.       Мимо них пронеслась стая подростков. Они размахивали позолоченными аквилами, фальшиво горланили песню Ми-Леди. В обычный день их бы отловил первый же патруль, чтобы выписать штраф, но сегодня был необычный день — полицейский грав прошёл прямо над их головами и торжественно посигналил. Подростки проводили патруль отчаянными воплями и лесом рук.       Среди стаи Валериан заметил Торая — внук господина Маре жил с матерью и отцом в комплексе рядом с рельс-станцией, потому встречи с ним в парке или вагоне, или вот так, на улице, не были редкостью.       Торай вырос, вытянулся, всё больше напоминая молодого господина Маре — он когда-то был очень красив, направляющая деталь Империи, господин проконсул сектора Солар, но его старых снимков в сети не осталось. Они остались только в компьютере отца, и потому сходство было очевидным только Валериану.       Прекрасной деталью станет Торай, когда придёт его время стать частью бога.       Подростки резко остановились, замерли перед аптечным пунктом. Кто-то пихнул в спину Торая, мальчишка огрызнулся, повернул голову и совсем по-детски распахнул глаза, заметив Уту.       Уту смотрел на них исподлобья. Он так смотрел на Тита и на Воля — как на бабочек с оторванными крыльями.       Полетят?       — Уту? — позвал Валериан.       Стая толкнула Торая под ноги Уту и отступила. Мальчишка выпрямился, отряхнулся. Он наверняка собирался извиниться и быстро слинять. И замер — сегмент ф8 проткнул его, словно иглой, пригвоздил к земле.       Нет, не полетят.       Уту протянул руку, дотронулся до лица Торая, пальцами прочертил линии, где у мальчика будут шрамы на стыках имплантатов.       Не сейчас.       Когда-то потом.       — У тебя нет разрешения на активацию. Уту!       Торай восторженно, порывисто прижал его ладонь к своей щеке. Уту склонил голову к плечу, улыбнулся, как Мадонна на картине.       Я не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал, сказал отец.       Да он просто втрескался, звонко крикнули мальчишки в вагоне.       Теперь Валериан понял, что имел в виду Цезарь. Уту нельзя было оставлять с обычными людьми, он только выглядел нормальным — внутри у него всё работало по случайным алгоритмам, обработать которые Империя не сможет никогда.       И любовь для него — нейросинтетика.       У проекта не должно быть ничего человеческого.       — Уту! — заорал Валериан, не обращая внимания на испуг детской стайки. — Хватит!       Власть направляющей детали и власть императора вошли в прямой контакт по всей площади соприкосновения. Это была уже настоящая, завершённая Воля Солнца — справиться с такой было бы нелегко даже отцу.       Валериан схватил его за плечо, замахнулся — и ясно увидел, как Уту недоверчиво прижимает руки к лицу, хлюпает носом.       И говорит, надменно, по-рыбьи чеканя слова:       — Отойди от меня. Ва-ле-ри-ан.       Всё.       Взаимодействие завершено.       Валериан вытолкнул Торая, обнял Уту, прижал к груди. Нет. Нет. Н Е Т       — Я здесь, Утка. Успокойся.       Уту по-настоящему всхлипнул, потёрся щекой о его плечо. Золотой венец сполз на ухо, и всем было плевать, выглядит ли он Волей Солнца или полным браком.       — Лер? Прости, я не хотел. Не хотел, правда. Оно само. Я запишусь на коррекцию завтра. Ты не перестал меня любить, Лер?       — Дай руку.       Уту протянул ему запястье, даже не спросив, зачем. И Валериан подал запрос в административный центр на предварительную регистрацию акта гражданского состояния — Уту внимательно смотрел на пропитавшийся кровью бинт, влажно моргал, не понимая, что происходит.       Торай пришёл в себя, испуганно огляделся и бросился прочь. Приятели побежали за ним.       — Спасибо, Лер, — Уту вывернулся из объятий, потыкал синтезатор, выбрал на табло дозировку, и в руку ему упала пластина таблеток. Валериан опасался, что он употребит упаковку целиком, но Уту съел всего три — на одну больше, чем нужно, а остальное убрал в карман.       — Лер. Лер-Лер, я готов. Вези меня отсюда.       — Куда ты хочешь? К пирамидам?       — Нет. Не хочу пирамиды. Серенгети, — неуверенно ответил Уту. Валериан не понял, какие демоны потянули его в восточно-африканский сектор, но не стал возражать. Ему тоже не доводилось там бывать, хотя заповедник был куда ближе, чем каньоны метрополии-дубль.       Прежняя территория Серенгети сократилась вдвое — техногенное кольцо естественных природных процессов и активной застройки в две тысячи шестьсот сорок девятом готово было полностью поглотить природный парк. Цезари Джерико при всех её блистающих достоинствах думала только о прогрессе, сохранением объектов культурного наследия и природных зон занимались императоры уже после неё.       Они так и загрузились в межконтинентальный лайнер — Уту в расстёгнутом парадном мундире с адмиральскими погонами и золотым венцом под мышкой и уже вознесённый император.       Настоящий.       Валериан сделал всё правильно, только не учёл одного — реакции. На борту началось нездоровое волнение, давешняя тьма снова посмотрела на него, но теперь у неё были разные цвета: зелёные, синие, голубые, тёмные, золотые. Люди протягивали руки, чтобы прикоснуться к Цезарю, трогали Уту за волосы — он держался, терпел, только кривился, когда ему делали больно. Конечно, никто не хотел делать ему больно, и Уту не хотел делать больно им, но у него и боли были особые отношения.       Тихое преклонение с каждой секундой набирало силу, грозило погрести их под собой, как горный обвал, и Валериан не удержался, применил сегмент абсолютной власти по назначению, сейчас ему не нужны были подтверждения и разрешения для активации, он сам решал, кому и как следует использовать волю Солнца.       Власть хлынула, как вода через плотину, снося ограничения и барьеры, её тяжесть пьянила, император захлёбывался ею и не мог остановиться. Это не имело ничего общего с попытками Уту подчинить себе Торая — у власти центрального процессора не было границ. Пожелай Валериан, его мысль бы объяла всю Империю, пронеслась по проводам, вошла в каждую автономную сеть и повернула железного бога туда, куда смотрят глаза Цезаря.       Люди заняли свои места, подчиняясь сегменту, Валериан сел в кресло, рядом с ним плюхнулся Уту, впечатал подошвы ботинок в спинку кресла перед собой, расплылся по сиденью. ИИ объявил о взлёте, в салоне грохнул имперский гимн.       — Зачем, Лер? — Уту выглянул в проём между рядами и укусил ноготь на большом пальце.       — Потому что тебе не нравится быть порнографической картинкой.       Уту втянулся обратно, откинулся на спинку кресла, но палец изо рта так и не вытащил.       — Знаешь, это мне тоже не нравится, — наконец сказал он. — Цезарь никогда не использовал модуль, даже когда я с ним спорил, да.       — Ты даёшь оценку моим действиям? — нежно спросил Валериан, глядя на Уту сверху вниз. Никому не было позволено сомневаться в центральном процессоре. Особенно его личной вещи, и не столь важно, какое место она занимала в системе.       Они все — детали. Направление задаёт император, им остаётся подчиняться.       Интерфейс завибрировал, отправил отложенный импульс — раскалённая волна ударила в голову, очищая разум. Сработало напоминание, которое Валериан выставил, следуя заметкам отца. Власть — инструмент, не цель и не результат. Слишком легко пасть, вдыхая её дурман.       — Даю, — бесстрашно отозвался Уту. — Ты сейчас делаешь хуйню, Лер.       — Ты тоже.       Уту отвернулся, сложил руки на груди.       Валериан, привлёк его к себе, но Уту не смягчился, не изменил позу, так и сидел, зажатый, напряжённый, отгородившись от внешнего мира крестом рук. Даже в сафари-граве, который они арендовали на полтора часа, он не произнёс ни слова, и они могли бы поссориться, как обычные люди, такое рано или поздно случалось у каждой пары, и почти поссорились, если бы не львы. Уту почему-то очень приободрился при виде львов, ткнул пальцем в стекло сафари-грава.       — Смотри, Лер. Львята!       Отдыхающий в густой траве прайд с презрением игнорировал зависшую недалеко от них летающую машину — львы наверняка видели все модели гравов не один десяток раз и выучили их как курсанты Академии.       И ещё львам было всё равно на Цезаря и его проект.       — Такие маленькие, — прошептал Уту. — Лер, ты только глянь, вон тот — у него лист на жопе! Подумать только — лист!       И засмеялся.       На львах они простили друг другу все обиды — Уту залез к Валериану на колени, трепетно касался губами лица, целовал щёки, лоб, подбородок, гладил волосы, император в ответ целовал его в уголки рта, и Уту обмяк, растёкся безвольной лужей — ему перестали быть интересны львы, остророгие пугливые антилопы, бросившиеся врассыпную, когда грав прошёл над блестящей гладью реки, парящий в расчерченном небе стервятник, «День Гнева», Империя и золотой венец который он бросил на заднее сиденье. Ему был интересен только Валериан.       Никто не любил императора больше, чем его деталь. Никого император не любил больше, чем свою деталь.       Солнце упало за линию горизонта слишком неожиданно, слишком быстро, рыжая полоса протянулась по краю почерневшей саванны, рассеиваясь в атмосфере, перетекая в густую синеву. Уту зевнул, закрывая рот тыльной стороной ладони. Он устал — для протезов это была работа на пределе возможностей. Валериан тоже устал. Тащить всю Империю оказалось легче, чем выдержать единственный день Вознесения с его безумными отклонениями.       Госпожа Фрейе отправила за ними императорский гравилёт на автопилоте, но не через два часа, а практически ночью. И так же на автопилоте машина пошла обратно — управлять ею Валериан не захотел. Он чесал Уту за ухом, и Уту зевал, лёжа на нём как на перине.       Метрополия-один блестела праздничными огнями, замешивала стеклянное небо лучами прожекторов. На комплекс ЦКБ уже поместили профиль Шелла в золотом венце — это было воистину потрясающее зрелище: ослепительный нимб со множеством лучей сиял ярче солнца, голографическое золото делало больно глазам. Шелл на плакате прижимал к сердцу раскрытую ладонь — его жест предназначался всем, но только не императору.       Уту вышел из грава, трогая подошвой ботинка землю у подножки. И всё равно споткнулся, потому что не смотрел под ноги. Дома он отказался от всех любимых вещей — не стал тискать собаку и сову, не захотел расчёсываться перед сном, — позволил себя раздеть, напился воды из крана и упал лицом на постель.       — Поешь? — предложил Валериан, сунул ему под нос брикет, который предупредительно передал синтетик Джейтри. Уту недовольно отвернулся.       — Нхч.       — А фильм?       — Нхч. Спть, Лер. Звтр псмтрм.       Валериан сжевал кусок брикета и отложил его — чувство голода было полностью замещено невероятной усталостью. Он тоже едва нашёл в себе силы умыться, на одежду его не хватило: он лёг, побросав всё в хаос Уту. Хуже не стало ни ему, ни Уту, ни хаосу. Империя тем более не заметила такой мелочи.       Обняв Уту, Валериан зарылся лицом в его пахнущие земляникой, антисептиком и всем чем можно волосы, закрыл глаза, и такое необъяснимое умиротворение снизошло на него, что на ресницах повисла непрошеная слеза, скатилась по щеке и впиталась в подушку. Он, наверное, тоже был где-то сломан, и его целостность зависела только от наличия нужной детали — иначе не объяснить эту глупую реакцию тела.       Изменившись, всё осталось прежним. Уту был Уту, какую бы маску он ни надел, какую бы шкуру ни накинул.       Если у слова «гармония» мог быть однозначный смысл, то это был именно он.       «Предварительная регистрация одобрена. Требуется подтверждение второй стороны».       — Кму там, блдь, — неразборчиво пробормотал Уту, уткнулся в стену. — Нхй.       И задрых.       Под утро ему приснился нехороший сон: для него не было причин, просто Уту часто снились плохие сны. Они различались только уровнем воздействия.       — Сдайте на пять по иксу, — неестественно ровно сказал Уту. Валериан поморгал тяжёлыми спросонья веками, пытаясь сообразить, что случилось. — На пять. Никаких потерь быть не должно. Ноль. — Уту вскинул руку со скрюченными пальцами — в темноте она была похожа на когтистую воронью лапу. — НОЛЬ!       Он повернулся к Валериану лицом, провёл вороньей лапой по его груди, добираясь до горла. Взвизгнул Каси, спрыгнул с кровати и куда-то удрал.       Глаза Уту были открыты — врата бездны. Ни понимания, ни разума, полная пустота.       Для плохих снов Валериан держал инъектор с дозой успокоительного. Доза была рассчитана врачом — треть ампулы после коррекционной процедуры, половина после приёма таблеток и полная при угрозе дестабилизации.       Валериан отвёл в сторону окаменевшую, негнущуюся руку, нащупал инъектор, щурясь, посмотрел индикатор — половина ампулы. То, что нужно. Он прижал жерло инъектора к обнажённому плечу Уту. Щёлкнула игла, использованная ампула выпала из дозатора в ладонь. Уту не проснулся — расслабленно выдохнул приоткрытым ртом, перекатился на другой бок, запутался в одеяле, вытянул голую ногу, накрыл голову подушкой, вытолкал Валериана на край кровати и в заключение громко чихнул.       Его кошмары работали не хуже стимуляторов: Валериан поморгал, понимая, что больше не уснёт, взял коробку с пластырями, антисептик для обработки разъёмов, запустил синхронизацию с планетарными серверами.       Время — четыре часа восемь минут, в отдельных районах евразийской агломерации запланирован дождь, всем желающим рекомендуется скорректировать маршрут передвижения.             Межсистемные перелёты открыты без ограничений, метрополия-один приветствует прибывших граждан, первичная регистрация проводится во всех терминалах космического порта. Напоминаем, что уровень доступа к инфраструктуре метрополии не зависит от места постоянной регистрации. Ave Sol Invictus. Запись в госпиталь ВКФ проводится согласно очереди. Исключение: борт 451-08, через сорок семь минут прибывает к четвёртой секции. Причина — угроза жизни, отторжение первичного интерфейса. По результатам будет проведена служебная проверка.       Запрос на обработку: протокол расширения и экспансии, код 80030-108-90, колония Скайя, пятьдесят тысяч кредитов — три секции орбитальных батарей, пси-сканер, экспериментальный образец. Подтвердить\отменить.       Запрос на обработку: протокол безопасности, код >ноль       метрополия-три, замена…       Потеря пакетов по беспроводной линии. Повторный запрос на обработку. >ноль >ноль       И ещё миллионы таких же сообщений. Рутина.       Валериан положил пластыри и антисептик на край раковины, смочил зубную щётку и опустил её в порошок. Пискнуло звуковое оповещение — Гелиос вывел на отражающую панель изображение госпожи Фрейе.       Она связалась с императором из лаборатории — на плечи прима-сенатрикс был наброшен белый халат, визуальное подтверждение её причастия к собранному из частиц миру, идеальному конструктору, который люди меняли согласно своему «хорошо».       — Спишь, Цезарь? — Валериан с зубной щёткой во рту выразительно посмотрел на проекцию. Валькирия не смутилась. — Замечательно, теперь не время спать. У меня новости.       Дурные. Хорошие новости были результатом безупречной работы системы — они могли подождать.       — Что у нас?       За спиной прима-сенатрикс мелькали учёные и валькирии, они все были одеты в белые халаты и комбезы. Пока император спал, гигантский муравейник продолжал работу.       — Пластинка была извлечена искусственно, — сказала госпожа Фрейе. — На месте среза обнаружены фрагменты Эвы.       Она отключилась, а Валериан вернулся в комнату, достал новую ампулу и снова щёлкнул спусковым крючком инъектора, разбавляя кровь успокоительным. Дурные новости нужно принимать с холодной головой.       Когда лекарство подействовало, он вышел в коридор, тихо закатил за собой дверь, чтобы не разбудить Уту.       Цезарь? — услужливо спросил Элохим.       — Найди мне все данные по пластинкам.       Подключение. Загрузка. Воспроизведение.       Мы направляем в космос это послание. Оно, вероятно, выживет в течение миллиарда лет нашего будущего, когда наша цивилизация изменится и полностью изменит лик Земли… Если какая-либо цивилизация перехватит «Вояджер» и сможет понять смысл этого диска — вот наше послание.       Голоса далёких предков, невероятное культурное наследие человечества. Их и Цезаря разделяла тысяча лет — Валериан не понимал, что они говорят, автоматический переводчик переработал древнюю речь. Это была не неолатынь. Английский. Бестолковое наречие, как и все старые земные языки: проклятие вавилонской башни слишком долго довлело над людьми, лишая их единства и общей цели.       Это — подарок от маленького далёкого мира: наши звуки, наша наука, наши изображения, наша музыка, наши мысли и чувства. Мы пытаемся выжить в наше время, чтобы жить и в вашем. Мы надеемся, настанет день, когда будут решены проблемы, перед которыми мы стоим сегодня, и мы присоединимся к галактической цивилизации. Эти записи представляют наши надежды, нашу решимость и нашу добрую волю в этой Вселенной, огромной и внушающей благоговение.       Вселенная уже не внушала этому миру благоговение, она стала для него игрушкой, песочницей, испытательным полигоном. Ведьмы маленького мира лепили из неё статуэтки, и глина бездны Абзу была такой податливой в их руках.       — Соединись с аналитическим центром, — коротко бросил Валериан, прослушав запись. — Пусть рассчитают все варианты с учётом новой переменной и результаты передадут напрямую мне. Будем думать.       Он взял чистый стакан, поставил его в синтезатор. Страха не было. Было сожаление, разочарование в человечестве, во всех его путях.       Знания в умелых руках становятся страшным оружием, а глупые, наивные, беспомощные люди ради мечты о космосе сами дали ксеносам меч-пластинку, вывернули себя наизнанку, надеясь на милость чужаков, отдали им лучшее, что было на Земле.       И теперь людям придётся исправлять старые ошибки.       Сожги чужака, преврати в пустоту его планеты, вознеси на алтарь эффективность. Восславь Солнце.       На табло синтезатора появились настройки. Валериан постучал ногтем по корпусу и решительно нажал «очистка».       Императоры перерастают хроники Возвышения. И в конце концов начинают считать их истиной, последним лучом света в тёмном царстве. Галактическая цивилизация убила добрую волю маленького далёкого мира, и в её смерти была рождена новая воля.       Дальнейшие распоряжения?       Валериан налил в стакан простой кипяток, взял из медсекции таблетку. Теперь всё, что он сделает, должно принести человечеству благо.       — Через час разбуди господина Кветзаля. Мне понадобится его вычислительный модуль.